10

Джорджия передала этот разговор Найджелу, когда перед ленчем тот вернулся в гостиницу.

— Что ж, это все объясняет, — сказал он. — Я был почти уверен, что это Лена спрятала бутылку, но не мог понять, почему она это скрывала, когда узнала, что ее исчезновение не улучшает положения Феликса. Полагаю, что это все-таки не самоубийство. Что ж, придется побеседовать с юным Филом.

— Я рада, что мы вытащили его из этого дома. Сегодня утром я видела старую миссис Рэттери: она смотрела на нас из окна, как Иезавель — ну, скорее не Иезавель, скорее она была похожа на идола, на которого я наткнулась в джунглях Борнео, где он сидел на крошечной полянке, а на его коленях была высохшая кровь. Очень интересная находка.

— Наверное, — слегка передернувшись, сказал Найджел. — Ты знаешь, я начинаю подумывать об этой старой леди. Не будь она слишком подозрительной ну знаешь, порой авторы детективов вводят в действие таких вот отвратительных героев, чтобы сбить читателя с толку… Ну, бог с ней! Если бы я читал про всю эту историю в романе, я бы поставил на Карфакса: уж слишком он порядочный и прозрачный, прямо как стекло; я все думаю, не пытается ли он запутать нас каким-то трюком.

— Великий Габорио, кажется, сказал: «Всегда подозревай того, кто кажется подходящим, и начинай с проверки того, что кажется невероятным».

— Если великий Габорио так сказал, должно быть, он полоумный. Никогда еще не видел такого плоского, фантастического парадокса.

— А почему нет? Убийство всегда фантастично, за исключением тех случаев, когда оно вызвано строгими принципами вроде родовой мести. Нет смысла подходить к нему с реалистической точки зрения: ни один убийца не умеет правильно оценить ситуацию — иначе он не смог бы совершить убийство. Да и ты сам обязан успехом в своей профессии тем, что большую часть времени переворачиваешь все факты наизнанку.

— Твои оценки, хотя и спонтанные, здесь неуместны. Кстати, ты сегодня видела Вайолет Рэттери?

— Всего минуту-две.

— Мне просто интересно узнать, что она сказала Джорджу, когда они поссорились на прошлой неделе. Мать Джорджа бросала какие-то туманные намеки, когда вчера утром мы уводили Фила. Думаю, здесь снова будет полезно прибегнуть к женской тактике задушевного разговора.

Джорджия сделала гримаску.

— Могу я спросить, как долго ты намерен меня использовать как провокатора?

— Точнее, провокаторшу! Ты права, моя радость: ты восхитительно провокационна, несмотря на свой мужественный внешний вид. Не могу понять почему.

— Знаешь что: место женщины на кухне. С этого момента я там и остаюсь. Хватит с меня твоих коварных замыслов. Если хочешь сунуть кому-нибудь за пазуху змею, для разнообразия пойди и сделай это сам.

— Это что, мятеж?

— Да, а что?

— Да нет, ничего, просто хотел узнать. Что ж, кухня находится внизу, сначала поверни налево, потом — направо…

После ленча Найджел вышел с Филом в сад. Мальчик вел себя довольно вежливо, но находился в замкнутом настроении, когда Найджел приступил к разговору. Его бледность, трогательно худенькие ноги и руки, бегающий взгляд и частые помаргивания заставили Найджела устыдиться заводить с ним разговор на интересующую его тему. Вместе с тем сдержанность мальчика, его таинственный вид словно подталкивали его поставить в этом вопросе все точки над i. Наконец несколько резче, чем ему хотелось, он сказал:

— Насчет этой бутылки. Ты знаешь, Фил, я говорю о бутылке с тоником. Куда ты ее спрятал?

Фил прямо смотрел ему в глаза с чуть ли не воинственной невинностью.

— Но я не прятал ее, сэр.

Найджел был готов принять то, что есть, когда вдруг ему вспомнилось изречение его друга Майкла Эванса, школьного учителя: «Настоящий исполнительный и умный мальчик всегда смотрит прямо в глаза учителю, когда он сделал какой-то важный проступок». Найджел не дал себе расчувствоваться.

— Но Лена сказала, что передала тебе бутылку, чтобы ты ее спрятал.

— Она это сказала? Но… тогда… вы же не думаете, что это она… — Фил часто и взволнованно дышал, — отравила моего отца?

— Конечно нет. — У мальчика было такое испуганное, серьезное лицо, что Найджел с удовольствием наложил бы руки на того, кто за это ответствен. Ему приходилось напоминать себе, что Фил — это измученный, смущенный ребенок, а не взрослый, как это часто казалось по его осмысленной речи. — Разумеется, это не она. Я восхищаюсь тем, что ты хотел ее защитить, но сейчас в этом уже нет нужды.

— Но если она этого не делала, почему же она попросила меня спрятать бутылку? — спросил Фил, болезненно наморщив лоб.

— Я бы не стал об этом беспокоиться, — неосторожно сказал Найджел.

— Я не могу об этом не думать. Вы знаете, я не ребенок. Думаю, вы должны мне сказать почему.

Найджел видел, что быстрый, неопытный ум ребенка пытается разгадать эту загадку. Он решил сказать ему правду: это было решение, которое привело к весьма неожиданным результатам, но Найджел ожидал их.

— Здесь какая-то путаница, неразбериха, — сказал он. — Лена пыталась кое-кого защитить.

— Кого?

— Феликса.

Ясное лицо Фила потемнело, как будто на чистую гладь озера упала тень от грозовых туч. «Он, который будет учить ребенка сомневаться, — смущенно повторил про себя Найджел. — Прогнившая могила никогда не исчезнет». Фил повернулся и судорожно вцепился в рукав пиджака Найджела.

— Ведь это неправда? Я знаю, это неправда!

— Да. Не думаю, что это сделал Феликс.

— Но так думает полиция, да?

— Ну, полиции положено с самого начала всех подозревать. А Феликс допустил одну неосторожность.

— Вы не позволите им, чтобы они что-нибудь сделали с ним, хорошо? Обещайте!

Невинная искренность просьбы Фила на какое-то время сделала его похожим на девочку.

— Мы позаботимся о нем, — сказал Найджел, — не волнуйся. Прежде всего нам нужно найти эту бутылку.

— Она на крыше.

— На крыше?!

— Да, я покажу вам, пойдемте.

Весь дрожа от нетерпения, Фил вытащил Найджела из кресла и чуть ли не бегом привел его к своему дому. Найджел совершенно запыхался, одолев два пролета лестницы и поднявшись наверх по крутой лесенке, с которой он выглянул из круглого окошка на двускатную крышу.

— Она в водосточном желобе, вон там. Я вылезу и достану ее.

— И не думай! Не хватало еще, чтобы ты сломал себе шею. Сейчас достанем стремянку и прислоним ее к стене.

— Все нормально, сэр, честное слово. Я часто вылезаю на крышу. Нет ничего проще, когда сбросишь башмаки, и у меня есть веревка.

— Ты хочешь сказать, что вечером в субботу ты вылез на крышу и положил бутылку в желоб? В темноте?

— Нет, было еще не совсем темно. Сначала я хотел спустить туда бутылку на бечевке. Но тогда мне пришлось бы отпустить веревку, она могла бы повиснуть на стене под желобом, и ее мог кто-нибудь заметить, понимаете?

Фил уже обвязывался по талии веревкой, которую достал из старой кожаной сумки, валявшейся на чердаке.

— Забавное, но надежное укрытие, — сказал Найджел. — Почему ты о нем подумал?

— Однажды туда закатился наш мячик. Мы с папой играли в крикет теннисным мячиком, и он отбил его на крышу, и мяч застрял в водостоке. Поэтому папа вылез через это окошко и вытащил его оттуда. Мама была в страшном испуге: она подумала, что он упадет. Но он… был отличным скалолазом. Вот эту веревку он использовал в Альпах.

Что-то шевельнулось в мозгу Найджела, настойчиво пробиваясь наружу, но дверца оказалась запертой, и в данный момент он потерял ключ. Вскоре он это вспомнит; у него очень емкая и цепкая память, в которой собирались даже самые, казалось бы, незначительные детали; она никогда его не подводила. А в данный момент его внимание было слишком поглощено озабоченным наблюдением за тем, как Фил, скользящий вниз в углубление между двумя скатами, привязывает один конец веревки за каминную трубу, взбирается на другой скат и исчезает за гребнем крыши.

«Надеюсь, веревка крепкая, черт побери, он в полной безопасности, раз привязался за пояс этой веревкой, но надежно ли он ее закрепил? Как долго он там возится! Он такой странный мальчуган — я не успею его схватить, если он вздумает отвязать веревку и броситься с крыши, если ему в голову придет, что…»

Раздался крик, невыносимый момент тишины, а затем — не звук упавшего тела, чего Найджел ожидал всеми своими натянутыми нервами, но слабое звяканье разбившегося стекла. Его охватило такое огромное облегчение, что, когда над гребнем показались испачканные сажей лицо и руки Фила, он сердито закричал на него:

— Дурачок! Какого черта ты ее бросил? Нужно было приставить лестницу, да только тебе уж слишком хотелось похвастаться.

Фил извиняюще улыбнулся:

— Ужасно сожалею, сэр. Почему-то бутылка стала скользкой, она выскользнула у меня из рук, когда я…

— Ну ладно, ничего не поделаешь. Пойду соберу осколки. Кстати, бутылка была пустой?

— Нет, почти наполовину полной.

— Господи сохрани! В доме есть кошки или собаки? — Найджел собирался сбежать вниз, когда жалобный голос Фила остановил его.

Оказалось, узлы на веревке у талии и на трубе так туго затянулись, что он не мог их развязать. Найджелу пришлось потратить несколько драгоценных минут, чтобы вылезти через чердачное оконце и отвязать Фила. К тому моменту, когда он выбежал из дома на лужайку, он весь истерзался от волнения. Его мучила мысль о том, что по траве расплескался тоник, отравленный стрихнином. Оказывается, он мог не беспокоиться. Завернув за угол дома, он встал как вкопанный, увидев Блаунта, который, стоя на коленях в своей неизменной шляпе, методично осушал траву своим огромным носовым платком. Рядом с ним на тропинке уже лежала аккуратно собранная кучка разбитых стекол. Он поднял взгляд и с упреком сказал:

— Вы чуть не убили меня этой бутылкой. Не знаю, во что вы тут вдвоем играли, но…

Найджел услышал за своей спиной тяжелое дыхание. В следующую секунду мимо него ураганом пронесся Фил и налетел на Блаунта, колотя руками в бешеных попытках вырвать у него из рук мокрый платок. Глаза у мальчика потемнели от бешенства, его лицо исказилось ненавистью. Шляпа слетела с головы Блаунта, пенсне сорвалось и повисло на шнурке. Однако на лице инспектора не отразилось ни малейшего возмущения, когда он связал мальчику руки и легонько подтолкнул его к Найджелу.

— Заберите его домой и проследите, чтобы он вымыл руки. Боюсь, не попал ли на них яд. В следующий раз, мистер Фил, посоветую вам подбирать для схватки более подходящего вам по размерам человека. И я хотел бы перекинуться с вами словом, мистер Стрэнджвейс, когда вы с ним закончите. Попросите, чтобы пока за ним проследила мать.

Фил позволил проводить себя в дом. Он совершенно выдохся. Уголки его рта и губ подергивались, как у собаки, которая видит страшный сон. Найджел не знал, что и сказать: он чувствовал, что, помимо бутылки, разбилось нечто гораздо более важное, что склеить будет труднее.

11

Когда Найджел снова вышел из дома, он застал Блаунта передающим испачканный платок и осколки стекла констеблю. Жидкость, пропитавшую ткань платка, можно было выжать и собрать в сосуд.

— Хорошо еще, что на этом участке такая утоптанная земля, — заметил бесстрастно Блаунт, — иначе все в нее впиталось бы: тогда пришлось бы брать часть почвы. Определенно это то самое вещество. — Он осторожно лизнул кончиком языка свой платок. — Горький вкус сохранился. Очень вам благодарен, что вы ее нашли: только зачем было бросать ее мне прямо на голову? Тише едешь, дальше будешь, мистер Стрэнджвейс. Кстати, а что это мальчуган так налетел на меня?

— Он немного расстроен.

— Это я заметил, — сухо проговорил Блаунт.

— Извините за бутылку. Фил сказал, что спрятал ее в водосточном желобе, и я довольно неосмотрительно позволил ему достать ее. Он привязал себя к трубе. А она выскользнула у него из рук — конечно, я имею в виду бутылку, а не трубу.

— О боже, нет, она не выскользнула. — С раздражающей старательностью Блаунт отряхнул брюки на коленях, укрепил на переносице пенсне и подвел Найджела к месту, куда упала бутылка. — Посмотрите, если бы он просто уронил ее, она упала бы вот сюда, на клумбу. Но она приземлилась гораздо дальше, почти на самом краю лужайки. Должно быть, он ее швырнул туда. А теперь, если вы можете уделить мне немного времени, давайте сядем вон там, где нас никто не услышит, и расскажите мне все по порядку.

Найджел поведал ему рассказ Джорджии о признании Лены и о том, как Фил лазил на крышу в субботу вечером.

— В некотором смысле Фил — очень сообразительный мальчуган. Вероятно, он забрал себе в голову, что бутылка доказывает вину Феликса, а по словам Джорджии, он смотрит на Феликса как преданная собака на своего хозяина. Но он уже сказал мне, где находится бутылка, поэтому, чтобы спасти Феликса, ему оставалось только уничтожить ее — зашвырнуть подальше и задержать меня, пока я развязывал узлы на этой веревке. Он надеялся, что, пока я спущусь, жидкость уже впитается в землю. Принимая во внимание его возраст, это вполне логично и умно. Как и многие одинокие дети, он способен на самое горячее обожание и в то же время на самое глубокое недоверие к незнакомцам. Вероятно, он не поверил мне, когда я сказал, что обнаруженная бутылка не повредит Феликсу. Возможно, он даже считает, что Феликс отравил его отца. И все-таки пытался защитить Феликса. Поэтому-то он и налетел на вас, когда увидел, что его план рухнул.

— Да-а. Пожалуй, это правдоподобное объяснение. Что ж, он отважный парнишка. Только подумать, что он влез на эту крышу! С веревкой или без нее, но мне это не нравится. Впрочем, сам я никогда не выносил высоты. У меня кружится голова…

— Головокружение! — Сверкнув глазами, воскликнул Найджел. — Я знал, что скоро вспомню. Слава богу, наконец-то у нас что-то есть!

— Что?

— Джордж Рэттери был подвержен головокружениям и вместе с тем не был им подвержен. Он побоялся подойти к краю оврага, но не боялся подниматься в Альпы.

— Если это загадка…

— Никакой загадки. Это ответ на загадку. Или начало ответа. А сейчас хватит пустой болтовни, дайте лучше дядюшке Найджелу как следует осмыслить пришедшую в голову идею. Вы помните, Феликс Кернс писал в своем дневнике, как он наткнулся на карьер в Котсуолдсе и собирался устроить там якобы несчастный случай, да только Джордж Рэттери отказался даже подойти близко к краю обрыва, сказав, что подвержен головокружениям?

— Да, конечно помню.

— Так вот, только что, когда я был с Филом на чердаке, я спросил его, как он додумался спрятать бутылку в таком месте. И он сказал, что однажды его отец случайно забросил теннисный мяч на крышу и он застрял в желобе, так что его отец забирался туда, чтобы его достать. Больше того, он сказал, что отец был альпинистом. Следовательно?

Обычно добродушный рот Блаунта сжался в тонкую линию, его глаза оживленно заблестели.

— Это означает, что по каким-то причинам Феликс Кернс написал в своем дневнике неправду.

— Но с какой целью?

— Это вопрос, который я ему очень скоро задам.

— Но какой у него мог быть мотив? Дневник был предназначен только для него самого. Чего ради ему понадобилось городить ложь для самого себя?

— Да, но поймите, мистер Стрэнджвейс, вам остается только признать, что это было ложью — заявление, что Рэттери страдал головокружениями.

— Да, это я признаю. Но не признаю, что это сказал Феликс.

— Но черт побери! Он это сделал — черным по белому! Какой другой вывод можно сделать?

— Я считаю, что солгал Джордж Рэттери.

Блаунт удивленно уставился на него. В этот момент он напоминал солидного менеджера банка, которому только что сообщили, что Монтегю Норман пойман за руку при подделке балансовых отчетов.

— Спокойно, спокойно, мистер Стрэнджвейс — вы же не думаете всерьез, что я проглочу эту вашу фантазию?

— Я говорю серьезно, старший инспектор Блаунт. Я все время исхожу из того, что Рэттери стал подозревать Феликса, что он сообщил кому-то о своих подозрениях и что именно этот человек убил Рэттери — спрятавшись за потенциального убийцу. Теперь предположим, что Рэттери уже начинал подозревать Феликса к тому моменту, когда они выехали на пикник. Он вполне мог знать об этом заброшенном карьере — обычно люди ездят на пикник в одно и то же известное им место. Стоя на краю обрыва, Феликс подзывает Джорджа и приглашает его на что-то посмотреть. Джордж слышит какое-то возбуждение в его голосе или замечает это по его виду. Искра подозрения разгорается. Он думает: «А если Феликс действительно столкнет меня вниз?»

Или, наоборот, Рэттери не знал об этом обрыве, пока Феликс, как он признает это в дневнике, весьма неосторожно не объявляет о своем открытии. В любом случае Джордж не мог тут же объявить о своих подозрениях: у него еще не было никаких доказательств, его игра состояла в том, чтобы изображать ничего не подозревающую жертву, пока у него не появится серьезного доказательства, что Феликс задумал убийство. В то же время он не решается приблизиться к краю обрыва. Ему нужно тут же придумать какое-то объяснение, которое не насторожило бы Феликса. И он произносит вдохновенную ложь: «Извините, и не подумаю. Я не выношу высоты. Головокружение» — самый подходящий предлог, о котором в первую очередь подумал бы опытный скалолаз.

После долгого раздумья Блаунт сказал:

— Не стану отрицать, что это кажется вполне правдоподобной теорией. Но все это паутина; она отлично сплетена, но не держит воду.

— Паутина не предназначена для того, чтобы удерживать воду, — язвительно отвечал Найджел. — Она должна удерживать мух, о чем вы знали бы, если бы иногда отвлекались от изучения пятен крови и кружек с пивом, а вместо этого посвящали бы часть времени изучению природы.