I Нет, нет, не жаждай Леты, и корней, Точащих яд, не выжимай на вина, И белладонне к бледности твоей Не дай прильнуть лозою Прозерпины. 5 Из ягод тисса четок не нижи, И пусть ни хрущ, ни бабочка ночная Твоей Психеи места не займет, Ни филин — собеседника души! 10 Лишь тень на тень наложишь, сам не зная, И жар тоски в душе твоей замрет. II Коль Меланхолию почуешь ты, Нахлынувшую с неба черной тучей, Что напояет блеклые цветы И лес скрывает в пелене летучей, — 15 Насыть печаль, на розу посмотрев, На то, как соль в морском песке искрится, На пышные округлые пионы; А если в милой вспыхнет славный гнев, — Сожми ей руки, дай ей всласть беситься 20 И взор ее впивай непревзойденный. III С Красой — но тленною — она живет; С Веселостью — прижавшей на прощанье Персты к устам; и с Радостью, чей мед Едва пригубишь — и найдешь страданье. 25 Да, Меланхолии алтарь стоит Во храме, Наслажденью посвященном; Он зрим тому, кто раздавить сумеет Плод Радости на небе утонченном: Ее печали власть душа вкусит 30 И перейдет навек в ее трофеи. (Иван Лихачев) ГИПЕРИОН[96]
ФРАГМЕНТКнига первая
В угрюмой тьме затерянной долины, Вдали от влажной свежести зари, И полдня жгучего, и одинокой Звезды вечерней, — в мрачной тишине 5 Сидел Сатурн, как тишина, безмолвный, Недвижный, как недвижная скала. Над ним леса, чернея, громоздились, Подобно тучам. Воздух так застыл, Что в нем дыханья б даже не хватило 10 Пушинку унести; и мертвый лист, Упав, не шевелился; и беззвучно Поток струился под налегшей тенью Низвергнутого божества; Наяда, Таившаяся в темных тростниках, 15 К губам холодный палец прижимала. Вдоль полосы песчаной протянулись Глубокие, неровные следы К стопам Сатурна. На холодном дерне Покоилась тяжелая рука 20 Титана — равнодушная, немая, Безвластная. Не открывая глаз, Он словно к матери своей Земле Клонился, ожидая утешенья. Казалось, чтобы пробудить его, 25 Нет силы соразмерной. Но пришла Та, что коснулась родственной рукою Его широких плеч, склонясь пред ним В почтительности скорбной и глубокой. Она была богиней на заре 30 Рожденья мира; даже Амазонка Предстала б карлицею рядом с ней; Она могла бы гордого Ахилла, За волосы схватив, пригнуть к земле Иль Иксиона колесо — мизинцем 35 Остановить. Ее прекрасный лик Был больше, чем у Сфинкса из Мемфиса, Которому дивились мудрецы, — Но как не походил на мертвый мрамор, Как он светился красотой Печали, 40 Печали, что превыше Красоты! Она прислушивалась к тишине С тревогой — словно тучи первых бедствий Растратили уже свои грома И новые отряды тьмы зловещей 45 От горизонта двигались... Прижав Одну ладонь к груди, как будто ей, Богине, что-то причиняло боль В том месте, где у смертных бьется сердце, Другой рукою тронув за плечо 50 Сатурна и к виску его приблизив Полураскрытые уста, она Заговорила звучным, как орган, Певучим голосом... Вот слабый отзвук Тех слов (О, как ничтожна наша речь 55 В сравненье с древним языком богов!): «Сатурн, очнись!.. Но для чего зову Тебя очнуться, свергнутый владыка! Могу ль утешить чем-нибудь? Ничем. Увы, ты небом предан, и земля 60 Тебя, бессильного, не признает Монархом; океан вечношумящий Отпал от скиптра твоего; и мир Лишился первозданного величья. Твой гром, под власть чужую перейдя, 65 Грохочет, необузданный, в эфире Доселе ясном; молния твоя Беснуется в неопытных руках, Бичуя все вокруг и опаляя. Мучительные, злые времена! 70 Мгновенья, бесконечные, как годы! Так беспощадно давит эта боль, Что не передохнуть и не забыться. Так спи, Сатурн, без пробужденья спи! Жестоко нарушать твою дремоту, 75 Она блаженней яви. Спи, Сатурн! — Пока у ног твоих я плачу горько». Как в летнюю магическую ночь Под пристальным сиянием созвездий Беззвучно грезит усыпленный лес, 80 И вдруг проходит одинокий шорох, Как в море одинокая волна, — И снова тишина, — так отзвучали Ее слова. В слезах она застыла, К земле припав своим широким лбом 85 И словно шелковистое руно Рассыпав волосы у ног Сатурна. Так минул месяц, совершив в ночи Свои серебряные превращенья, И целый месяц оставались оба 90 Недвижны, словно изваянья в нише: Оцепенелый бог, к земле склоненный, И скорбная сестра, — пока Сатурн Не поднял от земли померкший взор И, оглянувшись, не увидел гибель 95 Своей державы, весь угрюмый мрак Долины той — и возле ног своих Коленопреклоненную богиню. И вот он начал говорить, с усильем Ворочая застывшим языком, 100 И мелкою осиновою дрожью Дрожала борода его: «О Тейя, Супруга светлого Гипериона! Дай мне взглянуть в твое лицо, чтоб в нем Прочесть свою судьбу; скажи, сестра, 105 Ужель ты узнаешь Сатурна в этом Бессильном образе? ужель ты слышишь Сатурна голос? или этот лоб, Изрезанный морщинами невзгод, Лишенный драгоценной диадемы, — 110 Чело Сатурна? Кто исхитил силу Из рук моих? Как вызрел этот бунт, Когда, казалось, я железной хваткой Держал Судьбу в могучем кулаке? Но так случилось. Я разбит, раздавлен 115 И потерял божественное право Влияния на ход светил ночных, Увещевания ветров и волн, Благословения людских посевов — Всего, в чем может Высшее Начало 120 Излить свою любовь. Я сам себя Не обретаю в собственной груди; Не только трон — я суть свою утратил И впал в ничтожество. Взгляни, о Тейя! Открой свои бессмертные глаза 125 И взглядом обведи простор вселенной: Пространства мглы — и сгустки ярких звезд, Края, где дышит жизнь, — и царства хлада, Круги огня — и адское жерло. Вглядись, о Тейя, может быть, увидишь 130 Крылатую какую-нибудь тень Иль буйно мчащуюся колесницу, Спешащую отвоевать обратно Утраченные небеса; пора! Сатурн обязан снова стать царем, 135 Блистательной победой увенчаться! Мятежников я свергну — и услышу, Как трубы золотые возвестят О торжестве, как праздничные гимны С сияющих прольются облаков, 140 Призывы к миру и великодушью, И переливчатые звуки лир... И много небывалой красоты Тогда родится в мир — на удивленье 145 Всем детям неба. Я отдам приказ! О Тейя, Тейя! Что с Сатурном стало?» Одушевленный, он уже стоял, Сжимая длани; пот с чела струился; Его седая грива разметалась, Пресекся голос. Он уже не слышал 150 Стенаний Тейи; лишь глаза сверкнули, И с уст сорвались грозные слова: «Что ж! разве разучился я творить? Не в силах новый мир создать, разрушив И уничтожив этот? Дайте новый 155 Мне Хаос, дайте!» Этот грозный крик Достиг Олимпа и повергнул в дрожь Бунтовщиков. Рыдающая Тейя Воспряла и с надеждою в глазах Заговорила страстно-торопливо: 160 «О, это — речь Сатурна! Так скорее Идем к собратьям нашим, чтоб вселить В них мужество. Я поведу тебя». И, умоляюще взглянув на бога, Она пошла вперед, за нею вслед — 165 Сатурн; пред ними расступалась чаща, Как облака пред горными орлами, Взлетающими над своим гнездом. Повсюду в этот час царила скорбь, Стоял такой великий плач и ропот, 170 Что смертным языком не передать. В укрытьях тайных или в заточенье Титаны в ярости судьбу клянут, К Сатурну, своему вождю, взывают. Во всем роду их древнем лишь один 175 Еще хранит и силу и величье: Один блистающий Гиперион, На огненной орбите восседая, Еще вдыхает благовонный дым, Курящийся на алтарях земных 180 Для бога Солнца, — но и он в тревоге. Зловещих предзнаменований ряд Его смущает — не собачий вой, Не уханье совы, не темный призрак Полуночи, не трепетанье свеч, 185 Не эти все людские суеверья — Но признаки иные поселяют В Гиперионе страх. Его дворец — От треугольных башен золотых И обелисков бронзовых у входа 190 До всех бессчетных стен и галерей, Лучистых куполов, колонн и арок — Кроваво-красным светится огнем, И занавеси облаков рассветных Пылают багряницей; то внезапно 195 Затмятся окна исполинской тенью Орлиных крыл, то ржаньем скакунов Покои огласятся. В кольцах дыма, Которые восходят к небесам С холмов священных, ощущает бог 200 Не аромат, но ядовитый привкус Горелого металла. Оттого-то, До гавани вечерней доведя Усталое светило и укрывшись На сонном западе, дабы вкусить 205 Блаженный отдых на высоком ложе И мелодическое забытье, Не может он отдаться безмятежно Дремоте, но угрюмо переходит Шагами грузными из зала в зал, 210 Пока его крылатые любимцы По дальним нишам и углам дворца Прислушиваются, теснясь в испуге, Как беженцы за городской стеной, Когда землетрясенье разрушает 215 Их бастионы, храмы и дома. Как раз теперь, когда Сатурн, очнувшись От ледяного сна, за Тейей вслед Ступал сквозь дебри сумрачного бора, Гиперион, потемкам оставляя 220 Владеть землей, спустился на порог Заката. Двери солнечных чертогов Бесшумно отворились, — только трубы Торжественных Зефиров прозвучали Чуть слышным, мелодичным дуновеньем, — 225 И вот, как роза в пурпурном цвету, Во всем благоуханье и прохладе, Великолепный, пышный этот вход Раскрылся, как бутон, пред богом солнца. Гиперион вошел. Он весь пылал 330 Негодованьем; огненные ризы За ним струились с ревом и гуденьем, Как при лесном пожаре, — устрашая Крылатых Ор. Пылая, он прошел Под сводами из радуг и лучей, 235 По анфиладам светозарных залов И по алмазным лестницам аркад Сияющих, — пока не очутился Под главным куполом. Остановясь И более не сдерживая гнева, 240 Он топнул в бешенстве, — и весь дворец От основанья до высоких башен Сотрясся, и тогда, перекрывая Протяжный гром могучего удара, Воскликнул так: «О сны ночей и дней! 245 О тени зла! О барельефы боли! О страшные фантомы хладной тьмы! О призраки болот и черных дебрей! Зачем я вас увидел и познал? Зачем смутил бессмертный разум свой 250 Чудовищами небывалых страхов? Сатурн утратил власть; ужель настал И мой черед? Ужели должен я Утратить гавань мирного покоя, Край моей славы, колыбель отрад, 255 Обитель утешающего света, Хрустальный сад колонн и куполов И всю мою лучистую державу? Она уже померкла без меня; Великолепье, красота и стройность 260 Исчезли. Всюду — колод, смерть и мрак. Они проникли даже и сюда, В мое гнездо, исчадья темноты, Чтоб мой покой отнять, затмить мой блеск, Похитить власть! — О нет, клянусь Землей 265 И складками ее одежд соленых! Мне стоит мощной дланью погрозить — И затрепещет громовержец юный, Мятежный Зевс, и я верну назад Трон и корону — старому Сатурну!» 270 Он смолк; поток других угроз, готовых Извергнуться, застрял в гортани. Ибо, Как в переполненном театре шум Лишь возрастает от призывов: «Тише!» — Так после этих слов Гипериона 275 Фантомы вкруг него зашевелились Озлобленней. Подул сквозняк. От плит Зеркальных, на которых он стоял, Поднялся пар, как от болотной топи. И судорога страшная прошла 280 По мускулам гиганта, — как змея, Обвившаяся медленно вкруг тела От ног до шеи. На пределе сил Он вырвался из давящих колец И поспешил к восточному порталу, 285 Где шесть часов росистых пред зарей Провел, дыханьем жарким согревая Порог Восхода, очищая землю От мрачных испарений — и дождем Их низвергая в струи океана. 290 Горящий шар светила, на котором Он совершал с востока на закат Свой путь по небу, был закутан в ворох Туч соболиных, но не вовсе скрыт Глухою темнотой, — а прорывался 295 Светящимися линиями дуг, Зигзагов и лучей по всей широкой Окружности эклиптики — старинным Священным алфавитом мудрецов И звездочетов, живших на земле 300 Впоследствии и овладевших им Трудами вековых пытливых бдений: Те знаки сохранились и теперь На мраморе расколотом, на черных Обломках камня, — но забыта суть 305 И смысл утрачен... Этот шар огня Стал расправлять при появленье бога Сияющие крылья. Из потемок Являлись, друг за другом восходя, Их перья серебристые — и вот 310 Простерлись, озаряя поднебесье. Лишь самый диск светила пребывал В затменье, ожидая приказанья Гипериона. Но напрасно он Повелевал, чтоб вспыхнул новый день. 315 Не подчинялись больше божеству Природные стихии. И рассвет Застыл в начальных знаменьях своих. Серебряные крылья напряглись, Как паруса, готовые нести 320 Светило дня; раскрылись широко Ворота сумрачных ночных пространств. И, угнетенный новою бедой, Склонился некогда неукротимый Титан — и по гряде унылых туч, 325 По кромке дня и ночи он простерся В свеченье бледном, в горести немой. Склонясь над ним, глядели небеса Сочувствующими очами звезд, И вдруг донесся из ночных глубин 330 Проникновенный и негромкий шепот: «О самый светлый из моих детей, Сын Неба и Земли, потомок тайн, Непостижимых даже мощным силам, Тебя зачавшим, — отчего и как 335 Находит это тихое блаженство И сладость содроганий, я не знаю. Но все, что рождено от этих таинств, — Все образы, все видимые формы — Лишь символы, лишь проявленья скрытой, 340 Прекрасной жизни, всюду разлитой В божественной вселенной. Ты возник От них, о светлое дитя! От них — Твои титаны-братья и богини. Жестока ваша новая вражда; 345 Сын на отца поднялся. Видел я, Как первенец мой сброшен был с престола; Ко мне он руки простирал, ко мне Взывал сквозь гром. А я лишь побледнел И тучами укрыл лицо от горя. 350 Ужель и ты падешь, как он? Мне страшно, Что стали непохожи на бессмертных Мои сыны. Вы были рождены Богами, и богами оставались И в торжестве, и в горести — царями 355 Стихий, владыками своих страстей. А ныне я вас вижу в страхе, в гневе, Объятыми сомненьем и надеждой, Подобно смертным людям на земле. Вот горький признак слабости, смятенья 360 И гибели. О сын мой, ты ведь бог! Ты полон сил стремительных, ты можешь Ударам Рока противопоставить И мужество, и волю. Я — лишь голос, Живу, как волны и ветра живут, 365 Могу не больше, чем ветра и волны. Но ты борись! Ты можешь упредить Событья и схватить стрелу за жало, Пока не прозвенела тетива. Спеши на землю, чтоб помочь Сатурну! 370 А уж за солнцем и за сменой суток Я пригляжу пока». Ошеломленный, Восстав и широко раскрыв глаза, Внимал Гиперион словам, идущим С мерцающих высот. Умолкнул голос, 375 А он все вглядывался в небеса, В спокойное сияние созвездий; Потом подался медленно вперед Могучей грудью, как ловец жемчужин Над глубиной, — и с края облаков 380 Бесшумно ринулся в пучину ночи. Книга вторая
В то самое мгновение, когда Гиперион скользнул в шуршащий воздух, Сатурн с сестрой достигли скорбных мест, Где братья побежденные томились. 5 То было логово, куда не смел Проникнуть свет кощунственным лучом, Чтоб в их слезах блеснуть; где не могли Они расслышать собственных стенаний За слитным гулом струй и водопадов, 10 Ревущих в темноте. Нагроможденье Камней рогатых и лобастых скал, Как бы едва очнувшихся от сна, Чудовищной и фантастичной крышей Вздымалось над угрюмым их гнездом. 15 Не троны, а большие валуны, Кремнистые и сланцевые глыбы Служили им седалищами. Многих Недоставало здесь: они скитались, Рассеянные по земле. В цепях 20 Страдали Кей, Тифон и Бриарей, Порфирион, Долор и Гий сторукий, И множество других непримиримых, Из опасенья ввергнутых в затвор, В тот душный мрак, где их тела в оковах 25 Так были сжаты, сдавлены, распяты, Как жилы серебра в породе горной, И только судорожно содрогались Огромные сердца, гоня вперед Круговорот бурлящей, рдяной крови. 