Джон Китс

Стихотворения

«Ламия», «Изабелла», «Канун св. Агнесы» и другие стихи

СТИХОТВОРЕНИЯ (1817)[1]

СТИХОТВОРЕНИЯ

ПОСВЯЩЕНИЕ. ЛИ ХЕНТУ, ЭСКВАЙРУ[2]

Краса и слава не вернутся к нам: Не видеть больше утренней порою, Как вьется пред смеющейся зарею, Венком сплетаясь, легкий фимиам; 5 Не встретить нимф, спешащих по лугам Нежноголосой праздничной толпою Колосьями, цветами и листвою Украсить Флоры ранний майский храм. Но есть еще высокие мгновенья — 10 И благодарен буду я судьбе За то, что в дни, когда под тихой сенью Не ищут Пана на лесной тропе, Бесхитростные эти приношенья Отраду могут подарить тебе. (Сергей Сухарев)

«Я ВЫШЕЛ НА ПРИГОРОК — И ЗАСТЫЛ...»[3]

Зеленые края — приют поэтов...

Повесть о Римини[4] Я вышел на пригорок — и застыл: Прохладный воздух неподвижен был, И на цветах, что взоры потупляют И стебли так стыдливо изгибают 5 От нежного дыханья ветерка, — Переливались, трепеща слегка, Алмазы прослезившейся денницы; И облаков белели вереницы, Как снежное руно овечьих стад, 10 Что на лугах небесных сладко спят. Порой лишь проносился шелест краткий, Как будто сам покой вздыхал украдкой, Но тени легких веток и листвы Не шевелились средь густой травы. 15 Я поглядел вокруг, и вид отрадный Наполнил и насытил взор мой жадный: Дорога темной свежей полосой Змеилась и терялась за чертой, И сочные кустарники на склонах 20 Скрывали русла ручейков студеных. Так ясно видел я, так широко! Меркурием, несущимся легко, Я ощутил себя... И окрыленный Весной цветущей — розовой, зеленой, 25 Я начал собирать ее подарки В букет душистый, пышный, нежный, яркий. О майские цветы в жужжанье пчел! Вы красите и сад, и лес, и дол; Люблю, чтобы ракита золотая 30 Вас осеняла, и трава густая Студила, и темнел бы мох под ней, Фиалками пронизан до корней. Мне нужен и орешник в колкой плети Шиповника, и легкие соцветья 35 На жимолости, пьющей ветерок; И непременно — молодой росток, Какие тянутся близ древних буков, Из кряжистых корней, как стайка внуков. И пусть родник, что бьет из-под корней, 40 Журчит о прелести своих детей, Лазурных колокольчиков; несчастный, Он слезы льет об их красе напрасной: Они умрут по прихоти людской, Оборваны младенческой рукой. 45 Но где же ваши жаркие зрачки, Златые ноготки? С лучистых век стряхните влажный сон: Великий Аполлон Сам повелел в честь вашего рожденья 50 Под звуки арф устроить песнопенья! Когда же вновь он поцелует вас, Отрада сердца моего и глаз, — Поведайте ему, что в вашем блеске Мне чудятся его сиянья всплески. 55 Вот дикого горошка стебельки На цыпочки привстали: их цветки, Как розовые бабочки, крылаты, Но тоненькие пальцы крепко сжаты. Постой чуть-чуть на гнущихся мостках 60 Над ручейком, в прибрежных тростниках, — Какая голубиная истома В природе, движущейся невесомо! Как тихо вдоль излучины течет Здесь ручеек: ни звука не шепнет 65 Ветвям склоненным! Как неторопливо Плывут травинки через тень от ивы! Успеешь два сонета прочитать, Пока вода их вынесет опять На быстрину, где свежее теченье 70 Бормочет камушкам нравоученья. Там, извиваясь, пескари стоят Навстречу струям, и блаженство длят В лучах горячих, смешанных с прохладой, И не насытившись своей усладой, 75 Брюшком в песок ложатся отдохнуть На чистом дне; лишь руку протянуть — Исчезнут вмиг, но стоит отвернуться — Тотчас же осмелеют и вернутся. Малютки-волны забегают в зной 80 Под бережок, где в зелени резной Они остынут и, в прохладе нежась, Подарят зелени питье и свежесть: Таков обычай истинных друзей — Питать друг друга щедростью своей. 85 Порой щеглы посыплются гурьбою С ветвей, нависших низко над водою, Попьют чуть-чуть, встряхнутся, щебетнут, Пригладят перышки — и вдруг порхнут, Как дети, прочь — и зарябит, мелькая, 90 Окраска крыльев черно-золотая. Ах, если средь подобной красоты Внезапный звук прервет мои мечты, Пусть это будет милый шелест платья Над легкой одуванчиковой ратью, 95 Разбитой в пух, — и легкий ритм шагов Среди упругих стеблей и цветов. Каким она румянцем вспыхнет нежным, Застигнута в раздумье безмятежном! Как улыбнется, не подняв очей, 100 Когда я помогу через ручей Ей перейти... О нежное касанье Ее руки, и легкое дыханье, И из-под русых прядей быстрый взгляд, Когда она оглянется назад! 105 Что далее? Вечернее свеченье Росистых примул, — здесь отдохновенье Найдет надолго взгляд; забыться сном Сознанье бы могло, когда б кругом Бутоны на глазах не раскрывались 110 И мотыльки вкруг них не увивались; Когда б не серебристая кайма Над облачком; и вот луна сама, Сияя, в небосвод вплывает синий... О ты, поэтов светлая богиня, 115 Всех нежных душ отрада и краса! Ты в серебре купаешь небеса, Сливаешься с хрустальными ручьями, С росой в листве, с таинственными снами, Хранишь затворников и мудрецов, 120 Мечтателей бродячих и певцов. Хвала твоей улыбке благосклонной, Что к вымыслам склоняет ум бессонный; Вбирая твой благословенный свет, Философ мыслит и творит поэт. 125 За строгим рядом строчек стихотворных Нам видятся изгибы сосен горных; Неспешное круженье плавных фраз Боярышником обступает нас; Когда же вслед за сказкою летящей 130 Мы мчим, вдыхая аромат пьянящий, Цветущий лавр и розы лепестки Прохладою касаются щеки; Жасмин сплетается над головою С шиповником и щедрою лозою 135 Хмельного винограда; а у ног Хрустальным голосом звенит поток. И все забыв, над миром мы взмываем И по кудрявым облакам ступаем. Вот так певец безвестный воспарял, 140 Что нам судьбу Психеи описал И страсть Амура: первые касанья Их губ и щек, и вздохи, и лобзанья, Объятий жар, и сладость пылких нег, И под устами трепет влажных век; 145 Запретной лампы свет — исчезновенье — И гром и мрак — разлуку — злоключенья, — И как они блаженство обрели И Зевсу благодарность вознесли. Так пел и тот, кто, зелени завесу 150 Раздвинув, приоткрыл нам тайны леса, Где заросли чуть слышно шелестят, Скрывая быстрых фавнов и дриад, Танцующих на солнечных полянах В гирляндах и венках благоуханных. 155 Испуг Сиринги он поведал нам, От Пана убегавшей по лесам; О нимфа бедная! О безутешный Влюбленный бог! К нему лишь ропот нежный Донесся из прибрежных тростников: 160 Щемящий стон — или манящий зов. И древний бард, чьему воображенью Предстал Нарцисс, к воде в изнеможенье Приникший, — так когда-то брел и он, И вышел на прелестную как сон, 165 Укромную поляну, где сияло Лесное озерцо и отражало Лазурь небес в своей чистейшей глади И диких веток спутанные пряди. И тут он увидал простой цветок: 170 Неярок и печально одинок, Он над водою замер без движенья «И к своему тянулся отраженью, Не слыша ветра, из последних сил Тянулся, и томился, и любил. И бард стоял на этом месте чудном, Когда виденьем странным и подспудным Перед его очами пронеслись Бедняжка Эхо и младой Нарцисс. Но где, но на каком краю вселенной 180 Блуждал создатель песни вдохновенной, Той вечно юной, как чистейший ключ, Как светлый лунный луч, Что страннику в ночи дарит виденья Чудесные — и неземное пенье 185 Доносит от цветочных пышных гнезд И шелковистого сиянья звезд? О, далеко! за гранями земного Нашел поэт чарующее слово, И в тех волшебных далях встретил он 190 Тебя, божественный Эндимион! Он, верно, был влюблен, тот бард старинный, И он стоял над миртовой долиной На склоне Латма; ветер, легкокрыл, От алтаря Дианы доносил 195 Торжественные гимны в честь богини, Вступающей в чертог свой звездно-синий. Был ясен лик ее, как детский взгляд, И жертвенного дыма аромат Ей сладок был, — но над судьбой жестокой, 200 Над этой красотою одинокой Поэт златоголосый зарыдал И Цинтии возлюбленного дал. Царица неба! светлая царица! Как ни единый светоч не сравнится 205 С тобой, так нет предания светлей, Чем эта повесть о любви твоей. Какой язык, медовый и прозрачный, Сказать бы смог об этой ночи брачной? Сам Феб в тот вечер придержал коней 210 И осветил улыбкою своей Твой томный взор, и робость, и желанье, И тайного блаженства ожиданье. Погожий вечер свежестью дышал, В мужей он бодрость юную вливал, 215 И каждый шел, как воин под знамена, Как гордый Аполлон к подножью трона; А жены пылкой, трепетной красой Сравнились бы с Венерою самой. Прохладного зефира дуновенье, 220 Входя в дома, дарило исцеленье Больным; кто был горячкой истомлен, Впал наконец в глубокий, крепкий сон, — И вскоре пробудился: лихорадка, Боль, жажда, — все исчезло без остатка, 225 И взгляд веселый обращен к друзьям; А те, не веря собственным глазам, Воскресшего целуют и ласкают, И тормошат, и к сердцу прижимают. А юноши и девы в этот час 230 Друг с друга не сводили ярких глаз И так стояли молча, без движенья, В тревожном и блаженном изумленье, Пока стихи не пролилися вдруг. Никто не умер от бесплодных мук, 235 Но рокот строк, в тот миг произнесенных, Как шелковая нить, связал влюбленных. О Цинтия! Смолкает робкий стих Здесь, на пороге радостей твоих. Поэт ли был рожден в ту ночь? Не знаю... Парить в мечтах я дальше не дерзаю. (Марина Бородицкая)

