Четыре разных времени в году. Четыре их и у тебя, душа. Весной мы пьем беспечно, на ходу Прекрасное из полного ковша. 5 Смакуя летом этот вешний мед, Душа летает, крылья распустив. А осенью от бурь и непогод Она в укромный прячется залив. Теперь она довольствуется тем, 10 Что сквозь туман глядит на ход вещей. Пусть жизнь идет неслышная совсем, Как у порога льющийся ручей. Потом — зима. Безлика и мертва. Что делать! Жизнь людская такова. (Самуил Маршак) СТРОКИ ИЗ ПИСЬМА[146]
Здесь незаметно бегут вечера. Налево гора, Направо гора, Река и речной песок. 5 Можно сесть И со сливками съесть Теплого хлеба кусок. Один ручей И другой ручей 10 Вращают колеса храбро. В ручье лосось, Чем пришлось, Откармливает жабры. Здесь дикий бор 15 И великий простор Для охоты, пастьбы и порубки; И у всех дорог Золотистый дрок Цепляется за юбки. 20 Бор высок, В бору голосок Нежно зовет кого-то; А в поздний час Веселье и пляс 25 На ровном лужке у болота. Куда ни взгляни, Кусты да плетни, Дроздам недурная квартира. Осиный дом — 30 В обрыве крутом, Чтоб не было слишком сыро. Ах и ах! Маргаритки во рвах! Примул раскрылись кубки! 35 Тронешь бутон, И навстречу он Протягивает губки. Я даром отдам Всех лондонских дам 40 И критиков-сморчков, Чтобы здесь на лугу Валяться в стогу И вспугивать пестрых сверчков. (Игнатий Ивановский) ДЕВОНШИРСКОЙ ДЕВУШКЕ[147]
Погоди, недотрога! Куда ты спешишь С хутора по тропинке? Девонширская фея, расскажи мне скорее, Что лежит у тебя в корзинке? 5 Мне по нраву твой мед и твои цветы, И творог твой сердцу дорог; Но, по чести признаться, втихомолку обняться Много слаще, чем мед или творог. 9 Люблю я долины твои и луга И это мычащее стадо, Но из вереска — Боже! — я устроил бы ложе, Ничего мне другого не надо! 13 Мы корзинку укроем густою травой, Шаль на ветви ивы накинем: Лишь анютины глазки подглядят наши ласки На зеленой мягкой перине. (Михаил Яснов) «ЧЕРЕЗ ХОЛМЫ, ЧЕРЕЗ РУЧЕЙ...»[148]
Через холмы, через ручей, Лугом — на ярмарку в Долиш: Отведать коврижек и калачей И так поглазеть — всего лишь! 5 Шалунье Бетти я предложил (Трепал ее юбки ветер): «Я буду твой Джек, а ты — моя Джил», — И села со мною Бетти. 9 «Кто-то идет! Кто-то идет!..» «Ах, Бетти, это лишь ветер!» И без лишних слов, без дальних забот На спинку упала Бетти. 13 «Ах, погоди! Ах, погляди!..» «Прикуси язычок, малышка!» И смолкла она, внезапно хмельна, Свеженькая, как пышка. 17 Ну как по пути не потерять С нею часок короткий? Как на лугу цветов не примять Ради такой красотки? (Григорий Кружков) К ДЖ. Р.[149]
О, будь неделя веком — и тогда На сотни лет год растянуться б мог; Разлук, свиданий шла бы череда, Румянец встречи не сходил со щек. 5 За миг мы вечность прожили б с тобой, В одном биенье наши слив сердца: Безмерным стал бы краткий путь дневной, Чтоб наше счастье длилось без конца. О, мчаться в среду к Индским берегам, 10 В четверг Левант[150] роскошный навестить! Исчезло б время: удалось бы нам В мгновении все радости вместить. Как исполняются мечты, мой друг, Вчера — вдвоем с тобой — узнал я вдруг. (Сергей Сухарев) ГОМЕРУ[151]
Стою вдали, в невежестве пустынном, И слышу про тебя, про остров Делос, Как мальчуган, которому к дельфинам В коралловые рощи захотелось. 5 И ты был слеп... Но ты-то был богатый: Зевес тебе раздвинул звездный купол, Нептун воздвиг волнистые палаты, И Пан дуплистой пчельней убаюкал. Есть вечный свет у черных побережий, 10 У полночи — зачавшееся утро, У пропасти — росток травинки свежей, У слепоты — прозренье мысли мудрой. И ты был зряч: твой богоравный взгляд Постигнул землю, небеса и ад. (Марина Новикова) ОДА МАЙЕ[152]
ФРАГМЕНТ О мать Гермеса юная, о Майя! Восславить ли тебя Размерами, каким внимала Байя? Иль, простоту любя, 5 Ты флейте улыбнешься сицилийской?[153] Иль склонишь слух к отчизне эолийской[154] Певцов, на мягком дерне смолкших там, Где стих великий отдан был немногим? Даруй ту силу и моим строфам — 10 И пусть они, торжественны и строги, В весенней тишине, Средь приношений раннего цветенья, Умолкнут в вышине, Нехитрого вкусив благодаренья. (Сергей Сухарев) «ЛАСКОВ ПРИВЕТ МИЛЫХ ГЛАЗ...»[155]
Ласков привет милых глаз, И голоса ласков привет. Забыты в счастливый час Прощанья минувших лет. 5 К щеке прижата щека, И трепетна встреча рук На земле — той, что так далека И которой неведом плуг. (Сергей Сухарев) НА ПОСЕЩЕНИЕ МОГИЛЫ БЕРНСА[156]
Кладбище, крыши, солнечный заход, Деревья и холмы вокруг — все мнится Безжизненно-прекрасным, будто снится Мне давний сон... И снова свет плывет 5 Июня бледного; растоплен лед Знобливых зим в сиянии зарницы; Сквозь твердь-сапфир луч звездный чуть струится; Все — красота холодная. Лишь тот И счастлив, кто, как Минос-судия, 10 Познал суть Красоты, свободной вечно От спеси и фантазии больной, Ее мертвящих. Бернс! О, как сердечно Я чту тебя! О тень! Свой лик сокрой: Несправедлив к твоей отчизне я! (Юрий Голубец) МЭГ МЕРРИЛИЗ[157]
Старуха Мэг, цыганка, Жила, не зная бед: Постелью вереск ей служил, А домом — целый свет. 5 Она могла среди болот Легко найти места, Где слаще яблока была Смородина с куста. 9 Она пила в рассветный час Вино росы с ветвей; Она читала вместо книг Надгробья у церквей. 13 Холмы ей были братьями, Сестрой родной — сосна. В кругу такой большой семьи Жила она одна. 17 Пусть было нечего поесть С утра или в обед, Зато в час ужина над ней Струился лунный свет. 21 Зато венки из таволги Умела делать Мэг И в можжевельниках густых Готовила ночлег. 25 И руки смуглые ее В сплетеньях темных жил Плели цыновки из травы Для тех, кто в селах жил. 29 Казалась Мэг царицею, А был на ней надет Из одеяла красный плащ, Соломенный берет. 33 Да будет мир ее душе — Ее давно уж нет! (Александр Жовтис) ПЕСНЯ О СЕБЕ САМОМ[158]
