— Н-да-а, возможно. Похоже, Рэттери не слишком любили в семье, и, кажется, он ухлестывал за женой этого человека, Карфакса, которого мы сейчас увидим. Но имейте в виду, Кернс мог специально все это подчеркивать, чтобы перенести подозрение на кого-то другого.

— Не думаю, что «подчеркивал» уместное здесь слово. Он просто походя упоминал об этом.

— Ну, он же умный человек и не стал бы делать это слишком грубо.

— Но его замечания довольно легко проверить. Фактически у нас имеется достаточно свидетельств, что Рэттери был дьявольски жесток со своими домашними. Вместе со своей отвратительной матушкой он всех, кроме Лены Лаусон, превратил в безмолвных марионеток.

— Допускаю. Но вы полагаете, что он был отравлен своей женой? Или одним из слуг?

— Я ничего не полагаю, — несколько раздраженно сказал Найджел, — кроме того, что в своем дневнике Феликс отразил только голую правду о семействе Рэттери.

Остальной путь до гаража они шествовали в полном молчании. Улицы Сивернбриджа погрузились в полуденную дремоту; если бы его обитатели, болтавшие друг с другом в глубине своих живописных старинных и грязных переулков, знали о том, что проходящий мимо них с виду преуспевающий джентльмен на самом деле знаменитейший сыщик Скотленд-Ярда, они с легкостью скрыли бы свое любопытство. Даже когда Найджел Стрэнджвейс начал довольно громко напевать «Балладу об охоте», это не произвело сенсации — за исключением инспектора Блаунта, который болезненно поморщился и ускорил шаги. В отличие от Блаунта Сивернбридж привык к нестройным голосам, оглашавшим песнями его главные улицы, хотя обычно и не в столь ранний час: летом шарабан с путешественниками из Бирмингема каждый уик-энд поднимал такой шум, какого Сивернбридж не видал со времен войны Алой и Белой розы.

— Не прекратите ли вы этот ужас? — наконец не вытерпел Блаунт.

— Вы же не имеете в виду мое исполнение этой величайшей из баллад…

— Нет, именно это.

— Ну, не обращайте внимания. Осталось только пятьдесят восемь куплетов.

— Господи! — с отчаянием воскликнул несчастный Блаунт, совершенно не склонный к крепким ругательствам.

Найджел возобновил пение:

А потом в дубраве словно буря зашумела: То борзые с двух сторон бросились к оленю…

— Ну, вот мы и пришли! — радостно воскликнул Блаунт, торопясь войти в гараж.

Внутри ожесточенно ссорились два механика с дымящимися сигаретами во рту прямо под плакатом с надписью «Курить строго запрещается!». Блаунт спросил хозяина, и их с Найджелом проводили в контору. Пока инспектор вел вступительную беседу, Найджел изучал Карфакса: невысокий мужчина, аккуратно одетый, совершенно неприметной внешности, его гладкое загорелое лицо было веселым и добродушным, что свойственно заядлым игрокам в крикет. Человек энергичный, но без амбиций, — подумал Найджел, — из тех, кто не рвется занимать видное общественное положение, простой, но обладает большим запасом душевных сил, имеет какое-нибудь хобби, может быть непризнанным экспертом в какой-либо неожиданной области знаний, отличный муж и отец. В нем даже невозможно предположить наличие какой-либо неистовой страсти. Но люди этого типа обманчивы, очень обманчивы. «Маленький человечек», когда восстает, обладает холодным бесстрашием мангуста: дом «маленького человека» обычно его крепость — защищая ее, он проявляет поразительное упорство и изворотливость. Например, его Роуда. Интересно…

— Понимаете, — тем временем говорил инспектор Блаунт, — мы запросили все аптеки в округе и сейчас… э… установлено, что ни один из членов семьи покойного ни в какой форме не приобретал стрихнин. Разумеется, его могли приобрести в более отдаленных аптеках, мы еще продолжим проверку в этом направлении, но предварительно должны предположить, что убийца позаимствовал некое количество отравы для крыс, которую вы храните у себя в гараже.