30 Раскинувшись кто вдоль, кто поперек, Они лежали, мало походя На образы живых, — как средь болот Окружье древних идолов друидских В дождливый, стылый вечер ноября, 35 Когда под небом — их алтарным сводом — Кромешная густеет темнота. Молчали побежденные, ни словом Отчаянных не выдавая мук. Один из них был Крий; ребро скалы, 40 Отколотой железной булавою, Напоминало, как ярился он Пред тем, как обессилеть и свалиться. Другой был Иапет, сжимавший горло Придушенной змеи; ее язык 45 Из глотки вывалился, и развились Цветные кольца: смерть ее настигла За то, что не посмела эта тварь Слюною ядовитой брызнуть в Зевса. Котт, распростертый подбородком вверх, 50 С раскрытым ртом, затылком на холодном Кремнистом камне, как от дикой боли, Вращал зрачками. Дальше, рядом с ним Лежала Азия, огромным Кафом Зачатая; никто из сыновей 55 Не стоил при рожденье столько боли Земле, как эта дочь. В ее лице Задумчивость, а не печаль сквозила; Она свое провидела величье В грядущем: пальмы, храмы и дворцы 60 Близ Окса иль у вод священных Ганга; И как Надежда на железный якорь, Так опиралася она на бивень Громаднейшего из своих слонов. За ней, на жестком выступе гранитном 65 Простерся мрачной тенью Энкелад; Он, прежде незлобивый и смиренный, Как вол, пасущийся среди цветов, Был ныне полон ярости тигриной И львиной злобы; в мстительных мечтах 70 Уже он горы громоздил на горы, Лелея мысль о той второй войне, Что вскоре разразилась, самых робких Заставив спрятаться в зверей и птиц. Атлант лежал ничком; с ним рядом Форкий, 75 Отец Горгон. За ними — Океан И Тефия, в коленах у которой Растрепанная плакала Климена. Посередине всех Фемида жалась К ногам царицы Опс, почти во мраке 80 Неразличимой, как вершины сосен, Когда их с тучами смешает ночь; И многие иные, чьих имен Не назову. Ведь если крылья Музы Простерты для полета, что ей медлить? 85 Ей нужно петь, как сумрачный Сатурн Со спутницей, скользя и оступаясь, Взобрался к этой пропасти скорбей Еще из худших бездн. Из-за уступа Сначала головы богов явились, 90 И вот уже ступили две фигуры На ровное подножье. Трепеща, Воздела Тейя руки к мрачным сводам Пещеры — и внезапно взор ее Упал на лик Сатурна. В нем читалась 95 Ужасная борьба: страх, жажда мести, Надежда, сожаленье, боль и гнев, Но главное — тоска и безнадежность. Вотще он их стремился одолеть, Судьба уже отметила его 100 Елеем смертных — ядом отреченья; И сникла Тейя, пропустив вперед Вождя — к его поверженному войску. Как смертного скорбящая душа Терзается сильней, вступая в дом, 105 Который омрачило то же горе, Так и Сатурн, войдя в печальный круг, Почувствовал растерянность и слабость. Но Энкелада мужественный взор, С надеждой устремленный на него, 110 Придал Сатурну сил, и он воскликнул: «Я здесь, титаны!» Услыхав вождя, Кто застонал, кто попытался встать, Кто возопил — и все пред ним склонились С благоговением. Царица Опс, 115 Откинув траурное покрывало, Явила бледный изможденный лик И черные запавшие глаза: Как гул проходит между горных сосен В ответ на дуновение Зимы, 120 Так прокатился шум среди бессмертных, Когда Сатурн им подал знак, что хочет Словами полновесными облечь, Исполненными музыки и мощи, Смятение свое и бурю чувств. 125 Но сосен шум сменяется затишьем, А здесь, едва нестройный ропот смолк, Глас божества возрос, как гром органа, Когда стихают хора голоса, Серебряное эхо оставляя 130 В звенящем воздухе. Так начал он: «Ни в собственной груди, где я веду Сам над собой дознание и суд, Не отыскал я ваших бед причину, Ни в тех легендах первобытных дней, 135 Которые Уран звездоочитый Нашел на отмели начальной мглы, Когда ее прибой бурлящий схлынул, — В той книге, что служила мне всегда Подставкою для ног — увы, неверной! — 140 Ни в символах ее, ни в чудесах Стихий — земли, огня, воды и ветра — В их поединках, в яростной борьбе Одной из них с двумя, с тремя другими, Как при грозе, когда идет сраженье 145 Огня и воздуха, а струи ливня, Хлеща, стремятся их прибить к земле, В соитье четверном рождая серу, — Ни в этих схватках, в таинствах стихий, Которые мне до глубин открыты, 150 Я не нашел причины ваших бед; Напрасно вчитывался в дивный свиток Природы, — я не мог сыскать разгадки, Как вы, перворожденные из всех Богов, что осязаемы и зримы, 155 Слабейшим поддались. Но это так! Вы сломлены, унижены, разбиты. Что мне теперь сказать вам, о титаны? «Восстаньте!»? — вы молчите. «Пресмыкайтесь!»? — Вы стонете. Что я могу сказать? 160 О небеса! О мой отец незримый! Что я могу? Поведайте мне, братья! Мой слух взыскует вашего совета. О ты, глубокомудрый Океан! Я вижу на твоем челе суровом 165 Печать раздумья. Помоги же нам!» Сатурн умолк, а вещий бог морей — Хотя не ученик Афинских рощ, Но сумрака подводного философ, — Встал, разметав невлажные власы, 170 И молвил дивно-звучным языком, Мерно-шумящим голосом прибоя: «О вы, кто дышит только жаждой мести, Кто корчится, лелея боль свою, Замкните слух: мой голос не раздует 175 Кузнечными мехами вашу ярость. Но вы, кто хочет правду услыхать, Внимайте мне: я докажу, что ныне Смириться поневоле вы должны, И в правде обретете утешенье. 180 Вы сломлены законом мировым, А не громами и не силой Зевса. Ты в суть вещей проник, Сатурн великий, До атома; и все же ты — монарх И, ослепленный гордым превосходством, 185 Ты упустил из виду этот путь, Которым я прошел к извечной правде. Во-первых, как царили до тебя, Так будут царствовать и за тобой: Ты — не начало, не конец вселенной. 190 Праматерь Ночь и Хаос породили Свет — первый плод самокипящих сил, Тех медленных брожений, что подспудно Происходили в мире. Плод созрел, Явился Свет, и Свет зачал от Ночи, 195 Своей родительницы, весь огромный Круг мировых вещей. В тот самый час Возникли Небо и Земля; от них Произошел наш исполинский род, Который сразу получил в наследство 200 Прекрасные и новые края. Стерпите ж правду, если даже в ней Есть боль. О неразумные! — принять И стойко выдержать нагую правду — Вот верх могущества. Я говорю: 205 Как Небо и Земля светлей и краше, Чем Ночь и Хаос, что царили встарь, Как мы Земли и Неба превосходней И соразмерностью прекрасных форм, И волей, и поступками, и дружбой, 210 И жизнью, что в нас выражена чище, Так нас теснит иное совершенство, Оно сильней своею красотой И нас должно затмить, как мы когда-то Затмили славой Ночь. Его триумф — 215 Сродни победе нашей над начальным Господством Хаоса. Ответьте мне, Враждует ли питательная почва С зеленым лесом, выросшим на ней, Оспаривает ли его главенство? 220 А дерево завидует ли птице, Умеющей порхать и щебетать И всюду находить себе отраду? Мы — этот светлый лес, и наши ветви Взлелеяли не мелкокрылых птах — 225 Орлов могучих, златооперенных, Которые нас выше красотой И потому должны царить по праву. Таков закон Природы: красота Дарует власть. По этому закону 230 И победители познают скорбь, Когда придет другое поколенье. Видали ль вы, как юный бог морей, Преемник мой, по голубой пучине Средь брызг и пены в колеснице мчит, 235 Крылатыми конями запряженной? Я видел это, — и в его глазах Такая красота мне просверкала, Что я сказал печальное «прощай» Своей державе, я простился с властью 240 И к вам пришел сюда, чтоб разделить Груз ваших бед — и утешенье дать: Да будет истина вам утешеньем». Смущенные ли мудрой правотою, Иль из презрения к его словам, 245 Но все хранили тишину, когда Смолк рокот Океана. Лишь Климена, Пренебрегаемая до сих пор, Заговорила вдруг — не возражая, А только кротко изливая грусть, 250 Тишайшая среди неукротимых: «Отец, я здесь неискушенней всех, Я знаю только, что исчезла радость И скорбь-змея свила себе гнездо В сердцах у нас, боюсь, уже навеки. 255 Я бы не стала предрекать беду, Когда б сама могла ее смирить, Но здесь нужна могущественней сила. Позвольте же поведать мне о том, Что так заставило меня рыдать 260 И отняло последние надежды. Стояла я на берегу морском; Бриз, веявший от леса, доносил Благоуханье листьев и цветов, Такой исполненное чудной неги, 265 Такой отрады, что в тоске моей Мне захотелось эту тишь нарушить, Смутить самодовлеющий покой Печальной песнею о наших бедах. Я села, раковину подняла 270 С песка — и тихо в губы ей подула, Чтобы извлечь мелодию; но вдруг, Покуда я пыталась разбудить Глухое эхо в сводах перламутра, — С косы напротив, с острова морского 275 Донесся столь чарующий напев, Что сразу захватил мое вниманье. Я раковину бросила, и волны Наполнили ее, как уши мне Наполнила отрада золотая; 280 Погибельные, колдовские звуки Каскадом ниспадали друг за другом — Стремительно, как цепь жемчужин с нити, А вслед иные ноты воспаряли, Подобно горлицам с ветвей оливы, 285 И реяли над головой моей, Изнемогавшей от отрады дивной И скорбной муки. Победила скорбь, И я безумные заткнула уши, Но сквозь дрожащую преграду пальцев 290 Прорвался нежный и певучий голос, С восторгом восклицавший: «Аполлон! О юный Аполлон золотокудрый!» В смятенье я бежала, а за мной Летело и звенело это имя!.. 295 Отец мой! братья! если бы вы знали, Как было больно мне! Когда б ты слышал, Сатурн, как я рыдала, — ты б не стал Меня корить за дерзость этой речи». Как боязливый ручеек, петляя 300 По гальке побережья, медлит впасть В безбрежность волн, так этот робкий голос Струился вдаль, — но устья он достиг, Когда был, словно морем, поглощен Взбешенным, гневным басом Энкелада. 305 Он говорил, на локоть опершись, Но не вставая, словно от избытка Презрения, — и тяжкие слова Гремели, как удары волн о рифы. «Кого должны мы слушать — слишком мудрых 310 Иль слишком глупых, братья-великаны? Обрушьте на меня хоть все грома Бунтовщиков с Олимпа, взгромоздите Всю землю с небесами мне на плечи — Страшнее я не испытал бы мук, 315 Чем ныне, слыша этот детский лепет. Шумите же, кричите и бушуйте, Вопите громче, сонные титаны! Неужто вы проглотите обиды И униженья от юнцов снесете? 320 Неужто ты забыл, Владыка вод, Как ты ошпарен был в своей стихии? Что — наконец в тебе проснулся гнев? О радость! значит, ты не безнадежен! О, радость! наконец-то сотни глаз 325 Сверкнули жаждой мести!» — Он поднялся Во весь огромный рост и продолжал: «Теперь вы — пламя, так пылайте жарче, Пройдитесь очистительным огнем По небесам, калеными стрелами 330 Спалите дом тщедушного врага, За облака занесшегося Зевса! Пусть он пожнет содеянное зло! Я презираю мудрость Океана; И все же не одна потеря царств 335 Меня гнетет: дни мира улетели, Те безмятежные, благие дни, Когда все существа в эфире светлом Внимали нам с раскрытыми глазами И наши лбы не ведали морщин, 340 А губы — горьких стонов, и Победа — Крылатое, неверное созданье — Была еще не рождена на свет. Но вспомните: Гиперион могучий, Наш самый светлый брат, еще царит... 345 Он здесь! Взгляните — вот его сиянье!» Все взоры были скрещены в тот миг На Энкеладе, и пока звучали Его слова под сводами ущелья, Внезапный отблеск озарил черты 350 Сурового гиганта, что сумел Вдохнуть в богов свой гнев. И тот же отблеск Коснулся остальных, но ярче всех — Сатурна, чьи белеющие пряди Светились, словно вспененные волны 355 Под сумрачным бушпритом корабля, Когда вплывает он в ночную бухту. И вдруг из бледно-серебристой мглы Слепящий, яркий блеск, подобно утру, Возник и залил все уступы скал, 360 Весь этот горестный приют забвенья, И кручи, и расщелины земли, Глухие пропасти и водопады Ревущие — и весь пещерный мир, Одетый прежде в мантию теней, 365 Явил в его чудовищном обличье. То был Гиперион. В венце лучей Стоял он, с высоты гранитной глядя На бездну скорби, что при свете дня Самой себе казалась ненавистной. 370 Сверкали золотом его власы В курчавых нумидийских завитках, И вся фигура в ореоле блеска Являла царственный и страшный вид, Как на закате Мемнона колосс 375 Для пришлеца с туманного Востока. И, словно арфа Мемнона, стенанья Он испускал, ладонью сжав ладонь, И так стоял недвижно. Эта скорбь Владыки солнца тягостным уныньем 380 Отозвалась в поверженных богах, И многие свои прикрыли лица, Чтоб не смотреть. Лишь пылкий Энкелад Свой взор горящий устремил на братьев, И, повинуясь этому сигналу, 385 Поднялся Иапет и мощный Крий, И Форкий, великан морской, — и стали С ним рядом, вчетвером, плечом к плечу. «Сатурн!» — раздался их призыв, и сверху Гиперион ответил громким криком: 390 «Сатурн!» Но старый вождь сидел угрюмо С Кибелой рядом, и в лице богини Не отразилось радости, когда Из сотен глоток грянул клич: «Сатурн!» Книга третья
Вот так между покорностью и буйством Метались побежденные титаны. Теперь оставь их, Муза! Не по силам Тебе воспеть такие бури бедствий. 5 Твоим губам скорей печаль пристала И меланхолия уединенья. Оставь их, Муза! Ибо скоро встретишь Ты множество божеств первоначальных, Скитающихся в мире без приюта. 10 Но с трепетом коснись дельфийской арфы, И пусть повеет ветерком небесным Мелодия дорийской нежной лютни; Ведь эта песнь твоя — Отцу всех песен! Все розовое сделай ярко-алым, 15 Пускай румянец розы вспыхнет ярче, Пусть облака восхода и заката Плывут руном роскошным над холмами, Пусть красное вино вскипит в бокале Ключом студеным, пусть на дне морском 20 Ракушек розовеющие губы В кармин окрасятся, пусть щеки девы Зардеют жарко, как от поцелуя. Возрадуйтесь, тенистые Киклады И главный остров их, священный Делос! 25 Возрадуйтесь, зеленые оливы, И тополя, и пальмы на лужайках, И ветер, что поет на побережье, И гнущийся орешник темноствольный: Об Аполлоне будет эта песня! 30 Где был он в час, когда в приют скорбей Спустились мы за солнечным титаном? Он спящими оставил пред зарею Мать и свою ровесницу-сестру И в полумраке утреннем спустился 35 К ручью, чтоб там бродить под сенью ив, По щиколотку в лилиях росистых. Смолк соловей, и начал песню дрозд, И несколько последних звезд дрожали В лазури. Не было ни уголка 40 На острове — ни грота, ни пещеры — Куда не достигал бы ропот волн, Лишь густотою леса приглушенный. Он слушал, и мерцала пелена Перед глазами, и стекали слезы 45 По золотому луку. Так стоял, Когда из чащи выступила вдруг Богиня с грозно-величавым ликом. Она глядела, как бы испытуя, На юношу, и он, спеша постичь 50 Загадку взора этого, воскликнул: «Как ты прошла по зыбкой глади моря? Или незримая в незримых ризах Доселе ты блуждала в этих долах? Мне кажется, я слышал шелест платья 55 По опали сухой, когда один Мечтал я в глубине прохладной чащи, Мне чудилось волненье и шуршанье В густой нехоженой траве, я видел, Как поднимали головы цветы 60 Вослед таинственным шагам. Богиня! Я узнаю и твой бессмертный лик, И взор бесстрастный, — или это только Приснилось мне...» «Да, — прозвучал ответ, — Тебе приснилась я и, пробудясь, 65 Нашел ты рядом золотую лиру, Коснулся певчих струн, — и целый мир С неведомою болью и отрадой Внимал рожденью музыки чудесной. Не странно ль, что, владея этим даром, 70 Ты плачешь? В чем причина этой грусти? Меня печалит каждая слеза, Пролитая тобой. Открой мне душу; Ведь я на этом острове пустынном Была твоим хранителем и стражем — 75 От детских лет, от первого цветка, Который сорвала рука младенца, До дня, когда ты сам сумел согнуть Свой лук меткоразящий. Все поведай Той древней силе, что пренебрегла 80 Своим престолом и своим покоем Ради тебя и новой красоты, Родившейся на свет». С мольбой в глазах, Внезапно засиявших, Аполлон Проговорил, из горла изливая 85 Певучие созвучья: «Мнемозина! Тебя узнал я, сам не знаю как. Зачем, всеведущая, ты пытаешь Меня вопросами? Зачем я должен Стараться выразить то, что сама 90 Ты можешь мне открыть? Тяжелый мрак Неведенья мне застилает зренье. Мне непонятна собственная грусть; Я мучусь, думаю — и, обессилев, В стенаньях опускаюсь на траву, 95 Как потерявший крылья. О, зачем Мне эта тяжесть, если вольный воздух Податливо струится под моей Стопой стремительной? Зачем, зачем С такою злостью дерн я попираю? 100 Богиня милостивая, ответь: Один ли этот остров есть на свете? А звезды для чего? А солнце — солнце? А кроткое сияние луны? А тысячи созвездий? Укажи 105 Мне путь к какой-нибудь звезде прекрасной, И я взлечу туда с моею лирой И серебристые ее лучи Заставлю трепетать от наслажденья! Я слышал гром из туч. Какая сила, 110 Чья длань властительная производит Шум этот и смятение стихий, Которым я внимаю — без боязни, Но в горестном неведенье? Скажи, Печальная богиня, — заклинаю 115 Тебя твоей рыдающею лирой: Зачем в бреду и самоисступленье Брожу я в этих рощах? — Ты молчишь. Молчишь! — но я уже читаю сам Урок чудесный на лице безмолвном 120 И чувствую, как в бога превращает Меня громада знаний! Имена, Деянья, подвиги, седые мифы, Триумфы, муки, голоса вождей, И жизнь, и гибель — это все потоком 125 Вливается в огромные пустоты Сознанья и меня обожествляет, Как будто я испил вина блаженных И приобщен к бессмертью!» Задохнувшись, Он смолк, не в силах взора оторвать 130 От Мнемозины, и мерцали чудно Воспламененные глаза, — как вдруг Все тело охватило страшной дрожью, И залил лихорадочный румянец Божественную бледность, — как бывает 135 Пред смертью — иль, верней, как у того, Кто вырвался из лап холодной смерти И в жгучей муке, сходной с умираньем, Жизнь обретает вновь. Такая боль Терзала Аполлона. Даже кудри — 140 Его златые кудри трепетали Вокруг сведенной шеи. Мнемозина Воздела руки, словно прорицая... И вскрикнул Аполлон — и вдруг он весь Небесно... (Григорий Кружков) ДОПОЛНЕНИЯ
ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН»[97]
«ПРЕКРАСНОЕ ПЛЕНЯЕТ НАВСЕГДА...»[98]
Прекрасное пленяет навсегда. К нему не остываешь. Никогда Не впасть ему в ничтожество. Все снова Нас будет влечь к испытанному крову 5 С готовым ложем и здоровым сном. И мы затем цветы в гирлянды вьем, Чтоб привязаться больше к чернозему Наперекор томленью и надлому Высоких душ, унынью вопреки 10 И дикости, загнавшей в тупики Исканья наши. Да, назло пороку, Луч красоты в одно мгновенье ока Сгоняет с сердца тучи. Таковы Луна и солнце, шелесты листвы, 15 Гурты овечьи, таковы нарциссы В густой траве, где под прикрытьем мыса Ручьи защиты ищут от жары, И точно так рассыпаны дары Лесной гвоздики на лесной поляне. 20 И таковы великие преданья О славных мертвых[99] первых дней земли, Что мы детьми слыхали иль прочли. (Борис Пастернак.) [ГИМН ПАНУ][100]
...И божество восславил стройный хор: «О ты, чей кров могучий сень простер Над шорохами с зыбкой полумглой, Где, незаметные в глуши лесной, 5 Цветы в безмолвье тихо умирают; В орешниках следишь, как убирают Гамадриады тяжкие власы, Иль у болот проводишь ты часы, Унылой песне тростника внимая, — 10 Там, где, от влаги буйно расцветая, Разросся трубчатый болиголов, — И вспоминаешь, как среди кустов Прекрасная Сиринга убегала, Как сердце в горести затрепетало, 15 Скорбя о ней, о нимфе светлоликой — Внемли, о Пан великий! О ты, чей слух средь миртовых ветвей Ласкают пени диких голубей, Когда бредешь ты лугом предзакатным, 20 Соседящим с пространством необъятным Твоих замшелых пущ; кому свой плод Смоковницы цветок прибережет Уже теперь; кому готовят пчелы Душистый мед; кому подарят долы 25 Нежноцветущие бобы и маки; Клубники свежесть, спеющей во мраке, И в коконах узоры мотыльков, Песнь коноплянки про своих птенцов — Тебе отраду скорую сулят. 30 Во имя ветров горных, что шумят Меж сосен — о, приблизься хоть на миг, Божественный лесник! О ты, к кому спешат на первый зов Сатиры с фавнами — в глуши дубров 35 Спугнуть в траве заснувшего зайчонка; Иль скачут по уступам, чтоб ягненка От хищника пернатого спасти; Иль козопасов, сбившихся с пути, На верную дорогу чудодейно 40 Направить; иль, у волн благоговейно Ступая, для тебя насобирать Затейливых ракушек, чтоб швырять Ты мог бы их тайком в наяд пугливых; Иль, состязаясь в играх прихотливых, 45 Друг в друга метко запускать орехом; Мы заклинаем вездесущим эхом, Живущим и в долине, и над кручей, — Услышь нас, царь могучий! Ты, слушающий ножниц громкий стук, 50 Когда в закуте жмутся в тесный круг Остриженные овцы; ты, столь часто Трубящий в рог, когда кабан клыкастый Приходит всходы нежные топтать; Вовек не устающий овевать 55 Колосья, отводя от них напасти; Послушные твоей чудесной власти, Исходят ночью из земных пустот Причудливые звуки, средь болот И вересков безлюдных замирая; 60 Ты ужасаешь, двери отворяя К неисчислимым тайнам... О великий Дриопы сын! Услышь же наши клики! К тебе мы обращаемся с мольбой, Увенчаны листвой. 65 Пребудь обителью, где полнят ум Рои зовущих к горним высям дум, Земли слежавшейся живым броженьем, Магическим ее преображеньем; Ты — морем отраженный небосклон, 70 В стихиях буйных сущий испокон, Неведомый!.. Мы, пред тобой смиренно Склоняя оробевшие колена, Возносим свой ликующий пеан И заклинаем, о великий Пан: 75 Услышь, услышь тебе хвалу поющих В Ликейских кущах!». (Светлана Шик) [ПЕСНЯ ИНДИЙСКОЙ ДЕВУШКИ][101]
О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Отнимать у губ нежность краски алой, Чтоб покрыть багрянцем Розу, словно румянцем? И не твоя ли рука маргаритки срывала? 7 О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Угасить сверкающий взор соколиный, Чтоб зажечь огни светлячков — Иль чтоб ночью безлунной у берегов Серебрился солью вал морской пучины? 13 О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Похищать напев у девы несчастной, Чтобы по вечерам Внимать соловьям Над росистою рощей в дымке неясной? 19 О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Гнать беспечность с веселого празднества мая? Не примнут башмачки Ноготков лепестки, — (Пусть не будет их счастью ни меры, ни края) Не потопчут цветы, Что вспоила ты, Даже если плясать будут, не уставая. 28 Прощай же, Печаль! Устремляюсь я вдаль — Навсегда разлучаюсь с тобою. Но Печаль — она Мне навеки верна И любит меня всей душою. Как буду одна я Без нее — я не знаю: Она любит меня всей душою. . . . . . . . . . . . . . . . 37 О странник милый! Нет больше силы За счастьем скитаться по свету. Мне оно не даровано: Волшбой околдована, Утрачу я юность и свежесть расцвета. 43 О приди, Печаль! Услада Печаль! Как младенца, тебя на груди я взлелею. Я хотела слукавить И тебя оставить, Но люблю все сильнее, сильнее. 49 О, некому, некому, Больше некому Мне, одинокой, дать утешенье. Ты нежна и добра, Ты мне — мать и сестра, Ты мне брат и любимый под лиственной сенью! (Сергей Сухарев) СТИХИ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫЕ КИТСОМ В СБОРНИКИ
К МИРУ[102]
Мир! Отгони раздор от наших нив, Не дай войне опять в наш дом вселиться! Тройное королевство осенив, Верни улыбку на живые лица. 5 Я рад тебе! Я рад соединиться С товарищами — с теми, кто вдали. Не порть нам радость! Дай надежде сбыться, И нимфе гор[103] сочувственно внемли. Как нам — покой, Европе ниспошли 10 Свободу! Пусть увидят короли, Что стали прошлым цепи тирании, Что Вольностью ты стал для всей земли, И есть Закон — и он согнет их выи. Так, ужас прекратив, ты счастье дашь впервые. (Вильгельм Левик) «НАПОЛНИ ЧАШУ ДО КРАЕВ...»[104]
Что за диковинная красота! Отныне я изгоняю из воображения всех женщин.
Терентий[105] Наполни чашу до краев — Я душу потопить готов, И колдовского зелья влей — Забыть о женщинах скорей! 5 Не надо мне благой струи, Дарующей мечты любви: Из Леты жажду я глотка, Чтоб унялась в груди тоска. Хочу скорей забыть о той, 10 Что ослепила красотой. Пусть милый образ навсегда Во тьме исчезнет без следа! Увы! Везде со мной она — Стройна, прекрасна и нежна, 15 Везде со мной лучистый взгляд — Обитель всех земных отрад. Но счастье мне не суждено: Вокруг уныло и темно, И по классическим строфам 20 Невмоготу скользить глазам. Услышь она сердечный стук, Избавь улыбкою от мук — Блаженство я бы испытал, Я «радость грусти»[106] бы познал. 25 Тосканец в северной стране Об Арно[107] помнит и во сне: Вот так и ты со мной живи, Сияя светочем любви! (Сергей Сухарев) БАЙРОНУ[108]
Как сладостен напев печальный твой! Участьем нежным сердце наполняя, То Жалость, к лютне голову склоняя, Коснулась струн дрожащею рукой, 5 И, подхватив неотзвеневший строй, Отозвалась гармония иная — Твоя, чей блеск сияет, разгоняя Мрак горести слепящей красотой. Так облако, затмившее луну, 10 По краю озаряется свеченьем; Так прячет черный мрамор белизну Прожилок с их причудливым сплетеньем. Пой песню, лебедь — пой всегда одну, Пленяющую скорбным утешеньем. (Сергей Сухарев) «КАК ГОЛУБЬ ИЗ РЕДЕЮЩЕГО МРАКА...»[109]
Как голубь из редеющего мрака Взмывает ввысь, приветствуя восход, Стремя к заре восторженный полет, Так взмыл твой дух над сиротливой ракой — 5 К мирам любви, превыше зодиака, Где славу и сияющий почет Сонм ангелов на праведников льет По милости Божественного Знака. Там в единении с бессмертным хором 10 Восторженной хвалой ты чтишь Творца — Иль к звездам устремляешься дозором По слову Всемогущего Отца. Удел твой видя просветленным взором, Зачем нам скорбью омрачать сердца? (Сергей Сухарев) ЧАТТЕРТОНУ[110]
О Чаттертон! Удел печален твой: Сын горести, несчастьями вскормленный, Как скоро взор твой, гением зажженный, Застлала смерть суровой пеленой; 5 Как скоро голос, пламенно живой, Умолк, в прощальной песне растворенный: Сменила ночь рассвет, едва рожденный, Увял цветок, застигнутый зимой. Но нет! Отныне от земного плена 10 Тревог и тягот ты освобожден; Причастный звездам, гимн твой вдохновенно С гармонией небес соединен; Оплаканный, ты памятью священной От низкого гоненья огражден. (Сергей Сухарев) СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ 29 МАЯ, В ГОДОВЩИНУ РЕСТАВРАЦИИ КАРЛА II, ПОД ЗВОН КОЛОКОЛОВ[111]
Британцы, неужели успокоим Мы совесть этим колокольным боем? Мне слух терзает он. Для патриотов он всего постыдней: То звон по Вейну, Расселу и Сидни,[112] То похоронный звон. (Владимир Васильев) «О, КАК ЛЮБЛЮ Я В ЯСНЫЙ ЛЕТНИЙ ЧАС...»[113]
О, как люблю я в ясный летний час, Когда заката золото струится И облаков сребристых вереница Обласкана зефирами — хоть раз 5 Уйти от тягот, что терзают нас, На миг от неотступных дум забыться И с просветленною душой укрыться В заглохшей чаще, радующей глаз. Там подвиги былого вспомнить вновь, 10 Могилу Сидни,[114] Мильтона гоненья, Величием волнующие кровь, Взмыть окрыленной рифмой на простор — И сладостные слезы вдохновенья Наполнят мне завороженный взор. (Сергей Сухарев) «МНЕ БЫ ЖЕНЩИН, МНЕ БЫ КРУЖКУ...»[115]
Мне бы женщин, мне бы кружку, Табачка бы мне понюшку! Им готов служить всегда — Хоть до Страшного Суда. Для меня желанней рая Эта Троица святая. (Светлана Шик) НАПИСАНО ИЗ ОТВРАЩЕНИЯ К ВУЛЬГАРНОМУ СУЕВЕРИЮ[116]
Печальный звон колоколов церковных К мольбам иным, к иным скорбям зовет, Суля наплыв неслыханных забот И проповедей мерзость празднословных. 5 Наш дух во власти колдовских тенет. Он от бесед высоких, от любовных Утех, лидийских песен, безгреховных Отрад у камелька нас оторвет. Пробрал бы душу этот звон постылый 10 Ознобом, как могилы смрадный хлад, Но, как хиреющей светильни чад, Как вздох последний, сгинет звук унылый, А имена Бессмертных с новой силой В садах благоуханных зазвучат. (Вера Потапова) «РАВНИНЫ НАШИ ЗАСТИЛАЛА МГЛА...»[117]
Равнины наши застилала мгла, Но с юга в край ненастья затяжного, Сгоняя пятна хмурого покрова С больных небес дыханием тепла, 5 Явился май — и вот весна вошла В свои права и торжествует снова, Налетом свежим ветерка шального Смахнув с ресниц следы былого зла. Спокойного раздумья слышен зов: 10 О груди Сафо и о детском пенье, О солнце, золотящем сон снопов, Налившихся в беззвучности осенней, О шорохе песка в стекле часов, О долгом — и последнем — вдохновенье. (Сергей Сухарев) СОНЕТ, НАПИСАННЫЙ НА ПОСЛЕДНЕЙ СТРАНИЦЕ ПОЭМЫ ЧОСЕРА «ЦВЕТОК И ЛИСТ»[118]
Раскрыть поэму — будто в лес войти: Там строки, словно ветви, так сплелись, Что тропке дальше некуда вести. Тогда в избытке чувств остановись, 5 Прислушайся и трепетно вглядись: Росой прохладной ты умыт в пути И коноплянку мог бы вмиг найти По трели, удаляющейся ввысь. Такую власть поэт вложил в творенье, 10 Что я, о славе бредящий мирской, Готов смотреть на небо день-деньской, Найти в траве покой и утешенье — Как те, чей горький плач в густой тени Услышали малиновки одни. (Сергей Сухарев) НА ПОЛУЧЕНИЕ ЛАВРОВОГО ВЕНКА ОТ ЛИ ХЕНТА[119]
Минуты мчатся, но прозренья нет: Досель мой разум неземная сила В дельфийский лабиринт не погрузила, Бессмертной мысли мне не брезжит свет. 5 За щедрость чем воздать тебе, поэт? Она две ветки хрупкие скрепила И мне венок торжественный вручила, Но в тягость мне мечты моей предмет. Летят минуты. Где же упоенье 10 Высоких грез? Увы, я их лишен. Гляжу на вечное ниспроверженье Венцов земных, Тюрбанов и Корон, И в странные пускаюсь размышленья О всех, кто славою превознесен. (Елена Дунаевская) ДАМАМ, КОТОРЫЕ ВИДЕЛИ МЕНЯ УВЕНЧАННЫМ[120]
Венок лавровый! Что во всей вселенной С тобой сравнится, о счастливый круг? Луны ли нимб — иль пенье трех подруг В гармонии девически блаженной? 5 Иль трепет моря, нежный и мгновенный, Что зимородок нагоняет вдруг? Иль розан утренний, росист и туг? Но все сравнения несовершенны. Сравню ль с тобой серебряный поток 10 Апрельских слез, иль майские луга, Иль бабочек июньских появленье? О нет, всего пленительней — венок; Но, глаз прекрасных преданный слуга, Он вам приносит дань благоговенья. (Елена Дунаевская) ОДА АПОЛЛОНУ[121]
Бог золотого лука И золотой кифары, И золотого света, — О, колесничий ярый, 5 Чья колесница, Тьму разгоняя, мчится, Как же избегнул кары Я, нацепивший сдуру лавровый твой венок, Славы твоей эмблему, 10 Дивную диадему — Или червю такому ты не отмщаешь, бог?! О, Аполлон Дельфийский! Зевс потрясал громами, Спутник его крылатый, 15 Перья свирепо вздыбив, Щерился, но раскаты, Словно под спудом, Глохли, сменяясь гудом: Ну почему ж меня ты 20 Спас от расплаты лютой, ну для чего же ты Нежные тронул струны И усмирил перуны; Этакой-то личинке — таинство доброты?! О, Аполлон Дельфийский! 25 Близилась ночь. Плеяды Были уже в дозоре; И по соседству с ними Шумно трудилось море, Эхо тревожа; 30 Чуден был мир, — и кто же, Кто же себе на горе Лавры себе присвоил, а уж решил, что — власть, И ухмылялся мерзко, И похвалялся дерзко, 35 И вот теперь возжаждал ниц пред тобою пасть?! О, Аполлон Дельфийский! (Дмитрий Шнеерсон) ПРИ ОСМОТРЕ ОБЛОМКОВ ПАРФЕНОНА, ПРИВЕЗЕННЫХ ЭЛГИНОМ[122]
Изнемогла душа моя... Тяжел Груз бренности, как вязкая дремота; Богам под стать те выступы, те своды, А мне гласят: ты к смерти подошел, — 5 Так гибнет, в небо вперившись, орел. Одну отраду мне дала природа: Лить слезы, что не будит для полета Меня пастух рассветных туч, Эол. Восторг ума бессильного — причиной 10 Тому, что сердце мучает разлад. Томит тоска от красоты старинной, В которой все: Эллады гордый клад, И варварство веков, и над пучиной Блеск утра — и величия закат. (Марина Новикова) БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ[123]
вкупе с сонетом, написанным при осмотре обломковПарфенона, привезенных Элгином Прости мне, Хейдон: о великом ясно Заговорить мне недостанет сил; Прости — орлиных не расправить крыл, Не отыскать желаемое страстно. 5 Но будь мое стремленье не напрасно — С вершины той, где ключ Кастальский бил, Раскат могучий я бы подхватил Стихом бестрепетным, гремящим властно. Знай: был бы он тебе с благоговеньем, 10 Тебе по праву пылко посвящен: Когда толпа с тупым недоуменьем На дар небес взирала — озарен Звезды Востока трепетным свеченьем, Ты первым к ней ступил — свой принести поклон. (Сергей Сухарев) НА ПОЭМУ ЛИ ХЕНТА «ПОВЕСТЬ О РИМИНИ»[124]
Кто радуется утренним лучам, Когда к подушке клонит полудрема, Пусть на заре отправится из дома С поэмой этой к луговым ручьям. 5 Кто долго созерцает по ночам Блеск Веспера в мерцанье окоема, Пусть шепчет еле слышно стих знакомый Диане, что ступает по холмам. Кто предан этим радостям души, 10 Но склонен к мыслям о земном уделе, Найдет себе приют в лесной глуши, Где прыгают малиновки, где ели Роняют шишки твердые в тиши, Где ссохшиеся листья облетели. (Сергей Сухарев) МОРЕ[125]
Шепча про вечность, спит оно у шхер, И вдруг, расколыхавшись, входит в гроты, И топит их без жалости и счета, И что-то шепчет, выйдя из пещер. 5 А то, бывает, тише не в пример, Оберегает ракушки дремоту На берегу, куда ее с излету Последний шквал занес во весь карьер. Сюда, трудом ослабившие зренье! 10 Обширность моря даст глазам покой. И вы, о жертвы жизни городской, Оглохшие от мелкой дребедени, Задумайтесь под мерный шум морской, Пока сирен не различите пенья! (Борис Пастернак) СТРОКИ («НЕСЛЫШИМЫЙ, НЕЗРИМЫЙ...»)[126]
Неслышимый, незримый, Склонился я к любимой Проститься с серебристой истомой сонных рук. О, их прикосновенье — И счастье, и мученье: Сначала душу ранит, потом целит недуг. 7 О веки — чудный глянец, И влажных губ румянец, И тени звуков сладких вкруг них витают вновь; Объят я тишиною, Но их слова со мною: «Ни меры, ни пределов не ведает любовь». 13 Наставницы столь нежной Я ученик прилежный; Для шалостей сладчайших был этот день рожден И я, не промедляя, Вкушу утехи рая, Хоть залился румянцем рассветный небосклон. (Елена Дунаевская) «ЖДУ ТЕБЯ, ЛЮБОВЬ...»[127]
Жду тебя, любовь, Под зеленой сенью... Жду тебя, любовь! Слава — наслажденью! 5 Жду, где вешний луг Нам расстелит травы! Жду тебя, мой друг! Наслажденью — слава! 9 Жду, где первоцвет Жмется к изголовью... Жду тебя, мой свет, Будь моей Любовью! 13 Я постиг, постиг! — Миг бесценный страсти — Только краткий миг, Дуновенье счастья. 17 Но еще оно Не промчалось мимо. Но еще дано Жить и быть любимым. 21 В мире есть любовь! Жду ее, влюбленный! Умереть готов, Счастьем упоенный! (Александр Жовтис) К * * * («НЕ ПЕЧАЛЬСЯ, НЕ БЕДА...»)[128]
Не печалься, не беда: Туча сгинет вскоре. Лишь вздохни — и навсегда Позабудь о горе. 5 Отчего грустят глаза, Губы замолчали? Ведь одна твоя слеза Смоет все печали. 9 Так поплачь о горе том: Я слезинки эти Сосчитаю, чтоб потом Радостью стереть их. 13 А от слез твой взгляд живой Ручейка яснее, И певучий шепот твой Музыки нежнее. 17 Пусть же смерти нашей час Подойдет печальный — На губах умрет у нас Поцелуй прощальный. (Александр Смолянский) СТАНСЫ («ДЕКАБРЬСКОЙ ЗЛОЙ ПОРОЮ...»)[129]
I Декабрьской злой порою, В бездумном полусне, Ветла, застыв нагою, Не помнит о весне. Пусть свищет вьюга злая И ветви гнет, ломая: Им в середине мая Цвести, цвести опять. II 9 Декабрьской злой порою, Морозный слыша треск, Под коркой ледяною Ручей забыл свой блеск. В немом оцепененье, В бесчувственном забвенье О звонком летнем пенье Легко не вспоминать. III 17 Ах, если б так случиться С влюбленными могло! Но как слезам не литься Над тем, что все прошло? Что время расставаться, Что больше не встречаться, Что нечем утешаться — И рифм не подыскать. (Сергей Сухарев) АПОЛЛОН К ГРАЦИЯМ[130]
Аполлон: Кто со мной из сестер Устремится в простор? 3 Бьют копытами кони на пороге рассвета. Кто со мной из сестер Устремится в простор 6 По полям золотым изобильного Лета? Грации (все вместе): Я с тобой, я с тобой! О позволь, Аполлон, мне с тобой улететь — И с тобою, с тобой 10 Мир чудесный узреть. Будем вместе с тобой — Дивной лиры тугая струна зазвенит. Будем вместе с тобой — 14 И наполнится пением чистый зенит. (Сергей Сухарев) КОТУ ГОСПОЖИ РЕЙНОЛДС[131]
Что, котик? Знать, клонится на закат Звезда твоя? А сколько душ мышиных Сгубил ты? Сколько совершил бесчинных Из кухни краж? — Зрачков зеленых взгляд 5 Не потупляй, но расскажи мне, брат, О юных днях своих, грехах и винах: О драках, о расколотых кувшинах, Как ты рыбачил, как таскал цыплят. Гляди бодрей! Чего там не бывало! 10 Пускай дышать от астмы тяжело, Пусть колотушек много перепало, Но шерсть твоя мягка, всему назло, Как прежде на ограде, где мерцало Под лунным светом битое стекло. (Григорий Кружков) ПЕРЕД ТЕМ КАК ПЕРЕЧИТАТЬ «КОРОЛЯ ЛИРА»[132]
О Лютня, что покой на сердце льет! Умолкни, скройся, дивная Сирена! Холодный Ветер вырвался из плена, Рванул листы, захлопнул переплет. 5 Теперь — прощай! Опять меня зовет Боренье Рока с Перстью вдохновенной; Дай мне сгореть, дай мне вкусить смиренно Сей горько-сладостный Шекспиров плод. О Вождь поэтов! И гонцы небес, 10 Вы, тучи вещие над Альбионом! Когда пройду я этот грозный Лес, Не дайте мне блуждать в мечтанье сонном; Пускай, когда душа моя сгорит, Воспряну Фениксом и улечу в зенит! (Григорий Кружков) «КОГДА БОЮСЬ, ЧТО СКОРО СУЖДЕНО...»[133]
Когда боюсь, что скоро суждено Исчезнуть мне, что близок этот миг, И мыслей полновесное зерно Не ссыплю в закрома бессчетных книг; 5 Когда я вижу в звездной вышине Высоких тайных символов поток И думаю, что не случится мне Запечатлеть их в мой недолгий срок; Когда я знаю: жажду неземной 10 Любви волшебной вновь не утолю, И мимолетный дивный образ твой Мне больше не узреть, — тогда стою, Задумавшись, один на всей земле, И тают слава и любовь во мгле. (Лидия Уманская) «О НЕ КРАСНЕЙ ТАК, О НЕ КРАСНЕЙ!..»[134]
О не красней так, о не красней! Иль тебя искушенной сочту я. Если ты улыбнешься — и румянцем зальешься, Не поверю в невинность святую. 5 Есть краска стыда для «нет, никогда!» И есть для «скажите на милость», Есть для помышленья и есть для сомненья — И для «как же это случилось?» 9 О не вздыхай так, о не вздыхай, Вспоминая о Еве румяной! Ты губами впивалась в нежную злость И кусала ее неустанно. 13 Давай же опять станем яблоки рвать — И весне от нас не умчаться! Наступил как раз тот блаженный час, Чтобы вволю нацеловаться. 17 Вздыхают «о да!», вздыхают «о нет!» — И вздыхают, роняя слезинки... Но не лучше ли нам райский плод пополам Разрезать до сердцевинки? (Сергей Сухарев) ЛЕДИ, ВСТРЕЧЕННОЙ НА ПРОГУЛКЕ В ВОКСХОЛЛЕ[135]
Пять долгих лет прибрежные пески Напрасно гладит времени волна; Пять лет перчаткой, стянутой с руки, Моя мечта, как сетью, пленена. 5 И вот с тех пор, взглянув на небосвод, Я вижу глаз твоих мелькнувший свет; И всякий раз в саду мне роза шлет, Кивая молча, тихий твой привет; И каждый чуть раскрывшийся цветок 10 Мне лепестками шепчет о любви, С которой разлучиться я не мог Все эти годы. Радости мои Печалью затмевает образ твой — И память счастье путает с бедой. (Сергей Сухарев) НИЛУ[136]
Вождь крокодилов, сторож пирамид, Он лоно лунных гор покинул рано! Исполнен ум пустынного дурмана, Но помним: плодородье он сулит. 5 Он многих поколений след хранит, Вскормив их, от Каира до Декана. Но не таил ли он века обмана Для тех, кто верил, что он плодовит? О нет, пусть эти выдумки навеки 10 Растают! Для невежества обман — Все чуждое. Зеленые побеги Росой ты щедро поишь. Осиян Восходом солнца ты, как наши реки, Вливаясь безмятежно в океан. (Всеволод Багно) СПЕНСЕРУ[137]
Твой, Спенсер, почитатель страстный, тьму Чащоб твоих хранящий, как лесничий, Призвал, в угоду слуху твоему, Стиху английскому придать величье. 5 Но, сказочник-поэт! Нельзя, нет сил У обитателя земли холодной Взмыть Фебом в золотом пыланье крыл С зарею утра к радости свободной. Нельзя уйти от тяжкого труда 10 И духа твоего познать паренье: Цветок питает вешняя вода Пред тем, как настает пора цветенья. Со мною летом будь: к тебе строку Я обращу, на радость леснику. (Сергей Сухарев) ОТВЕТ НА СОНЕТ, ЗАКАНЧИВАЮЩИЙСЯ СТРОКАМИ ДЖ. Г. РЕЙНОЛДСА:[138]
«...Дороже темный цвет
В глазах, чем слабый отблеск гиацинта»
Голубизна! Ты — жизнь небес: простор Для Цинтии, дворец бескрайний Феба, Для Веспера со свитою шатер, Хранительница туч, пестрящих небо. 5 Голубизна! Ты — жизнь всесветных вод: Ни океан, кипя взъяренной пеной, Ни реки, сокрушающие лед, Не затемняют сути неизменной. Голубизна! Ты родственна лесам, 10 С нежнейшей зеленью обручена ты: Синеет незабудка, а вон там — Фиалка притаилась... Как сильна ты, Чуть проглянув! Но власть твоя стократ Сильней, когда тобой сияет взгляд! (Сергей Сухарев) ЧТО СКАЗАЛ ДРОЗД[139]
Ты, чье лицо жгла зимней ночи стужа, Кто различал во мгле на небосклоне Верхушки вязов между звезд замерзших — Ты в мае урожай сберешь богатый. 5 Ты, чьи глаза по темной книге ночи Пытливо и без устали читали За строчкой строчку в ожиданье Феба — Ты в мае встретишь свой рассвет счастливый. Забудь о знанье! Трель моя проста, 10 Но о весне она разносит вести. Забудь о знанье! Трель моя проста, Но ей внимает вечер. Нет, не может Быть праздным тот, кого печалит праздность, И тот не спит, кто думает, что спит. (Сергей Сухарев) НАБРОСКИ ДЛЯ ОПЕРЫ[140]
I
Будь я причтенным к божествам Олимпа, Всевышнюю я утвердил бы волю: Когда влюбленный устремится следом За красотою, вдалеке сокрытой, 5 Пусть с каждым мигом облик совершенный Становится нежнее и прекрасней; От диких ягод, сорванных поспешно, Пусть зреет поцелуй на древе страсти И соком сладким напояет плод, 10 Чтоб на устах паломника истаять. (Сергей Сухарев) II[141]
ПЕСЕНКА МАРГАРИТКИ
Велик у солнца глаз — Я зорче во сто раз. Не подглядеть луне Того, что видно мне. 5 Опять весна, весна! Я радости полна: В густой траве таюсь, К красавицам тянусь. 9 Я подмечаю то, Чего не смел никто — И колокольцев звон Баюкает мой сон. (Сергей Сухарев) III
ПЕСНЯ ДУРОСТИ
Гудит на свадьбе контрабас, А Дурости — ура! Пускаются девицы в пляс, А Дурости — ура! 5 Горшок со сливками — вверх дном, А Дурости — ура! Белье промокло под дождем, А Дурости — ура! В бочонке прохудилось дно, 10 А Дурости — ура! Кричит на козлах Китти: — Нно! А Дурости — ура! Пусть пережарен поросенок, А Дурости — ура! 15 Пусть ломтик сыра слишком тонок, А Дурости — ура! Сэр Чих беседует с юристом, А Дурости — ура! Мисс Кусь в обнимку с трубочистом, 20 А Дурости — ура! (Сергей Сухарев) IV[142]
О, как истерзан я тревогой мрачной! Быть может, зубы у нее — не жемчуг, А голос не похож на соловьиный; Ресницы же (сомненье сердце гложет) 5 Едва ль длиннее усиков осиных; Нет ни единой ямочки на щечках — Одни веснушки... Боже, если нянька До времени дитя ходить учила — Дианы ноги сделались кривыми, 10 И покосилась царственная шея! (Сергей Сухарев) V[143]
ПЕСНЯ ПАЖА
Нежданный гость, сойдя с коня, Ни слова не сказал: Он только руку госпоже Тайком поцеловал. 5 Нежданный гость, вступая в дом, Ни слова не сказал: Он прямо в губы госпожу Тайком поцеловал. 9 В цветник, что господин взрастил, За госпожой вослед Нежданный гость вошел тайком, Тайком ушел чуть свет. 13 Служанке он, вскочив в седло, Кольцо украдкой дал — И, наклонившись, горячо Ее поцеловал. (Сергей Сухарев) VI[144]
Уснула! Спи, о спи, мой перл бесценный! И дай склониться пред тобой с молитвой, И дай призвать небес благословенье Неслышное на твой покой счастливый, 5 Дай прошептать о верности безмерной, О преданном, внезапном обожанье — Сокровище мое, любовь моя! (Сергей Сухарев) «ЧЕТЫРЕ РАЗНЫХ ВРЕМЕНИ В ГОДУ...»[145]