Жил мальчик озорной. Бродить ему хотелось. Вздохнув, он шел домой, А дома не сиделось. 5 Взял книгу он, Полную Строчек И точек, Взял пару 10 Сорочек. Не взял он колпак: Спать можно И так. В мешок — 15 Гребешок, И носки в порядке, Без дырки на пятке. Мешок он надел И вокруг поглядел, 20 На север, На север Побрел наугад, На север Побрел наугад. 25 Мальчишка озорной Ничем не занимался. Поэзией одной Все время баловался. Перо очинил 30 Вот такое! И банку чернил Прижимая Рукою, И еле дыша, 35 Помчался, Спеша К ручьям И холмам, И столбам 40 Придорожным, Канавам, Могилам, Чертям Всевозможным. 45 К перу он прирос И только в мороз Теплей укрывался: Подагры боялся. А летом зато 50 Писал без пальто, Писал — удивлялся, Что все не хотят На север, На север 55 Брести наугад, На север Брести наугад. Мальчишка озорной Был вольных мыслей полон, 60 И в бочке дождевой Однажды рыб развел он, Хотя Не шутя Ворчала 65 Сначала Прислуга, Что с круга Он съедет И бредит. 70 А он по пути Мечтал найти Поскорей Пискарей, Невеличку 75 Плотвичку, Колюшку, Колюшки Подружку И прочих рыб 80 Не крупнее Пальчика Годовалого Мальчика, Он был 85 Не из тех, Кто под шум и смех Жадно считает Рыбу, Рыбу, 90 Жадно считает Рыбу. Мальчишка озорной Шатался как придется Шотландской стороной, 95 Смотрел, как там живется. Увидел, что стебель Растет из зерна, Что длина Не короче, 100 Громче Поют, Что и тут Те же вишни, Нет лишнего 105 Хлеба, И небо Похоже, И тоже Из дерева 110 Двери — Как в Англии! И тогда он застыл, Изумленный, На месте застыл, 115 Изумленный! (Игнатий Ивановский) СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ШОТЛАНДИИ, В ДОМИКЕ РОБЕРТА БЕРНСА[159]
Прожившему так мало бренных лет, Мне довелось на час занять собою Часть комнаты, где славы ждал поэт, Не знавший, чем расплатится с судьбою. 5 Ячменный сок волнует кровь мою. Кружится голова моя от хмеля. Я счастлив, что с великой тенью пью, Ошеломлен, своей достигнув цели. И все же, как подарок, мне дано 10 Твой дом измерить мерными шагами И вдруг увидеть, приоткрыв окно, Твой милый мир с холмами и лугами. Ах, улыбнись! Ведь это же и есть Земная слава и земная честь! (Самуил Маршак) СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ В СЕВЕРНОЙ ШОТЛАНДИИ ПОСЛЕ ПОСЕЩЕНИЯ ДЕРЕВНИ БЕРНСА[160]
Как сладко полем проходить, где веет тишиной, Где слава одержала верх в бою за край родной, Иль — вересковой пустошью, где был друидов стан, А нынче мох седой шуршит и царствует бурьян. 5 Все знаменитые места бессчетно тешат нас, О них сказанья повторять мы можем сотни раз, Но сладостней отрады нет, неведомой дотоль, Чем иссушающая рот божественная боль, Когда по торфу и песку волочится ходок 10 И по кремням прибрежных скал бредет, не чуя ног, Бредет к лачуге иль дворцу, дабы воздать поклон Тому, кто вживе был велик и славой умерщвлен. Багульник, трепеща, вознес лучистые цветы, И солнце песенке юлы внимает с высоты, 15 Ручьи лобзают стрелолист у плоских берегов, Но медленных, тоскливых вод невнятен слабый зов. Закат за черным гребнем гор потоки крови льет, Ключи сочатся из пещер, из темных недр болот, Как бы дремля, парят орлы средь синевы пустой, 20 Лесные голуби кружат над гробовой плитой, Но вечным сном заснул поэт, и вещий взор ослеп, — Так пилигрим усталый спал, найдя в пустыне склеп. Порой, — душа еще дитя, что мудрости полно, Но сердце барда мир забыл, вотще стучит оно. 25 О, если б снова мог прожить безумец полдень свой И до заката опочить, но все пропеть с лихвой! Он в трепет бы привел того, чей дух всегда в пути, Кто колыбель певца сумел на севере найти. Но краток срок, недолог взлет за грань тщеты земной, 30 Из жизни горькой и благой, в надзвездный мир иной; Недолог взлет и краток срок, — там больше быть нельзя: Не то забудется твоя скудельная стезя. Как страшно образ потерять, запомненный в былом, Утратить брата ясный взгляд, бровей сестры излом! 35 Вперед, сквозь ветер! И вбирай палящий колорит; Он жарче и мощней того, что на холстах горит! Виденья прошлого живят былую смоль кудрей, Седины скудные ярят и гонят кровь быстрей. Нет, нет! Не властен этот страх! И, натянув канат, 40 Ты счастлив, чуя, как рывком тебя влечет назад. Блажной, на водопад воззрев, ты в следующий миг Заметы памяти своей уже почти постиг; Ты их читаешь в царстве гор, пристроясь на углу Замшелой мраморной плиты, венчающей скалу. 45 Хоть прочен якорь, но всегда паломник в путь готов, Он мудрость в силах сохранить, бредя в стране хребтов, И зыбку гения сыскать средь голых, черных гор, И не сомкнуть глаза души, не замутить свой взор. (Аркадий Штейнберг) НА ВЕРШИНЕ БЕН НЕВИС[161]
О Муза, преподай мне свой урок Здесь, на вершине, затканной туманом! Взгляну ли вниз — там в пропастях залег, Клубясь, туман. Таким же смутным, странным 5 Нам ад рисуется. Взгляну ли ввысь — И там седой туман. О небе знаем Ничуть не больше мы. И гложет мысль, Когда вовнутрь мы взоры обращаем, Что и себя нам видеть не дано... 10 И вот, ничтожный, я достиг вершины, Но что глазам предстало? Лишь одно: Что я стою здесь, а кругом — теснины. Кругом густой туман. Туман и тьма И здесь, и в царстве мысли и ума. (Лидия Уманская) «ЗДРАВСТВУЙ, РАДОСТЬ, ЗДРАВСТВУЙ, ГРУСТЬ...»[162]
Здравствуй, радость, здравствуй, грусть, Дудка Пана, ряска Леты, Нынче пусть, и завтра пусть, Я люблю и то, и это: 5 Хмурый взгляд в погожий день, Смех — под ливнем разливанным; Все мне любо: свет и тень, Драма вместе с балаганом! Яркий луг над тленьем скрытным, 10 Смех над чудом беззащитным, Вздох над площадным шутом, Гроб — и колокольный гром, Отрок с черепом в руке, Бриг разбитый на песке, 15 Волчьи ягоды с малиной, В красных розах шип змеиный, Клеопатра в царском платье С черным аспидом в объятье, Хороводы на полянах 20 Бледных муз и муз румяных, Сумасшедший и здоровый, Резвый Мом и Крон суровый, Смех и вздох, и смех опять, О, как сладко горевать! 25 Так входите, лиц не пряча, Музы пения и плача, Одарите вдохновеньем, Чтоб и мне забыться пеньем, Утолить по доброй воле 30 Жажду радости и боли. Так сплетайтесь общей кроной, Темный тис и мирт зеленый, Кровом будьте надо мной, А могильный холм — скамьей. (Олег Чухонцев) ПЕСНЯ («ДУХ ВСЕСИЛЬНЫЙ — ТЫ ЦАРИШЬ!..»)[163]