ВСТУПЛЕНИЕ В ПОЭМУ[5]

О рыцарях я должен рассказать! С плюмажей белопенных ли начать? Мне видятся волшебные извивы Пера, изысканны и горделивы: 5 Молочную волну склоняет вниз И трепетно колеблет легкий бриз. Жезл Арчимаго[6] властью чудодейной Не мог бы сотворить изгиб лилейный Слепяще белоснежного пера... 10 Сравню ли с ним я наши кивера? О рыцарях я должен рассказать! Вот в битву устремляется опять Отважное копье. С высокой башни Взирает дева, как герой бесстрашный 15 Разит ее обидчика: она, Восторженного трепета полна, Защитника приветствует с отрадой, В плащ кутаясь от утренней прохлады. Когда ж усталый рыцарь крепко спит, 20 Его копье вода отобразит Под ясенем, средь неприметных гнезд: Их в гущине листвы свивает дрозд. Но буду ли рассказывать о том, Как мрачный воин яростным копьем, 25 Насупив брови, грозно потрясает, Как древко в гневе бешено сжимает? Иль, войнам предпочтя суровый мир, Влеком он зовом чести на турнир, Где, зрителей искусством покоряя, 30 Метнет копье рука его стальная? Нет, нет! Минуло все... И как дерзну Я тронуть лютни слабую струну, Чье эхо слышу меж камней замшелых И в темных залах замков опустелых? 35 Сумею ль пир прославить — и вина Бутыли, осушенные до дна? А на стене — доспехов мирный сон Под сенью шелком вышитых знамен; И славное копье, и шлем с забралом, 40 И щит со шпорою на поле алом? Красавицы походкою неслышной Кругом обходят зал, убранством пышный, Иль стайками, беседуя, толпятся: Так в небесах созвездия роятся. 45 Но не о них я должен рассказать! Вот смелый конь — он рыцарю под стать, И гордый всадник хваткою могучей Обуздывает нрав его кипучий. О Спенсер! На возвышенном челе 50 Лишь лавр напоминает о земле; Приветлив взгляд и взмах бровей свободен Как ясный Феб, твой облик благороден. Твоим огнем душа озарена И трепетом возвышенным полна. 55 Великий бард! Мне дерзости хватило Призвать твой дух, чтоб благость осенила Мою стезю. Пусть, милостивый, он, Внезапностью смущен, Не возревнует, что другой поэт 60 Пройдет тропой, где лучезарный след Либертас[7] твой возлюбленный оставил. Я вымолю, чтоб он меня представил Смиренным в дерзновеньях новичком И преданным тебе учеником. 65 Услышь его! Надеждой окрыленный, Я буду жить мечтой, что скоро склоны Зеленые увижу я холмов И цитадели в зарослях цветов. (Светлана Шик.)

КАЛИДОР[8]

ФРАГМЕНТ

По озеру веселый Калидор[9] Скользит в челне. Пирует юный взор, Впивая прелесть мирного заката; Заря, как будто негою объята, 5 Счастливый мир покинуть не спешит И запоздалый свет вокруг струит. Он смотрит ввысь, в лазурный свод прохладный, Душой взволнованной вбирая жадно Весь ясный окоем... пока, устав, 10 Не погрузится взглядом в зелень трав На взгорьях и дерев, к воде склоненных В изысканных поклонах. Вот снова быстрый взгляд его летит За ласточкой: с восторгом он следит 15 Ее полет причудливый и резкий И черных крыл коротенькие всплески, Где к озеру она прильнула вдруг, И по воде за кругом легкий круг... Челн острогрудый мягко рассекает 20 Волну и с тихим плеском проникает В толпу кувшинок: листья их крупны, Соцветья снежной, влажной белизны, Как чаши, к небесам обращены И до краев полны росою чистой. 25 Их защищает островок тенистый Средь озера. Здесь юноше открыт На всю округу несравненный вид. Любой, кто наделен душой и зреньем, Взирал бы с трепетом и восхищеньем, 30 Как всходит лес по склонам синих гор К седым вершинам. Юный Калидор Приветствует знакомые картины. А по краям темнеющей долины Закатный свет играет золотой 35 На каждой кроне, пышной и густой. Там кружат сойки, вспархивая с веток На крылышках затейливых расцветок. Средь леса башня ветхая стоит И, гордая, о прошлом не скорбит; 40 Ее густые ели заслоняют, Что жесткие плоды с ветвей роняют. Невдалеке, увитая плющом, Виднеется часовенка с крестом; Там чистит перышки в оконной нише 45 Сребристый голубь, что взмывает выше Пурпурных туч... А здесь от смуглых ив Тень зыбкая пересекла залив. Кой-где в укромном сумраке полянки Покажется бубенчик наперстянки, 50 Созвездье незабудок над водой Ручья — и ствол березы молодой Изящно-стройный... Долго сей красою Наш рыцарь любовался: уж росою Кропилися цветы, когда вокруг 55 Серебряной трубы разнесся звук. О радость! В замке страж со стен высоких Узрел в долине всадников далеких На белых скакунах: тот звук сулит С друзьями встречу! Калидор спешит 60 Челн оттолкнуть и мчит к желанной цели, Не слыша первой соловьиной трели, Не замечая спящих лебедей, Стремясь увидеть дорогих гостей. Вот лодка обогнула мыс зеленый — 65 Скорей, чем облетел бы шмель-сластена Два спелых персика, — и замерла У лестницы гранитной, что вела К угрюмым стенам замка. С нетерпеньем Взлетает юный рыцарь по ступеням, 70 Толкает створы тяжкие дверей, Бежит меж залов, сводов, галерей — Скорей, скорей! Стук, топот, звон — о, сколько звуков милых! Волшебной пляской фей лазурнокрылых 75 Не так был очарован Калидор, Как этой музыкой! В мощеный двор Он выбежал: два скакуна ретивых И две лошадки стройных и игривых Свой славный груз легко несут вперед, 80 Под грозной аркой поднятых ворот. С каким смятением благоговейным, Пылая, он припал к рукам лилейным Прекрасных дам! Как обмерла душа, Когда, спустить их наземь не спеша, 85 Он нежные ступни сжимал руками... С приветными словами К нему склонялись всадницы с седла, И то ль у них на локонах была Роса — иль это влагу умиленья 90 Щекою ощутил он... В упоенье Он прелесть вешнюю благословлял, Что бережно в руках держал. Нежнее пуха, облака свежее Рука лежала у него на шее 95 Подобьем белоснежного вьюнка — Прекрасная, округлая рука; И к ней прильнув счастливою щекою, Он замер, полон негой неземною... Но добрый старый рыцарь Клеримон 100 Окликнул юношу. Очнулся он — И сладостную ношу осторожно Спустил на землю. Быстро и тревожно Струилась кровь по жилам жарких рук, Но радость новую в нем вызвал звук 105 Родного голоса. Ко лбу с почтеньем Прижал он длань, что гибнущим спасенье Дарила и на славные дела Его юнцом безвестным подняла. Меж тем среди пажей, лаская гриву 110 Могучего коня, стоял красивый Изящный рыцарь: статен и высок, Плюмажем пышным он сшибить бы мог С верхушки гроздь рябины горьковатой Или задеть Гермеса шлем крылатый. 115 Его искусно скованные латы Так плавно, гибко тело облегли — Нигде на свете их бы не сочли Стальной бронею, панцирем суровым: Казалось, что сияющим покровом 120 Одетый, лучезарный серафим, Сойдя с небес, предстал очам земным. «Вот рыцарь Гондибер!» — младому другу Сэр Клеримон сказал. Стопой упругой Блестящий воин к юноше шагнул 125 И, улыбаясь, руку протянул В ответ на взгляд, горевший восхищеньем, И жаждой подвигов, и нетерпеньем. А Калидор, уже вводя гостей Под своды замка, не сводил очей 130 С откинутого грозного забрала Над гордым лбом, со стали, что сверкала И вспыхивала, холодно-ярка, При свете ламп, свисавших с потолка. И вот в уютном зале все расселись, 135 И гостьи милые уж нагляделись На розовые звездочки вьюна, Что густо обвился вокруг окна; Сэр Гондибер блестящие доспехи Сменил на легкий плащ — и без помехи 140 Блаженствует; его почтенный друг С улыбкой ласковой глядит вокруг; А юноша историй жаждет славных О подвигах, победах, о неравных Боях с нечистой силой и о том, 145 Как рыцарским избавлена мечом Красавица от гибели ужасной... При этом Калидор приник так страстно К рукам прелестных дев, и взор младой Такой горел отвагою мужской, 150 Что в изумленье те переглянулись — И разом лучезарно улыбнулись. Прохладный ветерок в окне вздыхал И пламя свечки тихо колыхал; В ночи сливались филомелы пенье, 155 Медвяных лип душистое цветенье, И странный клич трубы, и тишина, И в ясном небе полная луна, И мирный разговор людей счастливых, Как хор созвучный духов хлопотливых, 160 Что на закате освещают путь Звезде вечерней... Безмятежен будь Их сон!.. (Марина Бородицкая)

К НЕКИМ МОЛОДЫМ ЛЕДИ[10]

Пусть я не сопутствую вам и не знаю Диковинных троп, куда след ваш проник, Не слышу, как речи звучат, восславляя Им дружески внемлющей Цинтии лик. 5 Но сердцем отзывчивым с вами брожу я Над кручей, низвергшей хрустальный поток, Смотрю, как он хлещет, как буйствуют струи, Как свеж под их брызгами дикий цветок. 9 Что ж медлить в пути, не пройдя половины? Что сталось? Вам снятся блаженные сны? О нет, — вы услышали плач соловьиный, Взывающий к сильфам при блеске луны. 13 А утром, едва лишь цветы оросились, Вам взморье предстало, к прогулке маня, И словно я вижу, как вы наклонились И бережно подняли дар для меня. 17 Когда б херувим на серебряных крыльях Камею принес, украшавшую рай, И сквозь его смех — торжества и всесилья — Мне весть подала сладкогласная Тай,[11] — 21 Не дал бы тот миг мне полнее блаженства, О милые нимфы, чем ваш талисман, — Из раковин донных само совершенство К прекрасным ногам положил океан. 25 Воистину светел восторг обладанья (Счастливец, к кому снизойти он готов!) — Не быть обойденным толикой вниманья Высоких, изящных и чистых умов. (Людмила Петричук.)

НА ПОЛУЧЕНИЕ ДИКОВИННОЙ МОРСКОЙ РАКОВИНЫ И РУКОПИСИ СТИХОВ ОТ ВЫШЕУПОМЯНУТЫХ ЛЕДИ[12]

Не твой ли алмаз из Голконды[13] слывет Блестящим, как льдинка с высокой вершины, Как перья колибри, когда он вспорхнет В лучах, преломленных сквозь брызги стремнины? 5 Не твой ли тот кубок, отлитый на славу, Тот кубок для темных, искрящихся вин, Где, в золоте явлен, Армиду лукаву Лобзает Ринальдо,[14] гроза сарацин? 9 Не твой ли горячий скакун густогривый? Не твой ли тот меч, что врагов не щадит? Не твой ли тот рог, чьи так мощны призывы? Тебе ль Бритомартис[15] вручила свой щит? 13 Фиалки и розы на шарфе твоем Кто вышил по шелку, о юный воитель? