Пятью часами позже Найджел разговаривал с инспектором Блаунтом. Фил Рэттери был благополучно доставлен в «Рыболов», где сейчас расправлялся с щедрым угощением, обсуждая с Джорджией полярные экспедиции.

— Это действительно был стрихнин, — сказал Блаунт.

— Но откуда? Нельзя же просто зайти в аптеку и купить этот яд?

— Нет. Хотя можно купить отраву для крыс. Некоторые из них содержат значительный процент стрихнина. Не думаю, чтобы нашему другу нужно было его покупать.

— Вы меня заинтриговали. Определенно вы считаете, что убийца — брат человека, который занимается уничтожением крыс, или его сестра. «Все, что напоминает писк крысы, заставляет мое сердце трепетать». Это Браунинг.

— Не совсем так. Но Колесби порасспросил людей вокруг гаража Рэттери. Он расположен у реки и буквально кишит крысами. Он заметил пару банок отравы для крыс в конторе. Любой — то есть любой член семьи — запросто мог туда войти и взять их.

Найджел обдумал это предположение:

— Он спрашивал, заходил ли туда в последнее время Феликс Кернс?

— Да, он был там раз или два, — неохотно сказал Блаунт.

— Но не в день убийства?

— Его не видели там в день убийства.

— Знаете, не позволяйте Кернсу стать вашей идефикс. Придерживайтесь непредвзятого мнения.

— Это не так легко, когда имеется убитый человек, а другой черным по белому пишет, что намерен его убить, — сказал Блаунт, похлопывая по толстой тетради, лежащей перед ним.

— Насколько я понимаю, Кернса можно вычеркнуть из списка.

— И как вы пришли к такому заключению?

— Нет никаких причин сомневаться в его заявлении, что он собирался покончить с Рэттери, утопив его. Когда это не удалось, он вернулся прямо в «Рыболов». Я поговорил там с людьми. Официант помнит, что подавал ему чай в гостиную в пять часов — приблизительно через четыре минуты после того, как он оставил яхту на причале. После чая он сидел на лужайке перед отелем и читал до половины седьмого: у меня есть свидетели. В шесть тридцать он направился в бар и пил там до обеда. Значит, он не мог вернуться к Рэттери в этот период, так?

— Придется проверить это алиби, — осторожно сказал Блаунт.

— Можете прокрутить его хоть сквозь мясорубку, больше вы ничего не сможете выжать. Если он добавил яд в лекарство, он должен был это сделать между тем временем, когда Рэттери принял его после ленча, и моментом, когда он сам отправился на реку. Можете выяснить, что он имел эту возможность. Но зачем ему было это делать? У него не было причин думать, что его затея с судном провалится, но, даже если он решил перестраховаться, он не выбрал бы яд — история с лодкой показывает, что у него хватает здравого смысла, — он устроил бы что-нибудь другое, что тоже выглядело бы как несчастный случай, а не эту тупую идею с отравой для крыс и исчезнувшей бутылкой.

— Да-а, бутылка.

— Вот именно. Бутылка. То, что бутылку тут же спрятали, делает это дело похожим на убийство; и что бы вы ни думали о Феликсе Кернсе, нельзя же поверить, что он настолько глуп, чтобы таким образом привлечь внимание к совершенному им убийству. Во всяком случае, я думаю, будет довольно легко доказать, что он не приближался к дому Рэттери, пока с момента смерти Джорджа не прошло какое-то время.

— Я знаю, что он там не появлялся, — неожиданно сказал Блаунт. — Я это проверил. Сразу после смерти Рэттери доктор Кларксон позвонил в полицию, и с десяти пятнадцати дом охранялся снаружи. У нас есть свидетели, знающие, где находился Кернс с обеда до четверти одиннадцатого, и здесь его не было, — добавил Блаунт, поигрывая кончиками губ.

— Ну, тогда, — беспомощно сказал Найджел, — если Кернс не мог совершить этого убийства, что…

— Я этого не сказал. Я сказал, что он не мог убрать бутылку из-под лекарства. Ваши аргументы были весьма интересными, — продолжал Блаунт тоном учителя, собирающегося раскритиковать работу своего ученика, — в самом деле, интересными, только они основаны на ошибочных предпосылках. Вы предполагаете, что один и тот же человек отравил лекарство и избавился от бутылки. Но допустим, что Кернс влил туда яд после ленча, чтобы отравление подействовало во время обеда, если на реке он потерпит неудачу. Допустим, что он и не думал после этого убирать бутылку, чтобы создалось впечатление, что Рэттери покончил жизнь самоубийством. После того как Рэттери вдруг плохо себя почувствовал, предположительно появляется кто-то третий — человек, который уже знает или подозревает, что Кернс жаждет смерти Рэттери; этот человек мог пожелать защитить Кернса, мог догадаться, что яд находился в бутылке, и — в отчаянной, безрассудной попытке прикрыть его — избавляется от бутылки.

— Понятно, — проговорил Найджел после долгой паузы. — Вы имеете в виду Лену Лаусон. Но зачем…

— Да ведь она влюблена в Кернса!

— Господи, откуда вы это знаете?

— Мне подсказало это мое психологическое чутье, — сказал инспектор, тяжеловесно вышучивая сильнейшее пристрастие Найджела. — Кроме того, я говорил со слугами. Они более или менее официально обязаны отвечать на мои вопросы. Но есть и еще один крошечный нюанс — только чтобы вы не были чрезмерно доверчивы. Наверняка вы назовете это… э… поразительным. Но ваш клиент упоминал об этом в своем дневнике: у меня не было времени прочесть его целиком, но взгляните только вот на это место.

Блаунт подвинул к собеседнику дневник, отметив нужное место пальцем. Найджел прочитал:

— «Я обещаю себе получить удовлетворение от его страданий — он не заслуживает быстрой и легкой смерти. Я хотел бы поджаривать его на медленном огне или наблюдать, как муравьи прогрызут свои ходы в его живой плоти, а еще есть стрихнин, который способен заставить человека извиваться от боли, сворачиваясь в клубок, — господи, я готов столкнуть его в пропасть, прямо в ад!..»

Несколько минут Найджел размышлял, затем заходил по комнате, переставляя свои длинные, как у страуса, ноги.

— Это не работает, Блаунт, — нарушил он долгое молчание, говоря серьезно, как никогда. — Неужели вы не видите? Это в точности подтверждает мою теорию, что некто третий добрался до этого дневника и использовал его, чтобы убить Рэттери таким образом и чтобы подозрение пало на Кернса. Но оставим это. Кажется ли вам вероятным с человеческой точки зрения, что некто — оставим в стороне Кернса, обыкновенного порядочного человека, если не считать непоправимой травмы, нанесенной ему Рэттери, — что некто мог быть настолько ненормально хладнокровным и расчетливым, чтобы приготовить второе убийство в случае неудачи с первой попыткой? Это не кажется вероятным. И вы это знаете.

— Когда человек психически болен, нельзя ожидать, чтобы его действия были логичными, — не менее серьезно сказал Блаунт.

— Неуравновешенный человек, намеревающийся совершить убийство, всегда ошибается от чрезмерной самоуверенности, а не от ее недостатка. С этим вы согласитесь?

— Как с общим принципом — да.

— Тогда выходит, вы предлагаете мне поверить, что Кернс, который разработал почти совершенный план убийства, так мало верил в него и в себя, что подготовил и этот дополнительный вариант. Это предположение не выдерживает критики.

— Что ж, идите своим путем, а я пойду своим. Мне не больше чем вам хочется арестовать невиновного человека.

— Хорошо. Могу я взять дневник на какое-то время?

— Только сначала я просмотрю его. Я перешлю его вам сегодня вечером.

7

Был теплый вечер. Лучи заходящего солнца окрасили небо в нежную гамму розовых и сиреневых тонов, под углом освещая лужайку, плавно спускающуюся от отеля к берегу. Это был один из тех неестественно тихих вечеров, в которые, как заметила Джорджия, можно слышать, как далеко в поле корова меланхолично жует свою жвачку. В одном углу бара собралась группа рыбаков — все сухопарые высокие мужчины в потертых костюмах и с грустно свисающими усами: один из них, размахивая руками, изображал поимку рыбы; если слух о жестоком убийстве и проник в их замкнутый мирок с единственным жизненным интересом, то наверняка от него сразу отмахнулись как от наглого вторжения. Так же равнодушны они были и к другой компании посетителей бара, которые занимали второй столик, уставленный бокалами с джином и кружками с пивом.

— «Удочка, — на всякий случай потише процитировал Найджел, — это палка с крючком на одном конце и с дураком — на другом».

— Замолчи, Найджел, — прошептала Джорджия, — я не собираюсь стать участницей скандала. С этими людьми опасно связываться, они могут позволить себе все, что угодно.

Сидевшая рядом с Феликсом на стуле с высокой спинкой Лена нетерпеливо заерзала.

— Пойдем выйдем в сад, Феликс, — сказала она.

Предложение явно предназначалось только ему одному, но он ответил:

— Ладно, допивайте и пойдем поиграем в малый гольф.

Закусив губы, Лена резко встала. Джорджия метнула на Найджела быстрый взгляд, значение которого он правильно истолковал: «Пойдем-ка и мы, нечего нам тут маячить перед этой парочкой, но почему он не хочет оставаться с ней наедине?»

«И правда, почему? — размышлял Найджел. — Если Блаунт прав и Лена подозревает Феликса в убийстве Рэттери, можно было бы понять, если бы она чувствовала себя неловко в его обществе — боится услышать из его уст подтверждение своим подозрениям. Но фактически все наоборот. Это он ее избегает. Даже за обедом создалось впечатление, что он старается держаться от нее подальше: в его тоне появлялись резковатые нотки, особенно когда он обращался к ней, которые словно предупреждали — подойди только ближе, и ты обожжешься. Все это очень сложно, но Феликс и есть сложная натура, я начал это понимать. Думаю, настало время выложить на стол несколько карт посмотрим, как они будут реагировать на откровенный разговор».

Итак, после окончания игры в малый гольф, когда они расселись на пристани, глядя на мерцающую под ними в темноте реку, Найджел завел разговор об убийстве:

— Обличающий документ уже в руках полиции, думаю, вам приятно будет об этом узнать. Блаунт принесет его сюда сегодня вечером.

— Что ж, думаю, для них полезно узнать самое худшее, — спокойно сказал Феликс, и в его голосе прозвучали нотки смущенного удовлетворения. Затем он продолжал: — Думаю, теперь, когда эта маскировка бесполезна, я могу сбрить бороду. Никогда терпеть не мог бороду — вечно волосы лезут в тарелку, наверное, я слишком брезгливый.

Джорджия не поднимала глаз: шутливый тон Феликса покоробил ее, она еще не поняла, нравится ли он ей.

Лена сказала:

— Может девушка поинтересоваться, о чем вы говорите? Что это за «обличающий документ», например?

— Дневник Феликса, вы же знаете, — быстро сказал Найджел.

— Дневник? Но зачем?.. Не понимаю. — Лена беспомощно взглянула на Феликса, но тот отвел глаза в сторону.

Она казалась полностью озадаченной. «Она, конечно, актриса, — подумал Найджел, — и способна изобразить это вполне правдоподобно, но я готов поспорить, что она впервые слышит о дневнике». Он продолжал свое испытание:

— Послушайте, Феликс, нам нет смысла продолжать это недоразумение. Разве мисс Лаусон не знала о дневнике… и обо всем остальном? Не стоит ли вам…

Найджел и не предполагал, что явится результатом этого углубления в опасную тему. Произошло то, чего он менее всего ожидал. Феликс выпрямился на стуле и, пристально глядя на Лену взглядом, в котором, казалось, смешались теплота, цинизм, бравада и холодное презрение — к ней или к себе самому, рассказал ей всю историю про Марти, про свои розыски Джорджа, про дневник, который он прятал под рассохшейся половицей в своей комнате у Рэттери, и про свою попытку убить Джорджа на реке.

— Так что теперь вы знаете, что я за человек, — наконец сказал он. — Я сделал все это, кроме убийства Джорджа.

Он говорил ровным голосом, объективно излагая все перипетии этой истории. Но Найджел видел, как он дрожал всем телом, словно человек, долго пробывший в ледяной воде. Когда он закончил, наступила долгая тишина: у берега плескались волны, шотландская куропатка подавала свой пронзительный голос, в отеле монотонно бормотало радио. Но между членами небольшой группы на берегу реки молчание натянулось, как обнаженный нерв. Лена сидела, напряженно выпрямившись и крепко вцепившись руками в сиденье: она оставалась в этой позе все время, пока говорил Феликс, только иногда у нее шевелились губы, как будто она пыталась догадаться, что Феликс скажет дальше, или помогала ему это выговорить. Наконец она вся сникла, сразу став маленькой и несчастной, губы ее задрожали, и она крикнула:

— Феликс! Почему вы раньше мне об этом не сказали? Господи, почему?!

Она жадно всматривалась в его лицо, которое по-прежнему было строгим и неумолимым. Казалось, он не замечал ни Найджела, ни Джорджию. Феликс ничего не ответил, по-видимому решившись полностью отстраниться от нее. Она вскочила на ноги, заплакала и побежала к отелю. Феликс не сделал попытки последовать за ней…

— Вся эта твоя тайная дипломатия заставляет меня гадать, — сказала Джорджия, когда позже они оказались в своем номере. — Ты намеренно спровоцировал эту душераздирающую сцену?

— Я жалею об этом. Я совершенно не ожидал, что все так обернется. Тем не менее это доказывает, что Лена не убивала Рэттери. Я уверен, что она не знала о дневнике и что она любит Феликса. Так что существовало два препятствия для убийства. Конечно, если это было совпадение, — продолжал он, отчасти обращаясь к самому себе, — это могло вызвать ее фразу: «Почему ты не сказал мне об этом раньше?» Интересно…

— Чепуха, — решительно заявила Джорджия. — Мне понравилась эта девушка. У нее есть воля и сила духа. Яд не оружие женщин, как любят говорить, это орудие трусов. Лена же слишком решительный и смелый человек, чтобы воспользоваться ядом: если бы она хотела убить Рэттери, она разнесла бы ему голову, зарезала бы его или что-нибудь в этом роде. Она никогда не убила бы человека, не находясь в состоянии гнева. Поверь мне на слово.

— Готов считать, что ты права. А теперь скажи-ка мне вот что. Почему Феликс так резко обходится с ней? Почему он не рассказал ей о дневнике, как только был убит Рэттери? И почему он решил выступить с этой историей перед нами с тобой?

Джорджия откинула со лба темные волосы, в этот момент она была похожа на умную, встревоженную обезьянку.

— Его спасение в количестве слушателей, — сказала она. — Он не решался ей довериться, потому что тогда она поняла бы, что он только использовал ее — во всяком случае, сначала — как ничего не подозревающего соучастника убийства, которое он намеревался совершить. Он очень чувствительный человек, а это означает, что он понимал, как искренне она в него влюбилась, и не хотел ранить ее чувства, дав ей понять, что только воспользовался ею. Я бы сказала, что он относится к тому особенному типу моральных трусов, которые больше всего терпеть не могут оскорблять людей, не столько опасаясь задеть их чувства, сколько из желания защитить свои собственные. Он не выносит смущающих эмоциональных сцен. Вот почему он ухватился за возможность рассказать все Лене в нашем присутствии: оно могло оградить его от немедленных последствий — всех этих слез, упреков, объяснений, уверений и всякого такого.

— Ты думаешь, он ее не любит?

— Не уверена. Кажется, он пытается убедить в этом ее… или себя. Лучше бы он мне не нравился, — вне всякой последовательности заявила Джорджия.

— Почему?

— Ты заметил, как он необыкновенно хорошо относится к Филу? Он по-настоящему предан мальчику, и Фил смотрит на него с обожанием, как индейцы на Великого Белого Отца. Если бы не это…

— Ты бы с легкой совестью подозревала Феликса в самом страшном, — заключил вместо нее Найджел.

— Хотелось бы, чтобы ты не вытаскивал у меня изо рта слова, которые никогда там не были! — возмутилась Джорджия. — Прямо как фокусник с золотыми часами.

— Ты смешная. Ты прелесть, и я тебя очень люблю, и это чуть ли не в первый раз ты сказала мне ужасную ложь.

— Нет.

— Ну, тогда не в первый раз.

— Это была не ложь.

— Ладно, не ложь. Как тебе, если я немного почешу твой затылочек?

— С удовольствием. Если только у тебя нет других дел.

— Есть только дневник, который я должен сегодня же прочесть. Я загорожу лампу и сяду читать, когда ты ляжешь. Кстати, нужно как-нибудь устроить тебе встречу со старой миссис Рэттери. Это стопроцентная Баба-яга. Я был бы доволен, если бы обнаружил у нее какие-либо мотивы отравить Джорджа.

— Я слышала о матереубийцах. Но детоубийцы встречаются гораздо реже.

Найджел пробормотал:

О, боюсь, вы отравлены, лорд Рэндел, сын мой! О, боюсь, вы отравлены, мой прелестный мальчик! — О да! Я отравлен; мама, скорее приготовьте мне постель, Потому что я ранен в сердце и вынужден лечь!

— Но это сделала молодая женщина лорда Рэндела, я думаю, — сказала Джорджия.

— Это он так думал, — зловеще сказал Найджел.

8

— Хотелось бы мне найти эту бутылку, — сказал инспектор Блаунт, когда на следующее утро они с Найджелом направлялись к гаражу. — Если ее спрятал кто-то из домашних, она не может быть очень далеко. После того как с Рэттери случился первый приступ, никто из них дольше чем на несколько минут не удалялся из поля зрения остальных.

— А как насчет мисс Лаусон? Она сказала, что довольно долго висела на телефоне. Вы это проверили?

— Проверил. Я составил карту, где указано, что делал каждый из них сразу после обеда до того момента, как прибыла полиция и они оказались под наблюдением, и сверил между собой все их заявления. Были моменты, когда любой из них мог выскочить в столовую и убрать бутылку, но ни у кого не было возможности унести ее далеко от дома. Ребята Колесби обшарили весь дом, сад и ближайшие окрестности в радиусе нескольких сотен ярдов: бутылка не обнаружена.

— Но точно ли, что Рэттери регулярно принимал этот тоник? Что известно относительно пустых бутылок?

— Их забрал мусорщик в середине прошлой недели.

— Похоже, вы откусили довольно порядочный кусок, — добродушно заметил Найджел.

— Угу. — Блаунт снял фетровую шляпу, промокнул лысину платком и снова старательно водрузил ее на голову.

— Вы избавили бы себя от многих проблем, если бы прямо спросили Лену, куда она дела проклятую бутылку.

— Вы знаете, я никогда не унижаю свидетелей, — сказал Блаунт.

— Поразительно, что за это вас не убила молния. Самая бесстыдная ложь…

— Вы уже прочитали дневник?

— Да. Там есть несколько полезных моментов, вы так не думаете?