Дух всесильный — ты царишь! Дух всесильный — ты скорбишь! Дух всесильный — ты пылаешь! Дух всесильный — ты страдаешь! 5 О дух! Я почил В тени твоих крыл, Поник головою всклокоченной. О дух! Как звездой, Я грежу одной 10 Твоею туманною вотчиной. Дух всесильный, звонкий смех! Дух всесильный, пьяный грех! Дух всесильный, ты танцуешь! Благородный, ты ликуешь! 15 О дух! Через край Веселье! Давай Локтями подталкивать Мома! О дух! Не робеть, Вакхически рдеть 20 Сумеем на пиршестве Кома! (Всеволод Багно) «ГДЕ ЖЕ ОН И С КЕМ — ПОЭТ?..»[164]
Где же он и с кем — поэт? Музы, дайте мне ответ! — Мы везде его найдем: Он с людьми, во всем им равен; 5 С нищим он и с королем, С тем, кто низок, с тем, кто славен; Обезьяна ли, Платон — Их обоих он приемлет; Видит все и знает он — 10 И орлу, и галке внемлет; Ночью рык зловещий льва Или тигра вой ужасный — Все звучит ему так ясно, Как знакомые слова 15 Языка родного...[165] (Александр Жовтис) СОВРЕМЕННАЯ ЛЮБОВЬ[166]
Любовь! Игрушка лени золотой! Кумир, такой божественно-прекрасный, Что юность, в упоенье расточая Ей сотни тысяч ласковых имен, 5 Сама себя божественною мнит И праздная безумствует все лето, Гребенку барышни признав тиарой, Стрелой Амура — биллиардный кий. Тогда живет Антоний в Брунсвик-сквере,[167] 10 И Клеопатра — в номере седьмом. Но если страсть воспламеняла мир, Бросала в прах цариц и полководцев, Глупцы! — так вашу мелкую страстишку Сравню я только с сорною травой. 15 Восстановите тот тяжелый жемчуг,[168] Что растворен царицею Египта, И хоть на вас касторовые шляпы — Я вам скажу: вы можете любить! (Вильгельм Левик) ПЕСНЯ («ТИШЕ, МИЛАЯ, ТИШЕ!..»)[169]
Тише, милая, тише! на цыпочках шаг! Дом уснул, — но тише, не надо так смело! Хоть подшила ты ватой плешивцу колпак, Вдруг услышит?.. О сладостная Изабелла! Хоть походка твоя, как у феи, легка, Танцующей на пузырьках ручейка, Тише, милая, тише! ступай осторожно! Спит ревнивец, но чутко он спит и тревожно. 9 Смолкли шорохи, воздух застыл недвижим, Отрешилась ночь от летейской заботы, Майский жук монотонным гуденьем своим Погрузил ее в озеро смутной дремоты; И луна скрылась в облако, словно за дверь, Из скромности — или поняв, что теперь Нам не нужно огня, кроме глаз твоих ярких — О моя Изабелла! — и губ твоих жарких. 17 Скинь щеколду! ах нет! — осторожнее с ней! Нас везде опасности подстерегают. Хорошо! а теперь — дай мне губы скорей! Пусть храпит старый дурень и звезды мигают. Спящей розе приснится любовь, и она На заре проснется, нектара полна; Дикий голубь, воркуя, к подруге прижмется... Ах, как больно в груди поцелуй отдается! (Григорий Кружков) КАНУН СВЯТОГО МАРКА[170]
Воскресным день случился тот: К вечерней службе шел народ, И звон был праздничным вдвойне. Обязан город был весне 5 Своею влажной чистотой, Закатный отблеск ледяной Был в окнах слабо отражен, Напоминал о свежих он Долинах, зелени живых 10 Оград колючих, о сырых, В густой осоке, берегах, О маргаритках на холмах. И звон был праздничным вдвойне: По той и этой стороне 15 Безмолвной улицы народ Стекался к церкви от забот, От очагов своих родных, Степенен, набожен и тих. Вдоль галерей, забитых сплошь, 20 Струилось шарканье подошв И крался шепот прихожан. Гремел под сводами орган. И служба началась потом, А Берта все листала том: 25 Волшебный, как он был помят, Зачитан, как прилежный взгляд Пленял тисненьем золотым! Она с утра, склонясь над ним, Была захвачена толпой 30 Крылатых ангелов, судьбой Несчастных, скорченных в огне, Святыми в горней вышине, Ей Иоанн и Аарон Волшебный навевали сон, 35 Ей лев крылатый явлен был,[171] Ковчег завета,[172] что таил Немало тайн — и среди них Мышей, представьте, золотых.[173] На площадь Минстерскую взгляд 40 Скосив, она увидеть сад Могла епископский в окне, Там вязы, к каменной стене Прижавшись, пышною листвой Превосходили лес любой, — 45 Так зелень их роскошных крон Защищена со всех сторон От ветра резкого была. Вот Берта с книгой подошла К окну — и лбом к стеклу припав, 50 Прочесть еще одну из глав Успеть хотела — не смогла: Вечерняя сгустилась мгла. Пришлось поднять от книги взгляд, Но строк пред ним теснился ряд, 55 И краска черная плыла, И шея больно затекла. Был тишиной поддержан мрак, Порой неверный чей-то шаг Был слышен — поздний пешеход 60 Брел мимо Минстерских ворот. И галки, к вечеру кричать Устав, убрались ночевать, На колокольнях гнезда свив, И колокольный перелив, 65 Церковный сонный перезвон Не нарушал их чуткий сон. Мрак был поддержан тишиной В окне и в комнате простой, Где Берта, с лампы сдунув пыль, 70 От уголька зажгла фитиль И книгу к лампе поднесла, Сосредоточенно-светла. А тень ее ложилась вбок, На кресло, балку, потолок, 75 Стола захватывая край, На клетку — жил в ней попугай — На разрисованный экран, Где средь чудес из дальних стран: Сиамской стайки голубей, 80 Безногих райских птиц,[174] мышей Из Лимы — был прелестней всех Ангорской кошки мягкий мех. Читала, тень ее меж тем Накрыла комнату, со всем, 85 Что было в ней, и вид был дик, Как если б в черном дама пик Явилась за ее спиной Вздымать наряд угрюмый свой. Во что же вчитывалась так? 90 Святого Марка каждый шаг, Его скитанья, звон цепей На нем — внушали жалость ей. Над текстом звездочка порой Взгляд отсылала к стиховой 95 Внизу страницы стае строк, Казалось, мельче быть не мог Узор тончайших букв — из них Чудесный складывался стих: «Тому, кто в полночь на порог 100 Церковный встанет, видит бог, Дано узреть толпу теней, Печальней нет ее, мертвей; Из деревень и городов, Из хижин ветхих, из дворцов 105 К святому месту, как на суд, Чредой унылой потекут; Итак, во тьме кромешной он Увидит тех, кто обречен, Сойдутся призраки толпой 110 Во тьме полуночной слепой, Стекутся те со всех сторон, Кто смертью будет заклеймен, Кто неизбежно в этот год, В один из дней его, умрет... 115 Еще о снах, что видят те, Кто спит в могильной черноте, Хотя их принято считать Слепыми, савану под стать; О том, что может стать святым 120 Дитя, коль мать, брюхата им, Благоговейно крест святой В тиши целует день-деньской; Еще о Том, кем спасены Мы будем все; без сатаны 125 Не обойтись; о, много есть Тайн — все не смеем произнесть; Еще жестока и скупа Святой Цецилии судьба, Но ярче всех и днесь и впредь 130 Святого Марка жизнь и смерть».[175] И с состраданьем молодым К его мучениям святым Она прочла об урне той, Что средь Венеции златой 135 Вознесена...[176] (Александр Кушнер) «ЧЕМУ СМЕЯЛСЯ Я СЕЙЧАС ВО СНЕ?..»[177]
Чему смеялся я сейчас во сне? Ни знаменьем небес, ни адской речью Никто в тиши не отозвался мне... Тогда спросил я сердце человечье: 5 Ты, бьющееся, мой вопрос услышь, — Чему смеялся я? В ответ — ни звука. Тьма, тьма кругом. И бесконечна мука. Молчат и бог и ад. И ты молчишь. Чему смеялся я? Познал ли ночью 10 Своей короткой жизни благодать? Но я давно готов ее отдать. Пусть яркий флаг изорван будет в клочья. Сильны любовь и слава смертных дней, И красота сильна. Но смерть сильней. (Самуил Маршак) ПЕСЕНКА ЭЛЬФА[178]
Вытри слезы! Час придет — И снова роза расцветет. Вытри слезы! Прочь тоска! Бутоны спят в корнях цветка. 5 А я пою! Тебе пою! Недаром я узнал в раю, Как душу облегчить свою! Так прочь тоска! Глянь на небо! В высоту! 10 Глянь на дерево в цвету! Здесь я, вспорхнувши над сучком, Звеню серебряным звонком. Тебе пою! И радость шлю! И всех скорбящих исцелю! 15 Прощай! Прощай! Не унывай! Лечу в лазурный дальний край... Прощай! Прощай! (Александр Жовтис) ««ОБИТЕЛЬ СКОРБИ» (АВТОР — МИСТЕР СКОТТ)...»[179]
«Обитель Скорби» (автор — мистер Скотт) И проповедь в приюте Магдалины,[180] И спор высокоумный у вершины Крутой горы, где друг теперь живет; 5 И хмель от пива, и обширный свод Нарядных рифм, и тут же автор чинный, И Хейдоновой будущей картины[181] Величье, и вершина шляпных мод, — О как в партере маешься за нею! — 10 И Кольриджа[182] басок, и чахлый след Слезинки на бульварной ахинее — Весь этот несусветный винегрет На что уж дрянь, но Вордсворта сонет О Дувре — Дувр! — пожалуй, подряннее! (Дмитрий Шнеерсон) СОН. ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ ОТРЫВКА ИЗ ДАНТЕ О ПАОЛО И ФРАНЧЕСКЕ[183]
Как устремился к высям окрыленно Гермес, едва был Аргус усыплен, Так, волшебством свирели вдохновленный, Мой дух сковал, сломил и взял в полон 5 Стоокое чудовище вселенной — И ринулся не к холоду небес, Не к Иде целомудренно-надменной, Не к Темпе, где печалился Зевес, — Нет, но туда, к второму кругу ада, 10 Где горестных любовников томит Жестокий дождь и бьет лавина града, И увлекает вихрь. О скорбный вид Бескровных милых губ, о лик прекрасный: Со мною он везде в круженье тьмы злосчастной! (Сергей Сухарев) LA BELLE DAME SANS MERCI[184]
Баллада О рыцарь, что тебя томит? О чем твои печали? Завял на озере камыш, И птицы замолчали. 5 О рыцарь, что тебя томит? Ты изнемог от боли. У белки житница полна, И сжато поле. 9 Лицо увлажнено росой, Измучено и бледно, И на щеках румянец роз Отцвел бесследно. 13 Я встретил девушку в лугах — Прекрасней феи мая. Взвевалась легким ветерком Прядь золотая. 17 Я ей венок душистый сплел: Потупившись, вздохнула И с нежным стоном на меня Она взглянула. 21 Я посадил ее в седло: Ко мне склонясь несмело, Она весь день в пути со мной Мне песни пела. 25 И корни трав, и дикий мед Она мне отыскала — На чуждом, странном языке «Люблю» сказала. 29 Она вошла со мною в грот, Рыдая и тоскуя, И я безумные глаза Закрыл, целуя. 33 И убаюкан — горе мне! — Я был на тихом лоне, И сон последний снился мне На диком склоне. 37 Предстала бледная как смерть Мне воинская сила, Крича: — La Belle Dame sans Merci Тебя пленила! 41 Грозились высохшие рты, Бессильные ладони... И я очнулся поутру На диком склоне. 45 И вот скитаюсь я один Без сил, в немой печали. Завял на озере камыш, И птицы замолчали. (Сергей Сухарев) К СНУ[185]
О ты, хранитель тишины ночной, Не пальцев ли твоих прикосновенье Дает глазам, укрытым темнотой, Успокоенье боли и забвенье? 5 О Сон, не дли молитвенный обряд, Закрой глаза мои или во мраке Дождись, когда дремоту расточат Рассыпанные в изголовье маки, Тогда спаси меня, иль отсвет дня 10 Все заблужденья явит, все сомненья; Спаси меня от Совести, тишком Скребущейся, как крот в норе горбатой, Неслышно щелкни смазанным замком И ларь души умолкшей запечатай. (Олег Чухонцев) СОНЕТ О СОНЕТЕ[186]
Уж если суждено словам брести В оковах тесных — в рифмах наших дней, И должен век свой коротать в плену Сонет певучий, — как бы нам сплести 5 Сандалии потоньше, понежней Поэзии — для ног ее босых? Проверим лиру, каждую струну, Подумаем, что можем мы спасти Прилежным слухом, зоркостью очей. 10 Как царь Мидас ревниво в старину Хранил свой клад, беречь мы будем стих. Прочь мертвый лист из лавровых венков! Пока в неволе музы, мы для них Гирлянды роз сплетем взамен оков. (Самуил Маршак) СЛАВА. I («ДИКАРКА-СЛАВА ИЗБЕГАЕТ ТЕХ...»)[187]
Дикарка-слава избегает тех, Кто следует за ней толпой послушной. Имеет мальчик у нее успех Или повеса, к славе равнодушный. 5 Гордячка к тем влюбленным холодней, Кто без нее счастливым быть не хочет. Ей кажется: кто говорит о ней Иль ждет ее, — тот честь ее порочит! Она — цыганка.[188] Нильская волна 10 Ее лица видала отраженье. Поэт влюбленный! Заплати сполна Презреньем за ее пренебреженье. Ты с ней простись учтиво — и рабой Она пойдет, быть может, за тобой! (Самуил Маршак) СЛАВА. II («БЕЗУМЕЦ ТОТ, КТО ДНИ СВОИ ДО ТРИЗНЫ...»)[189]
Пирог-то один — либо съел, либо цел.
Безумец тот, кто дни свои до тризны Не в силах мирным глазом обвести, Кто яростно марает в книге жизни Безвестности прекрасные листы; 5 Торопится ли роза надломиться, А слива пух свой девственный измять? А в озере наяда-баловница Смутить волненьем водяную гладь? Ничуть: алеет роза у калитки, 10 К ней пчелы льнут и ластятся ветра, И спеет слива в дымчатой накидке, И озеро незыблемей сапфира; Зачем же славу вымогать у мира За благодать и веры, и добра? (Марина Новикова) «ДВА БУКЕТА ПРИЛИЧНЫХ...»[190]
Два букета приличных И три сорных травки, Два-три носа античных И две-три бородавки. 5 Два-три знатока И два-три дуралея, Два-три кошелька И одна гинея. Два-три раза чуть-чуть 10 В две-три стукнуть калитки, Две минуты вздремнуть Две-три попытки. Два-три рыжих кота И два серых мышонка, 15 Два щенка без хвоста И два-три котенка. Две селедки соленых, Две-три звездочки в небе, Два-три франта влюбленных 20 И две миссис — тсс! — Эбби.[191] Две-три милых усмешки, Два-три вздоха примерно, Две-три мили в спешке И две-три таверны. 25 Два гвоздя, очень длинных, Для двух шляпок изящнейших, Два яйца голубиных Для сонетов приятнейших. (Сергей Сухарев) ОДА ПРАЗДНОСТИ[192]
Они не трудятся, не прядут.
I Однажды утром предо мной прошли Три тени, низко головы склоня, В сандалиях и ризах до земли; Скользнув, они покинули меня, 5 Как будто вазы плавный поворот Увел изображение от глаз; И вновь, пока их вспомнить я хотел, Возникли, завершая оборот; Но смутны, бледны силуэты ваз 10 Тому, кто Фидия[193] творенья зрел. II О Тени, я старался угадать: Кто вас такою тайною облек? Не совестно ль — все время ускользать, Разгадки не оставив мне в залог? 15 Блаженной летней лени облака Шли надо мной; я таял, словно воск, В безвольной растворяясь теплоте; Печаль — без яда, радость — без венка Остались; для чего дразнить мой мозг, 20 Стремящийся к одной лишь пустоте? III Они возникли вновь — и, лишь на миг Явив мне лица, скрылись. День оглох. Вдогонку им я прянул, как тростник, Взмолясь о крыльях — я узнал всех трех. 25 Вожатой шла прекрасная Любовь; Вслед — Честолюбье, жадное похвал, Измучено бессоницей ночной; А третьей — Дева, для кого всю кровь Я отдал бы, кого и клял и звал, — 30 Поэзия, мой демон роковой. IV Они исчезли — я хотел лететь! Вздор! За любовью? где ж ее искать? За Честолюбьем жалким? — в эту сеть Другим предоставляю попадать; 35 Нет — за Поэзией! Хоть в ней отрад Мне не нашлось — таких, как сонный час Полудня, иль вечерней лени мед; Зато не знал я с ней пустых досад, Не замечал ни смены лунных фаз, 40 Ни пошлости назойливых забот! V Они возникли вновь... к чему? Увы! Мой сон окутан был туманом грез, Восторгом птичьим, шелестом травы, Игрой лучей, благоуханьем роз. 45 Таило утро влагу меж ресниц; Все замерло, предчувствуя грозу; Раскрытый с треском ставень придавил Зеленую курчавую лозу... О Тени! Я не пал пред вами ниц 50 И покаянных слез не уронил. VI Прощайте, Призраки! Мне недосуг С подушкой трав затылок разлучить; Я не желаю есть из ваших рук, Ягненком в балаганном действе быть![194] 55 Сокройтесь с глаз моих, чтобы опять Вернуться масками на вазу снов; Прощайте! — для ночей моих и дней Видений бледных мне не занимать; Прочь, Духи, прочь из памяти моей — 60 В край миражей, в обитель облаков! (Григорий Кружков) ИЗ ПОЭМЫ «ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА. ВИДЕНИЕ»[195]
...Не знаю, сколько пролежал я так. Когда же я очнулся и воспрянул, Прекрасные деревья и поляна Исчезли. Озираясь, я стоял 5 Средь каменных стволов в каком-то древнем Святилище, чей свод был вознесен Так высоко, что облака могли Плыть по нему, как по ночному небу. Здесь обнажался страшный пласт времен; 10 Все, что я видел раньше на земле: Седых соборов купола, и башни В проломах, и обрушенные стены (Погибших царств обломки), и еще Изрезанные ветром и волнами 15 Утесы — это все теперь казалось Негодной рухлядью в сравненье с той Величественной, вечною твердыней. Я различал на мраморном полу Сосуды странные, и одеянья, 20 Как будто сотканные из асбеста Окрашенного, — или в этом храме Бессильно было тленье: так сияло Чистейшей белизною полотно, Такой дышали свежестью узоры 25 На ризах многоцветных. Вперемешку Лежали тут жаровня и щипцы Для благовоний, чаши золотые, Кадильницы, одежды, пояса И драгоценностей священных груды. 30 С благоговейным страхом отведя Глаза, я попытался вновь объять Пространство храма; с потолка резного Спустившись, взгляд мой перешел к столбам Суровой, исполинской колоннады, 35 Тянувшейся на север и на юг, В неведомую тьму, — и к черным створам Закрытых наглухо ворот восточных, Рассвет загородивших навсегда. Затем, на запад обратясь, вдали 40 Увидел я громадного, как туча, Кумира, и у ног его — уснувший Алтарь, и мраморные с двух сторон Подъемы, и бессчетные ступени. Поспешности стараясь не явить 45 Неподобающей, я к алтарю Направился и, ближе подойдя, Служителя заметил у святыни И отблески высокие огня. Как в полдень северный знобящий ветер 50 Сменяется затишьем, и цветы, Под теплыми дождинками оттаяв, Таким благоуханием, такой Целебной силой наполняют воздух, Что даже тот, кто гробу обречен, 55 Утешится, — так жертвенное пламя Весенний источало аромат, Веля забыть все, кроме наслажденья; И из-за белых благовонных струй, Густых клубов и занавесей дыма 60 Раздался голос: «Если ты не сможешь Ступени эти одолеть, — умри Там, где стоишь, на мраморе холодном. Пройдет немного лет, и плоть твоя, Дочь праха, в прах рассыплется; истлеют 65 И выветрятся кости; ни следа Не сохранится здесь, на этих плитах. Знай, истекает твой последний час; Во всей Вселенной нет руки, могущей Перевернуть песочные часы 70 Твоей погибшей жизни, если эта Смолистая кора на алтаре Дотлеет прежде, чем сумеешь ты Подняться на бессмертные ступени». Я слушал, я смотрел; два чувства сразу 75 Жестоко были ошеломлены Угрозой этой яростной; казалась Недостижимой цель; еще горел Огонь на алтаре, когда внезапно Меня сотряс — от головы до пят — 80 Озноб, и словно жесткий лед сковал Те струи, что пульсируют у горла. Я закричал, и собственный мой крик Ожег мне уши болью; я напряг Все силы, чтобы вырваться из хватки 85 Оцепенения, чтобы достичь Ступени нижней. Медленным, тяжелым, Смертельно трудным был мой шаг; душил Меня под сердце подступивший холод; И, пальцы сжав, я их не ощутил. 90 Должно быть, за мгновенье перед смертью Коснулся я замерзшею ногой Ступени, — и почувствовал, коснувшись, Как жизнь по ней вливается. Легко Я вверх взошел, как ангелы когда-то 95 По лестнице взлетали приставной С земли на небо.[196] «Праведная сила! — Воскликнул я, приблизившись к огню, — Кто я такой, чтоб так спастись от смерти? Кто я такой, что снова медлит смерть 100 Прервать мою кощунственную речь?» Тень отвечала из-под покрывала: «Узнал ты ныне, что такое смерть И воскрешенье; слабость победив, Ты отодвинул миг неотвратимый». 105 «Пророчица благая! — я сказал. — Рассей, прошу тебя, туман сомненья В моей душе!» И тень произнесла: «Знай: посягнуть на эту высоту Дано лишь тем, кому страданье мира 110 Своим страданьем стало навсегда. А те, которые на свете ищут Спокойной гавани, чтоб дни свои Заспать в бездумье, — если невзначай Сюда и забредают к алтарю, — 115 Бесследно истлевают у подножья». «Но разве мало на земле других? — Спросил я, ободрясь. — Людей, готовых На смерть за ближнего, принявших в сердце Всю титаническую муку мира 120 И бескорыстно посвятивших жизнь Униженным собратьям? Я бы многих Увидел здесь, — но я стою один». «Те, о которых ты сказал, живут Не призраками, — возразил мне голос, — 125 Не слабые мечтатели они; Им нет чудес вне милого лица, Нет музыки без радостного смеха. Прийти сюда они не помышляют; А ты слабей — и потому пришел. 130 Какая польза миру от тебя И всех тебе подобных? Ты — лунатик, Живущий в лихорадочном бреду; Взгляни на землю: где твоя отрада? Есть у любого существа свой дом, 135 И даже у того, кто одинок, И радости бывают, и печали — Возвышенным ли занят он трудом Иль низменной заботой, но отдельно Печаль, отдельно радость. Лишь мечтатель 140 Сам отравляет собственные дни, Свои грехи с лихвою искупая. Вот почему, чтоб жребии сравнять, Тебе подобных допускают часто В сады, где ты недавно побывал, 145 И в эти храмы; оттого живой Ты и стоишь пред этим изваяньем». «Так я за бесполезность предпочтен И речью благосклонною врачуем В болезни не постыдной! О, до слез 150 Великодушной тронут я наградой!» — Воскликнул я, и продолжал: «Молю, Тень величавая, ответь: ужели Мир до того оглох, что бесполезны Ему мелодии? или поэт — 155 Не друг, не врачеватель душ людских И не мудрец? Что я — ни то, ни это — Осознаю, как ворон сознает, Что он — не сокол. Кто же я тогда? Ты говорила о подобных мне — 160 О ком?» — И тень под белым покрывалом С такою силою отозвалась, Что всколыхнулись складки полотна Над золотой кадильницей, свисавшей С ее руки. — «О племени сновидцев! 165 Сновидец и поэт — два существа Различных, это — антиподы в мире. Один лишь растравляет боль, другой — Льет примирительный бальзам на раны». И я вскричал с пророческой тоскою: 170 «О где ты, дальновержец Аполлон? Вели скорей невидимой чуме, Вползающей сквозь щели, покарать Поддельных лириков, бахвалов праздных, Самовлюбленных, жалких стихоплетов; 175 Пусть тоже смерть вдохну, — зато увижу, Как все они растянутся в гробах!.. О тень высокая, прошу, поведай: Где я? Чей это царственный алтарь? Кому здесь воскуряют благовонья? 180 Какого мощного кумира лик Крутым уступом мраморных колен Скрыт от меня? И кто такая ты, Чей мягкий голос до меня снисходит? И тень, окутанная покрывалом, 185 Вдруг так заговорила горячо, Что всколыхнулись складки полотна Над золотой кадильницей, свисавшей С ее руки, и голос выдавал Давно, давно копившиеся слезы: 190 «Заброшенный, печальный этот храм — Все, что оставила война титанов С мятежными богами. Этот древний Колосс, чей лик суровый искажен Морщинами с тех пор, как он низвергнут, — 195 Сатурна изваянье; я — Монета,[197] Последняя богиня этих мест, Где ныне лишь печаль и запустенье»... (Григорий Кружков) «НЕ СТАЛО ДНЯ, И РАДОСТЕЙ НЕ СТАЛО...»[198]
Не стало дня, и радостей не стало: Губ сладостных, лучистых глаз, тепла Ладони робкой, нежного овала, Чуть слышных слов, груди, что так бела. 5 Исчезло юной розы совершенство, Исчезло счастье, скрывшись без следа; Исчезли стройность, красота, блаженство, Исчез мой рай — исчез в тот час, когда На мир нисходит сумрак благовонный, 10 И ночь — святое празднество любви — Завесою, из тьмы густой сплетенной, Окутывает таинства свои. Любовь! Твой требник прочитал я днем; Теперь молю: дай мне забыться сном. (Сергей Сухарев) СТРОКИ К ФАННИ[199]
Как мне воспоминание стереть, Слепящий образ твой прогнать из глаз? Час минул — только час! Есть память рук; — любимая, ответь, 5 Чем вытравить ее, как истребить И вновь свободным быть? Ведь раньше, если бы меня увлек Прелестный локон или лоб — я мог Легко порвать силок; 10 Ведь муза все же у меня была, Пусть неказиста с виду, но крыла Держала наготове, чтоб лететь — Лишь стоит повелеть! Пестра, быть может, мыслями бедна; 15 Но для меня божественна она, Божественна! Какой из вольных птиц В просторе океанском без границ Приспичит философствовать, когда Под нею в муках корчится вода? 20 Где взять мне сил Для облинявших крыл, Чтоб снова воспарить под облака И унестись От Купидона — ввысь, 25 Как от порхающего мотылька? Вина глотнуть? Но это — пошлый путь, Анафемство и ересь, что тайком В канон любви сумели проскользнуть; 30 Пускай счастливый тешится вином, А на меня идет лавина бед — И прежних утешений больше нет! Забыть ли ненавистную страну, Держащую моих друзей в плену? 35 Тот берег злой, куда их занесла Судьба — но от лишений не спасла; Тот край уродливый, где в струях рек — Мутно-бурливых, илистых — вовек Не жили водяные божества; 40 Где ветры холод ледяной несут С больших озер и как плетьми секут Людей; где пастбищ грубая трава Не в прок худым, измученным быкам; Где аромата не дано цветам, 45 А птицам — нежных трелей; где густой И дикий лес кромешной темнотой Дриаду напугал бы; где сама Природа, кажется, сошла с ума.[200] О чары дня! 50 Гоните адский призрак от меня! Светает: госпожа моя пришла — И отступила мгла! Позволь мне вновь душою отдохнуть, Припав к тебе на грудь! 55 Твой стан замкнуть в объятия позволь — Утишить рук томительную боль! Проникнуться теплом твоим насквозь — До кончиков волос! Дай губы вновь! 60 Какая это боль — твоя любовь! Довольно! О, довольно грезить мне Тобою, как во сне! (Григорий Кружков) К ФАННИ[201]
Помилосердствуй! — сжалься! — полюби! — Любви прошу — не милостыни скудной — Но милосердной, искренней любви — Открытой, безраздельной, безрассудной! 5 О, дай мне всю себя — вобрать, вдохнуть Твое тепло — благоуханье — нежность Ресниц, ладоней, плеч — и эту грудь, В которой свет, блаженство, безмятежность! Люби меня! — душой — всем существом — 10 Хотя б из милосердия! — Иначе Умру; иль, сделавшись твоим рабом, В страданьях праздных сам себя растрачу, И сгинет в безнадежности пустой Мой разум, пораженный слепотой! (Григорий Кружков) «ЗВЕЗДА! КАК ТЫ, ХОЧУ НЕ ИЗМЕНИТЬСЯ...»[202]
Звезда! Как ты, хочу не измениться; Но не в полночной славе с вышины Следить, раскрывши вечные ресницы, Один среди священной тишины, 5 Как воды совершают омовенье Краев земли людей, как чист простор, Как юный снег под белым облаченьем Скрывает лик равнин, болот и гор, — Нет; но как ты, бессменно, терпеливо 10 Очей в волненье сладком не сомкнуть И сон любимой охранять, как диво, Припав лицом на зреющую грудь, Все слушая приливы и отливы... Так вечно жить — или навек уснуть. (Игорь Дьяконов) «ОДНО ВОСПОМИНАНЬЕ О РУКЕ...»[203]
Одно воспоминанье о руке, Так устремленной к пылкому пожатью, Когда она застынет навсегда В молчанье мертвом ледяной могилы, 5 Раскаяньем твоим наполнит сны, Но не воскреснет трепет быстрой крови В погибшей жизни... Вот она — смотри: Протянута к тебе. (Сергей Сухарев) ПОЭТ[204]
С рассветом, ночью, в полдень на простор Поэт вступает в мир предвестьем чуда, И взмах жезла сзывает из-под спуда Забытых духов рощ, холмов, озер.[205] 5 Поэт провидит, тьме наперекор, Сорвав с явлений оболочек груду, Ростки добра и красоты повсюду — Где немощен и слеп ученый взор. Порою на неведомый призыв, 10 Не поддаваясь злым земным обманам, Поэт к исконным запредельным странам Могучий устремляет своей порыв. И окружает смертного поэта Сияние таинственного света. (Сергей Сухарев) ПИСЬМА
1. ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ[206]
Сентябрь 1817 г. Оксфорд...Вордсворт нередко преподносит нам, хотя и с большим изяществом, сентенции в стиле школьных упражнений по грамматике — вот пример:
Озеро блещет, Птичка трепещет, etc.[207] Впрочем, мне кажется, что именно таким образом можно лучше всего описать столь примечательное место, как Оксфорд:
Вот готический стиль: К небу тянется шпиль, На колоннах — снятые отцы. Рядом арка и дом, 5 Арка тронута мхом, Дом приветствует — «Вильсон. Квасцы». Студиозусов рой: Не увидишь порой Ни единого за день профана; 10 Громоздится собор, Заливается хор, Ну и Ректору тоже — осанна! Очень много травы, Очень много листвы 15 И оленей — не только для лирики; И уж если рагу — «Отче наш» на бегу, И к тарелкам бросаются клирики. (Перевод Дмитрия Шнеерсона) 2. БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ[208]
8 октября 1817 г. ХэмпстедХэмпстед.[209] Октябрь, среда.
Дорогой Бейли,
После довольно сносного путешествия — с пересадками из одного экипажа в другой — я добрался до Хэмпстеда и застал братьев дома. Наутро, почувствовав себя вполне прилично, отправился на Лэм-Кондуит-стрит[210] передать твой пакет. Джейн и Марианне гораздо лучше, особенно Марианне: нездоровая припухлость спала у нее с лица; мне показалось, что выглядит она хорошо, хотя и сильно осунулась. Джона я не застал. Крайне огорчен известием о том, что бедняга Раис, во время своей поездки совершенно здоровый, теперь не на шутку болен. Надеюсь, он тебе написал. Из дома Э 19 я направился к Хенту и к Хейдону, которые теперь живут по соседству. Шелли был там. В этом уголке вселенной я решительно ничего не могу разобрать: похоже на то, что все в ссоре со всеми. Вот Хент, обуреваемый энтузиазмом; вот картина Хейдона in statu quo.[211] Вот Хент расхаживает по мастерской, обрушивая направо и налево немилосердную критику. Вот Хорас Смит,[212] в изнеможении от Хента. «Наша жизнь соткана из различной пряжи».[213] Поскольку Хейдон окончательно перебрался с Мальборо-стрит, пусть Крипс[214] адресует свое письмо на Лиссон-Гров, Норт-Паддингтон. Вчера утром, когда я был у Брауна, зашел Рейнолдс — в веселом расположении духа — и мы приятно провели время, однако ночью ему пришлось возвращаться домой пешком в этакую даль по лютому холоду. Дети миссис Бентли[215] учиняют чудовищный гвалт — и я сожалею, что нельзя перенестись в твою комнату и там писать это письмо. Я испытываю настоящее отвращение к литераторам и не желаю больше ни с кем знаться, кроме Вордсворта — даже с Байроном. Вот пример их дружеских отношений: Хейдон и Хент знают друг друга много лет, а теперь живут pour ainsi dire[216] точно завистливые соседи. Хейдон говорит мне: — Китс, ни под каким видом не показывайте свои стихи Хенту, иначе он повычеркивает половину. Мне сдается, что Хент не прочь, чтобы так и думали. Он встретил в театре Рейнолдса, и Джон сказал ему, что у меня готовы почти четыре тысячи строк. — Ох! — говорит Хент, — не будь меня, их было бы семь тысяч. Если он говорит подобные вещи Рейнолдсу, то что же тогда он говорит другим? Не так давно Хейдон получил от некоей дамы письмо с предостережением для меня по тому же поводу. С какой стати я должен думать обо всех этих дрязгах? Суть дела станет тебе ясна из следующего отрывка из письма, которое я написал Джорджу весной: «По твоим словам, я — поэт. Могу ответить только, что поэтическая слава представляется мне головокружительной, даже недостижимой для меня высотой. Во всяком случае, я должен об этом помалкивать, пока не окончу «Эндимиона». Он будет испытанием, пробой сил моего воображения и прежде всего способности к вымыслу (штуки действительно редкой). Мне предстоит извлечь 4000 строк из одного незамысловатого эпизода и наполнить их до краев Поэзией. Когда я размышляю о том, как велика эта задача, исполнение которой приблизит меня к Храму Славы шагов на десять, я твержу сам себе: сохрани бог остаться без этой задачи! Хент говорил, да и другие тоже скажут: к чему корпеть над большой поэмой? На это я должен ответить: разве поклонники поэзии не более по душе некий уголок, где они могут бродить и выбирать местечки себе по вкусу и где образов так много, что иные забываются и кажутся новыми при повторном чтении, и где летом можно пространствовать целую неделю? Разве это не больше им по душе, нежели то, что они успевают пробежать глазами, пока миссис Уильямс еще не спустилась вниз — утром, за час-другой, не долее того? К тому же большая поэма — пробный камень для вымысла, а вымысел я считаю путеводной звездой поэзии, фантазию — парусами, а воображение — кормилом. Разве наши великие поэты всегда писали коротко? Я имею в виду повести в стихах: но, увы, вымысел кажется давно забытой мерой поэтического совершенства. Впрочем, довольно об этом. Я не возложу на себя лавров до тех пор, пока не окончу «Эндимиона» — и надеюсь, что Аполлон не гневается на меня за насмешку над ним в доме Хента».[217]
Ты видишь, Бейли, насколько я независим в своих писаниях. Разубеждения Хента ни к чему не привели; я отказался навестить Шелли, дабы мой кругозор не был ничем скован — а в итоге всего я прослыву eleve[218] Хента. Его поправки и вычеркивания в поэме людям знающим сразу бросятся в глаза. Все это, несомненно, мелочи жизни — и я позволяю себе говорить об этом так много только с теми, кто, как я знаю, принимает мое благополучие и мою добрую репутацию близко к сердцу... <...>
3. БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ
22 ноября 1817 г. Летерхед[219]Дорогой Бейли,
Мне хочется как можно скорее разделаться с первой половиной этого нижеследующего письма, ибо дело касается бедного Крипса. — Человека с такой душой, как твоя, письмо подобное хейдоновскому должно было задеть очень больно. — Что чаще всего приводит к ссорам в нашем мире? Все обстоит очень просто: встречаются люди с разным складом ума и им недостает времени понять друг друга — для того чтобы предупредить неожиданные и обидные выходки противной стороны. — Спустя три дня после знакомства с Хейдоном я уже настолько хорошо изучил его, что не удивился бы выпаду вроде того письма, которым он тебя оскорбил. А изучив, не видел бы причины для разрыва с ним, хотя тебя, вероятно, обуревает такое желание. Я хочу посвятить тебя во все свои размышления о гениальности и о жизни сердца, но полагаю, что тебе досконально известны мои самые сокровенные взгляды на сей счет, иначе наше знакомство не было бы столь продолжительным и ты давно перестал бы дорожить моей дружбой. Попутно я должен высказать мысль, которая преследовала меня в последнее время и усилила мою способность к смирению и покорности. Истина заключается в том, что сила Гения действует на скопище неопределившихся умов подобно некоему катализатору, ускоряющему химические реакции, однако сам гений совершенно лишен индивидуальности и сложившегося характера; тех же, у кого развита собственная личность, я бы назвал могучими натурами.
Однако я очертя голову вторгаюсь в область, которой, вне сомнения, не смогу воздать должное даже за пять лет трудов и в трех томах in octavo[220] — особенно если завести разговор о Воображении. — Посему, мой дорогой Бейли, забудь об этом неприятном деле; если возможно, — забудь — беды никакой не случится, — уверяю тебя. На днях я напишу Крипсу с просьбой извещать меня время от времени о себе письмом, где бы я ни находился, — и все пойдет на лад; так что гони прочь раздражение и не думай о холодности, на которую ты натолкнулся со стороны Хейдона. Будь спокоен, мой дорогой друг! Как бы я желал убедиться в том, что всем твоим горестям настал конец и что твои минутные сомнения относительно достоверности воображения оказались столь же преходящими. Я не уверен ни в чем, кроме святости сердечных привязанностей и истинности воображения. То, что воображению предстает как Красота, должно быть истиной — не важно, существовала она до этого или нет; ибо все наши порывы, подобно Любви, способны, как мне кажется, в высших своих проявлениях порождать Красоту — подлинную ее сущность. Кстати сказать, мои заветные размышления на эту тему должны быть известны тебе из моей первой книги стихов и по той песне, которую я послал тебе в предыдущем письме:[221] и то и другое — попытка таким вот способом уяснить себе эти вопросы. Воображение можно уподобить сну Адама:[222] он пробудился и увидел, что все это — правда. Я тем ревностней бьюсь над решением этой задачи, что до сих пор не в состоянии постигнуть, каким образом можно придти к истине путем логических рассуждений, — и все-таки, наверное, это обстоит именно так. Неужели даже величайшим философам удавалось достичь цели, не отстранив от себя множества противоречий? Как бы то ни было, я за жизнь чувств, а не мыслей! Жизнь — «видение в образе Юности», тень грядущей действительности; и я все более укрепляюсь в другом моем излюбленном тезисе — в том, что нам суждено испытать земное счастье заново, только еще более прекрасное. Однако подобный удел может выпасть только на долю тех, кто упивается чувством, а не устремляется жадно за истиной, подобно тебе. Притча о сне Адама тут как нельзя более уместна: она словно бы служит подтверждением того, что воображение и его запредельный отблеск — это то же самое, что человеческая жизнь и ее духовное повторение. Но, как я уже говорил, человек, наделенный даже не слишком богатым воображением, вознаграждается тем, что тайная работа фантазии то и дело озаряет его душу. Сравним великое с малым: не случалось ли тебе, услышав знакомую мелодию, спетую дивным голосом в дивном уголке, пережить снова все те же мысли и догадки, которые посещали тебя тогда, когда ты впервые услышал этот голос? Вспомни: разве ты, мысленно рисуя себе лицо певицы, не воображал его себе в минуту восторга более прекрасным, нежели оно могло быть на самом деле? Тогда, высоко вознесенному на крыльях воображения, тебе казалось, что реальный образ совсем близко от тебя и что это прекрасное лицо ты должен увидеть? О, что это за мгновение! Но я то и дело отклоняюсь от темы: бесспорно, сказанное мной выше не вполне приложимо к человеку со сложным мышлением, наделенному воображением и вместе с тем исполненному заботы о его плодах, — к человеку, который живет и чувствами, и рассудком и ум которого с годами не может не стать философским. У тебя по-моему именно такой ум; поэтому для полноты счастья тебе необходимо не только вкушать тот божественный нектар, который я бы назвал воспроизведением наших самых возвышенных мечтаний о неземном, но и расширять свои познания, постигая все сущее. Я рад, что твои занятия успешно продвигаются: до пасхи ты покончишь со своим нудным чтением — и тогда... Хотя мир полон невзгод, у меня нет особых причин думать, что они слишком мне досаждают. Полагаю, Джейн и Марианна лучшего мнения обо мне, чем я заслуживаю. Право же, я не считаю, что болезнь брата связана с моей: подлинная причина известна тебе лучше, чем им, и мне вряд ли придется мучиться подобно тебе. Ты, вероятно, одно время полагал, что на земле существует счастье и что его можно обрести рано или поздно: судя по твоему характеру, ты вряд ли избежал подобного заблуждения. Не помню, чтобы я когда-нибудь в жизни полагался на счастье. Я и не ищу его, если только не испытываю счастья в данную минуту: ничто не трогает меня дольше одного мгновения. Закат утешает меня всегда; и если воробей прыгает под моим окном, я начинаю жить его жизнью и принимаюсь подбирать крошки на тропинке, усыпанной гравием. Вот первое, что приходит мне в голову при известии о постигшем кого-то несчастье: «Ничего не поделаешь, зато он испытает радость от того, что измерит силу своего духа». И я прошу тебя, дорогой Бейли, коли впредь тебе случится заметить во мне холодность, приписывай это не бездушью, но простой рассеянности. Поверь, подчас целыми неделями я пребываю в полнейшем равнодушии, пока не начинаю сомневаться в искренности собственных чувств и принимать всякое их проявление за вымученные театральные слезы. — Моему брату Тому гораздо лучше: он собирается в Девоншир, куда я отправляюсь следом за ним. Сейчас я только что прибыл в Доркинг — переменить обстановка подышать воздухом и пришпорить себя для окончания поэмы,[223] в которой недостает еще 500 строк. Я оказался бы здесь днем раньше, но Рейнолдсы убедили меня задержаться в городе, чтобы навестить твоего приятеля Кристи.[224] Там были Райс[225] и Мартин[226] — мы рассуждали о привидения; Я поговорю с Тейлором и все тебе перескажу, когда, даст бог, приеду на рождество. Непременно разыщу номер «Экзаминера», если удастся. Сердечный привет Глейгу.[227] Привет тебе от братьев и от миссис Бентли.
Твой преданный друг — Джон Китс.
Хочется сказать о многом — стоит только начать, и уже не остановиться. Адресуй письма в Бэрфорд-Бридж, близ Доркинга.
4. ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ
