– А вы тоже чувствуете себя маленьким мальчиком, скучающим по дому?

Он посмотрел на нее так, словно она находилась за много километров от него, но все же ответил:

– Мне не нужен дом. Все эти вещи: дом, семейные узы, родители, дети – всё это огромная помеха. Чтобы работать, следует быть свободным.

– И вы считаете, что тут будете свободны?

– Пока что трудно сказать. Я лишь надеюсь на это.

Бьянка обратилась к Хилари:

– После ужина можно заняться чем угодно, на выбор. Здесь есть карточный салон, можно сыграть в бридж; есть кинозал, три раза в неделю устраиваются театральные представления; иногда бывают танцы.

Эрикссон неодобрительно нахмурился.

– Во всем этом нет необходимости, – заявил он. – Все это лишь пустая трата сил.

– Только не для нас, женщин, – возразила Бьянка. – Женщинам подобные вещи необходимы.

Эрикссон посмотрел на нее холодно, почти с безличным отвращением. «В женщинах он тоже не видит необходимости», – подумала Хилари.

– Я лучше пораньше лягу спать, – ответила Хилари и нарочно зевнула. – Думаю, сегодня вечером мне не захочется ни смотреть кино, ни играть в бридж.

– Конечно, дорогая, – поспешно согласился Беттертон. – Намного лучше будет лечь спать пораньше и как следует отдохнуть за ночь. Не забывай, ты проделала очень утомительное путешествие.

Когда они поднялись из-за стола, Том сказал:

– По вечерам здесь чудесный воздух. Обычно после ужина мы делаем один-два круга по саду на крыше, прежде чем разойтись для отдыха или занятий. Мы ненадолго поднимемся туда, а потом тебе лучше пойти спать.

Они поднялись на лифте, которым управлял величественного вида местный житель в белом одеянии. Обслуживающий персонал комплекса состоял из темнокожих людей, которые отличались от худощавых берберов более массивным телосложением. «Какое-то пустынное племя», – решила Хилари. Она была поражена неожиданной красотой сада на крыше, равно как и невероятными расходами, которых, вероятно, потребовало его обустройство. Ведь понадобилось привезти откуда-то и поднять на крышу целые тонны плодородной земли. В результате получилось нечто, напоминающее сады из арабских сказок «Тысячи и одной ночи». Плеск воды, высокие пальмы, широколиственные банановые деревья и другие растения, дорожки, выложенные красивой цветной плиткой, которая складывалась в узоры, подобные тем, что можно увидеть на персидских коврах.

– Это невероятно, – произнесла Хилари. – Особенно здесь, посреди пустыни. И высказала вслух свое первое впечатление: – Словно в сказках «Тысячи и одной ночи».

– Соглашусь с вами, миссис Беттертон, – кивнул Мерчисон. – Сад выглядит так, словно для того, чтобы его сотворить, пришлось вызвать джинна! О да, я полагаю, нет ничего такого, чего нельзя было бы создать в пустыне, если у тебя есть вода и деньги – очень много воды и денег.

– Откуда поступает вода?

– Из родников, бьющих высоко в горах. Это источник жизни Объекта.

На крыше было довольно много народу, но мало-помалу все разошлись. Мерчисоны тоже попрощались: они собирались посмотреть балет. Теперь в саду почти никого не осталось. Беттертон взял Хилари под локоть и подвел ее к безлюдному участку вблизи ограждения крыши. Над ними сияли звезды, воздух уже остыл и был прозрачным и бодрящим. Они остались наедине. Хилари села на низкий бетонный бортик, а Беттертон встал напротив нее и тихим, полным беспокойства голосом спросил:

– А теперь скажите – кто вы такая, черт побери?

Пару мгновений Хилари молча смотрела на него снизу вверх. Прежде чем ответить на этот вопрос, она сама должна была узнать кое-что.

– Почему вы признали меня своей женой? – поинтересовалась она.

Они смотрели друг на друга. Никто из них не желал первым отвечать на вопрос другого. Это был поединок воли, но Хилари знала, что каким бы Том Беттертон ни был до того, как покинул Англию, сейчас его воля была слабее, чем у нее. Она прибыла сюда со свежеобретенной уверенностью в том, что сможет сама строить свою жизнь, а существование Тома Беттертона здесь было спланировано за него кем-то другим. Хилари была сильнее. Наконец он отвел взгляд и мрачно пробормотал:

– Это был… всего лишь порыв. Вероятно, я свалял изрядного дурака. Я вообразил, что вас, возможно, послали… чтобы вытащить меня отсюда.

– Вы хотите убраться отсюда?

– Ради бога, и вы еще спрашиваете?

– Как вы попали сюда из Парижа?

Том Беттертон коротко и невесело рассмеялся.

– Меня никто не похищал, ничего подобного, если вы это имели в виду. Я уехал по собственной воле, по собственному желанию. Я приехал сюда, полный восторгов и ожиданий.

– Вы знали, что окажетесь здесь?

– Я понятия не имел, что еду в Африку, если вы это хотите сказать. Меня поймали на стандартную приманку. Мир на всей Земле, свободный обмен научными тайнами между учеными всего мира, избавление от капиталистов и поджигателей войны – обычные лозунги! Этот парень. Питерс, который приехал вместе с вами… он такой же, он клюнул на ту же самую наживку.

– А когда вы приехали сюда, все оказалось не так?

Опять такой же короткий безрадостный смешок.

– Сами увидите. О, можно сказать, что в какой-то степени все оказалось правдой. Но не так, как мы ожидали. Это не свобода. – Он сел рядом с ней, хмуро размышляя о чем-то. – Именно это угнетало меня дома, понимаете? Ощущение, что за тобой постоянно наблюдают, шпионят. Все эти меры предосторожности. Необходимость отчитываться о том, что делаешь, с кем дружишь… Надо сказать, это все необходимо, конечно, но в итоге это тебя подавляет… И когда кто-то приходит с предложением – что ж, ты выслушиваешь его, и все звучит прекрасно… – Он вновь усмехнулся. – А в итоге ты оказываешься здесь!

Хилари медленно произнесла:

– Вы хотите сказать, что оказались в тех же условиях, от каких пытались сбежать? За вами наблюдают и шпионят точно так же – или даже хуже?

Беттертон нервным движением откинул волосы со лба и ответил:

– Я не знаю. Честно. Я просто не знаю. Я не могу быть ни в чем уверенным. Возможно, это все происходит только в моей голове. Я вообще не знаю, следят ли за мной? Зачем это кому-то? Зачем кому-то обременять себя наблюдением? Все равно ведь я у них в руках – в этой тюрьме!

– Это совсем не похоже на то, как вы себе представляли?

– Все так странно… В каком-то смысле, думаю, похоже. Условия для работы идеальны. Любое оборудование, любые приборы. Можешь работать, сколько тебе угодно – много или мало, неважно. У тебя есть все удобства, тебя снабжают всем: едой, одеждой, жильем… Но ты все время осознаешь, что заперт в тюрьме.

– Понимаю. Когда сегодня за нами закрылись ворота, от их лязга у меня возникло ужасное чувство.

Хилари содрогнулась. Беттертон сделал движение, как будто хотел прижать ее к себе.

– Ну что ж, я ответил на ваш вопрос. Теперь ответьте на мой. Что вы здесь делаете и почему выдаете себя за Олив?

– Олив… – Хилари умолкла, подбирая слова.

– Да? Так что насчет Олив? Что с ней случилось? Что вы пытаетесь сказать?

Она с жалостью взглянула на его нервное, измученное лицо.

– Я даже боюсь сообщить вам…

– Вы имеете в виду – с ней что-то случилось?

– Да. Мне жаль, ужасно жаль… Ваша жена умерла. Она ехала к вам, и самолет потерпел крушение. Ее доставили в больницу, но два дня спустя она умерла.

Беттертон смотрел прямо перед собой, словно решил скрыть от окружающего мира малейший проблеск эмоций. Потом он тихо произнес:

– Значит, Олив умерла? Понятно…

Наступило долгое молчание. Затем он повернулся к Хилари:

– Хорошо. Продолжим. Вы заняли ее место и прибыли сюда. Зачем?

На этот раз женщина ни мгновения не промедлила с ответом. Том Беттертон считал, что ее прислали, чтобы «вытащить его отсюда», как он это сформулировал. Но все обстояло иначе. Хилари отводилась роль шпионки. Она должна была собрать информацию, а не готовить побег для человека, который по собственной воле загнал себя в эту ловушку. Более того, у нее не было никаких средств для освобождения кого бы то ни было – она была такой же узницей, как и он.

Хилари чувствовала, что будет опасно полностью доверять ему. Беттертон был близок к тому, чтобы сломаться. Он может не выдержать в любой момент. При таких обстоятельствах было бы безумием полагать, что он сумеет сохранить тайну. Поэтому она сказала:

– Я была в больнице вместе с вашей женой в момент ее смерти. Я предложила ей занять ее место и попытаться добраться до вас. Она очень стремилась передать вам некое сообщение.

Беттертон нахмурился.

– Но, конечно же…

Хилари быстро продолжила, не давая ему осознать, насколько вся эта история шита белыми нитками:

– Это не настолько невероятно, как может прозвучать. Понимаете, я от всей души сочувствую этим идеям – идеям, о которых вы только что говорили. О том, чтобы все страны делились между собой научными секретами, о новом Мировом Порядке. Я была в восторге от всего этого. И к тому же цвет моих волос… если они ожидали увидеть рыжеволосую женщину нужного возраста, я решила, что вполне могу подойти. В любом случае мне казалось, что стоит попробовать.

– Да, – признал он, взглянув поверх ее головы. – Волосы у вас совсем как у Олив.

– И понимаете, ваша жена так настаивала на том, чтобы я передала вам сообщение от нее…

– О да, сообщение. Что же в нем говорилось?

– Я должна была передать вам, чтобы вы были осторожны, очень осторожны… что вам грозит опасность со стороны кого-то по имени Борис.

– Борис? Борис Глидр, вы имеете в виду?

– Да. Вы его знаете?

Беттертон покачал головой.

– Я никогда с ним не встречался. Но это имя мне известно. Он родственник моей первой жены. Я слышал о нем.

– Почему он может представлять для вас опасность?

– Что? – рассеянно переспросил Беттертон.

Хилари повторила свой вопрос.

– А, это… – Он, казалось, вернулся к реальности. – Я не знаю, чем он может быть опасен именно для меня, но правда то, что он, судя по всему, опасный тип.

– В каком смысле?

– Ну, он из тех полубезумных идеалистов, которые с радостью перебьют половину человечества, если по какой-то причине сочтут, что это благое дело.

– Я понимаю, какого рода людей вы имеете в виду.

Хилари и впрямь это понимала, и достаточно ясно, хотя, казалось бы, откуда?

– Олив виделась с ним? Что он ей сказал?

– Я не знаю. Это все, что она говорила. Об опасности… ах да, еще она упомянула, что «не могла в это поверить».

– Поверить во что?

– Не знаю. – Хилари мгновение колебалась, потом произнесла: – Понимаете… она умирала…

Судорога боли исказила лицо Беттертона.

– Я знаю… знаю… со временем я к этому привыкну. Но сейчас просто не могу осознать. Однако относительно Бориса я теряюсь в догадках. Чем он может быть опасен для меня здесь? Если он виделся с Олив, то, полагаю, был в Лондоне?

– Да, он был в Лондоне.

– Тогда я просто не понимаю… Да какое это имеет значение? Какое, черт побери, значение может иметь вообще все это? Мы застряли на этом проклятом Объекте, в окружении толпы бездушных роботов…

– Именно такими они кажутся и мне.

– И мы не можем выбраться. – Он ударил кулаком по бетону. – Мы не можем выбраться!

– О нет, можем, – возразила Хилари.

Беттертон повернулся и в изумлении уставился на нее.

– Что вы имеете в виду?

– Мы найдем способ, – ответила она.

– Моя наивная девочка… – Он саркастически рассмеялся. – Вы не имеете ни малейшего понятия, с чем столкнулись в этом проклятом месте.

– Во время войны люди сбегали и из куда худших мест, – упрямо заявила Хилари. Она не собиралась поддаваться отчаянию. – Они рыли подкопы, придумывали еще что-нибудь…

– Как можно прорыть подкоп в сплошной скале? И куда? Вокруг пустыня.

– Тогда должно быть еще что-нибудь.

Беттертон посмотрел на нее. Она уверенно улыбнулась, хотя в этой уверенности было больше от упрямства, чем от подлинного понимания ситуации.

– Что вы за необычная девушка! Вы говорите так, словно сами верите своим словам!

– Способ всегда можно найти. Я полагаю, что это потребует времени и тщательного составления планов…

Лицо Тома опять омрачилось.