— Убийца? Значит, вы исключаете, что это было самоубийство или несчастный случай? — спросил Карфакс.

— Вам известны какие-либо причины, по которым ваш компаньон мог покончить с собой?

— Нет, конечно. Я просто размышляю.

— У него не было каких-либо затруднений? Например, финансовых?

— Нет, дела в гараже идут довольно прилично. В любом случае я пострадал бы гораздо больше, чем Рэттери, если бы мы разорились. Вы знаете, ведь это я внес полную цену, когда мы его приобретали.

— В самом деле? Вот как!

Уставившись на кончик своей сигареты, Найджел неожиданно спросил:

— Вам нравился Рэттери?

Инспектор Блаунт сделал руками отстраняющий жест, словно отделяя себя от такого неприятного вопроса. Казалось, Карфакса это менее покоробило.

— Вас интересует, почему я участвовал с ним с общем деле? — сказал он. — Дело в том, что во время войны он спас мне жизнь; и когда мы снова с ним встретились — приблизительно семь лет назад, — он был… ну скажем, в некотором затруднении. Его мать потеряла все свои сбережения, и самое малое, что я мог для него сделать, это помочь ему встать на ноги.

Не ответив прямо на вопрос Найджела, Карфакс дал понять, что его компаньонство с Рэттери было лишь делом возвращения долга, а не дружбы. Блаунт снова вернулся к намеченной линии. Разумеется, это лишь обычный вопрос, предусмотренный рутинной работой, но он вынужден спросить мистера Карфакса о том, что он делал днем в последнюю субботу. С покорным насмешливым огоньком в глазах Карфакс сказал:

— Да, конечно, я понимаю. Ну, приблизительно без четверти три я направился в дом Рэттери.

У Найджела от удивления выпала изо рта сигарета: он поспешно наклонился и поднял ее. Блаунт вкрадчиво продолжал, как будто он не впервые слышал об этом визите.

— Это был просто частный визит?

— Да, я шел навестить старую миссис Рэттери.

— Надо же, — мягко сказал Блаунт, — я об этом не знал. Слуги — мы их допрашивали — ничего не сказали о вашем приходе в тот день.

Карфакс прямо смотрел ясным, немигающим, как у ящерицы, взглядом. Он сказал:

— Да, они не могли этого сказать. Я поднялся прямо наверх к миссис Рэттери — она попросила меня так сделать, когда назначала встречу.

— Встречу? Следовательно… гм… у вас было с ней нечто вроде деловой встречи?

— Да, — несколько более мрачно сказал Карфакс.

— Имело это какое-либо отношение к случаю, который я расследую?

— Нет. Хотя кто-то может подумать, что имело.

— Это я буду решать, мистер Карфакс. Вы сделаете гораздо лучше, если будете совершенно…

— О, я знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Карфакс. — Проблема в том, что это затрагивает третьего человека. — Некоторое время он раздумывал, затем сказал: — Послушайте, надеюсь, это не пойдет дальше вас двоих, верно? Если вы поймете, что это не имеет никакого отношения к…

Найджел вступил в разговор:

— Не беспокойтесь, все равно обо всем этом написано в дневнике Феликса Лейна.

Он внимательно наблюдал за Карфаксом. Мужчина был полностью озадачен или искусно притворялся.

— Дневник Феликса Лейна? Но что он знает…

Игнорируя яростный взгляд Блаунта, Найджел продолжал:

— Лейн обратил внимание, что Рэттери… как бы это выразиться? Что он был поклонником вашей жены. — Найджел нарочно говорил несколько оскорбительно, надеясь разозлить и вывести из равновесия Карфакса. Однако тот оказался равнодушным к его уколам.

— Вижу, что у вас есть передо мной преимущество, — сказал он. — Хорошо. Я постараюсь не задержать вас. Я расскажу вам действительные факты и могу только надеяться, что вы не сделаете из них ошибочных выводов. Джордж Рэттери уже некоторое время делал авансы моей жене. Она была увлечена, заинтригована, польщена этим, как любая женщина; Джордж обладал своеобразной мужественной красотой. Возможно, она даже позволила себе некий невинный флирт с ним. Я не укорял ее: если человек боится доверять собственной жене, он вообще не имеет права жениться. Во всяком случае, такова моя точка зрения.

«Силы небесные! — подумал Найджел. — Или этот человек слепой, но прекраснодушный Дон Кихот, или он искуснейший лжец, которого я только встречал. Или можно допустить предположение, что Феликс намеренно приукрасил отношения между Рэттери и Роудой Карфакс в своем дневнике». Между тем Карфакс продолжал, вращая на пальце кольцо с печаткой, слегка прищурив глаза, словно его слепил свет:

— В последнее время ухаживания Джорджа стали слишком откровенными. Кстати, в прошлом году казалось, что он совсем потерял к ней интерес — тогда он ухаживал за свояченицей, во всяком случае, так говорили люди. — Губы Карфакса искривились в гримасе отвращения. — Извините за все эти слухи. Очевидно, в январе между ним и Леной Лаусон произошла какая-то ссора, и как раз после этого Джордж… э… удвоил внимание к моей жене. Я все еще не вмешивался. Если Роуда действительно предпочтет его мне — я имею в виду, на всю жизнь, — мне не было смысла устраивать сцены. К несчастью, в это дело вмешалась мать Джорджа. Именно об этом она и хотела переговорить со мной в субботу днем. Она откровенно обвиняла меня, что это я довел до того, что Роуда стала любовницей Джорджа, и спрашивала, что я намерен делать. Я сказал, что в настоящее время ничего не собираюсь предпринимать; но, если Роуда попросит у меня развода, разумеется, я его дам. Старая леди — она действительно очень неприятная старуха, боюсь, я ее никогда не переваривал — закатила мне жуткую сцену. Дала мне понять, что находит меня самодовольным рогоносцем, поносила Роуду, которая кокетничала с Джорджем — что я считаю преувеличением, ну и все в таком духе. Напоследок она чуть ли не приказала мне положить этому конец. Самым лучшим для обеих сторон будет, если Роуда вернется в семейный круг и все дело затихнет; со своей стороны она будет следить, чтобы в будущем Джордж вел себя пристойно. По существу, это был ультиматум, а я не люблю ультиматумов, особенно если они исходят от властной старой леди. Я повторил, на этот раз более твердо, что, если Джордж хочет соблазнить мою жену, это его дело и, если она и в самом деле захочет жить с ним, я соглашусь на развод. Миссис Рэттери стала распространяться о публичном скандале, о чести семьи и тому подобных вещах. Мне это надоело. И на середине фразы я просто покинул ее и ушел из их дома.

Карфакс все больше обращался к Найджелу, который сочувственно кивал. Блаунт почувствовал себя не у дел и несколько растерялся, что придало его голосу недоверчивую интонацию, когда он сказал:

— Очень интересная история, мистер Карфакс. Гм… Но вы должны признать, что ваше поведение было… несколько… э… нешаблонным.

— Да, пожалуй, — безразлично сказал Карфакс.

— Вы сказали, что вы сразу вышли из дома?

Блаунт, чьи глаза холодно поблескивали за стеклами пенсне, подчеркнул слово «сразу».

— Если вы хотите сказать, что по дороге я сделал крюк, чтобы подсыпать стрихнин в лекарство Рэттери, мой ответ будет отрицательным.

Блаунт тут же налетел на него:

— Как вы узнали, что он был отравлен таким образом?

Увы, Карфакс не дрогнул под его напором.

— Слухи, видите ли. Слуги все рассказывают друг другу, вы же знаете. Горничная Рэттери сказала моему повару, что полиция с ног сбилась в поисках пропавшей бутылочки из-под его тоника, так что я сложил два плюс два, вот и все. Для этого необязательно быть старшим инспектором полиции, — добавил он с явной язвительностью.

Блаунт торжественно и официально заявил:

— Нам придется проверить ваше заявление, мистер Карфакс.

— Возможно, вы сбережете свой труд, — возразил удивительный мистер Карфакс, — если я укажу вам на два факта. Не сомневаюсь, вы уже думали о них. Во-первых, даже если вы не совсем понимаете моего отношения к жене и к Рэттери, вы не можете думать, что я лгу на этот счет: старая миссис Рэттери подтвердит эту часть… гм… моего заявления. Во-вторых, вы можете подумать, что это просто прикрытие — подобное отношение, — чтобы скрыть истинные свои чувства, скрыть свое намерение положить конец этой истории между Джорджем и Роудой. Но прошу вас понять, что у меня не было необходимости предпринимать в отношении Джорджа такую жестокость, как убийство. Ведь это я финансирую гараж; и если бы я захотел задушить Джорджа, я просто мог бы ему сказать, чтобы он оставил Роуду в покое или я выкину его из компании. То есть деньги или любовь, вот так.

Таким образом, с безупречной точностью выведя из строя всю огневую батарею Блаунта, Карфакс откинулся на спинку стула, добродушно улыбаясь ему. Блаунт попытался контратаковать, но был смят все той же прямотой, спокойствием и логикой. Карфакс наслаждался собой. Единственным новым свидетельством, которое Блаунту удалось вытянуть, было то, что Карфакс, по-видимому, имел несокрушимое алиби насчет времени, когда он покинул дом Рэттери до момента убийства. Когда мужчины покинули гараж, Найджел сказал:

— Ну и ну! Грозный инспектор Блаунт проводит свой матч. Карфакс выбивает нас с поля.

— Хладнокровный тип, — проворчал Блаунт. — Все в точку… Может, слишком в точку. Обратите также внимание, мистер Кернс в дневнике упоминает, что Карфакс чего-то там пел насчет ядов в один день, когда он заходил к нему в гараж. Посмотрим.

— Значит, вы уже не думаете, что это был Феликс Кернс, не правда ли?

— Я придерживаюсь непредвзятой точки зрения, мистер Стрэнджвейс.

9

Пока Блаунт получал от Карфакса точно рассчитанный удар, Джорджия и Лена сидели у теннисной площадки в поместье Рэттери. Джорджия пришла сюда выяснить, не может ли она чем-либо помочь Вайолет Рэттери, но Вайолет за последние день-два обрела удивительную уверенность в себе и решительность; казалось, она полностью соответствовала требованиям сложившейся ситуации, а суждения старой миссис Рэттери, как заметила Лена, теперь доверялись четырем стенам ее комнаты.

— Грех говорить, но смерть Джорджа сделала из Вай новую женщину. Она становится тем, что наши английские домохозяйки называют «какая спокойная особа». Что за страшное выражение! Но Вай — в самом деле, глядя сейчас на нее, никогда не скажешь, что в течение целых пятнадцати лет она могла быть настолько бесхарактерной — «да, Джордж», «нет, Джордж», «пожалуйста, Джордж, не надо», — и сейчас, когда Джордж отравлен, кто знает, полиция может заподозрить его вдову.

— О конечно, это не очень…

— А почему нет? Мы же все под подозрением — все, кто находился в доме. И хорошо, что Феликс задерживается здесь, хотя я не верю, что он это сделал, — вы знаете, что он говорил нам вчера. — Лена помолчала, затем продолжала, понизив голос: — Хотелось бы мне понять, что… Ах да, бог с ним! Как сегодня Фил?

— Когда я уходила, они с Феликсом читали Вергилия. По-моему, он в хорошем настроении. Хотя я ничего не понимаю в детях: по временам он бывает очень нервным и потом вдруг по совершенно непонятным причинам замыкается, как устрица в свою раковину.

— Читают Вергилия! Это выше меня, сдаюсь.

— Ну я думаю, это неплохая идея, чтобы отвлечь мальчика от этого дела.

Лена ничего не ответила. Джорджия смотрела на проплывающие по небу облака. От задумчивости ее отвлек какой-то хруст рядом. Она быстро перевела взгляд: Лена вырывала траву с корнем и с сердцем швыряла на площадку полные горсти.

— А, это вы! — сказала Джорджия. — А я подумала, что сюда забрела корова.

— И вы бы стали есть траву, если бы вам пришлось это испытать, — я готова сойти с ума! — Со сверкающими глазами Лена повернулась к Джорджии, болезненно передернув плечами. — Что во мне такого? Ради бога, скажите, что со мной? Или это из тех случаев, о которых мне не скажет даже ближайшая подруга?

— Да нет в вас ничего такого. Что вы имеете в виду?

— Тогда почему все меня избегают? — Лена довела себя до истерики. — Я имею в виду Феликса. И Фила. Мы с Филом всегда ладили, а сейчас он сворачивает за угол, чтобы избежать встречи со мной. Но мне на него наплевать. Дело в Феликсе. Ну зачем мне нужно было влюбляться в этого человека? Мне — влюбляться — я вас спрашиваю? В одной только этой стране можно было выбирать из нескольких миллионов мужчин, а я полюбила человека, которому я не нужна — кроме как в качестве рекомендательной карточки к покойному Джорджу. Нет, это не так. Клянусь, Феликс любил меня. Так нельзя притвориться, это могут женщины, но не мужчины. Господи, мы были так счастливы, даже когда я стала задумываться, чего добивается Феликс впрочем, на самом деле мне это было безразлично, я предпочитала ничего не знать.

Лицо Лены, хорошенькое, как у куклы, во время отдыха, стало прекрасным, когда обуревавшие ее чувства заставили ее забыть о позе, маске и старательном внимании к своей персоне, к чему приучило ее кино. Она сжала руки Джорджии — страстным, невероятно умоляющим жестом и стремительно продолжала:

— Вчера вечером… вы заметили, как он не пошел в сад, когда я его попросила. Ну, потом я подумала, что, возможно, это из-за его дневника, потому что он боялся, что я узнаю, как сначала он вел со мной двойную игру. Но потом он рассказал нам о дневнике, он знал, что между нами больше нет секретов. Но когда сегодня утром я ему позвонила и сказала, что я не сержусь на него, что люблю его и хочу быть с ним рядом и помогать ему, — о, он был спокоен, вежлив, вел себя настоящим джентльменом и сказал, что для нас будет лучше, если мы будем встречаться как можно реже, только в случае необходимости. Я просто не понимаю. Это убивает меня, Джорджия. Я всегда считала себя гордой, но здесь я готова ползти за этим человеком на коленях, как какой-нибудь несчастный паломник.

— Мне очень жаль, моя дорогая. Должно быть, для вас все это ужасно. Но гордость — я бы не стала о ней беспокоиться; это белый слон в чувствах, очень заметный и дорогостоящий, и чем скорее вы от нее избавитесь, тем лучше.

— О ней-то я не беспокоюсь. Я волнуюсь за Феликса. Мне все равно, убил он Джорджа или нет, но мне хотелось бы, чтобы ему не пришлось убивать меня. Как вы думаете, они собираются его арестовать? Это так ужасно — думать, что в любую минуту его могут арестовать, и тогда я могу больше никогда его не увидеть, и сейчас, когда мы не вместе, каждая минута потеряна навсегда!

Лена заплакала. Джорджия подождала, когда она успокоится, и тогда мягко сказала:

— Я не верю, что он это сделал, и Найджел тоже. Говорю это между нами, мы вытащим его из этой истории. Но нам нужно все знать, чтобы спасти его. Вероятно, у него есть серьезные причины, чтобы не желать с вами сейчас встречаться, или, может, это неправильно понятое благородство: возможно, он не хочет вмешивать вас в это дело. Но вы не должны ничего скрывать и ничего утаивать — это тоже будет ошибкой.

Лена стиснула на коленях руки и, глядя прямо перед собой, сказала:

— Это так трудно. Понимаете, это замешивает сюда еще одного человека, помимо меня. А могут заключить в тюрьму за сокрытие улик?

— Да, если вы так называемый соучастник преступления. Но стоит рискнуть, разве нет? Вы имеете в виду эту пропавшую бутылку из-под тоника?

— Послушайте, вы можете мне обещать никому об этом не рассказывать, кроме вашего мужа, и попросить его переговорить со мной, прежде чем он сообщит об этом полиции?

— Да, конечно.

— Хорошо, я расскажу вам. Я скрывала это, потому что, видите ли, другой человек, которого это касается, — это Фил, а я его очень люблю.

И Лена Лаусон начала свой рассказ. Все началось с одного разговора за обедом в доме Рэттери. Они обсуждали право человека на убийство, и Феликс сказал, что, по его мнению, человека можно оправдать, если он избавил общество от негодяя — от человека, который портит жизнь всем окружающим. В тот момент она отнеслась к этому несерьезно, но, когда с Джорджем случился первый приступ боли и он назвал имя Феликса, она об этом вспомнила. Ей пришлось тогда пройти в столовую, и она заметила на столе бутылку тоника. В соседней комнате стонал и извивался от боли Джордж, и она каким-то образом связала это с бутылкой и со словами Феликса. Это было совершенно иррационально, но она решила, что Феликс отравил Джорджа. Она сразу подумала о том, чтобы избавиться от бутылки: ей и в голову не приходило, что тем самым она устраняла единственное доказательство, что смерть Джорджа была результатом самоубийства. Она инстинктивно бросилась к окну, намереваясь зашвырнуть бутылку в кусты. И в этот момент увидела, как Фил, прижавшись носом к стеклу, смотрит на нее; в этот момент из гостиной ее позвала старая миссис Рэттери. Она раскрыла окна, передала бутылку Филу и попросила его куда-нибудь спрятать ее. Времени на объяснения не было. Она до сих пор не знает, куда он ее дел: кажется, он избегает ее, когда бы она ни попыталась наедине заговорить с ним.

— Ну, вряд ли это должно вас удивлять, не так ли? — сказала Джорджия.

— Как это?

— Вы попросили Фила спрятать бутылку — он видел, что вы были в волнении. Потом он слышит, что его отец был отравлен и что полиция разыскивает эту бутылку. К какому заключению он должен был прийти, по-вашему?

Лена ошарашенно уставилась на нее, затем разразилась не то смехом, не то рыданиями.

— Боже мой! Ну это уже слишком! Фил думает, что это я сделала? Я… нет, это слишком!

Джорджия мгновенно вскочила на ноги и начала безжалостно трясти Лену, пока ее сияющие светлые волосы не рассыпались по плечам и не прекратился этот дикий, бессмысленный хохот. Прижав к себе вздрагивающую от конвульсий Лену, Джорджия заметила в верхнем окне дома мрачно наблюдающую за ними старую женщину, лицо которой, с крупными благородными чертами, было необыкновенно примечательно. Ее полные губы сложились в осуждающую гримасу, вероятно относившуюся к неприлично громкому смеху в доме, где царит траур. Ее неподвижное лицо напомнило Джорджии одного из каменных идолов, которых ей приходилось встречать в глухих джунглях: их бесстрастные, грубо высеченные лица, казалось, освещала мстительная усмешка, словно они знали, что вскоре вновь на их каменных коленях будет корчиться беспомощно распростертая кровавая жертва.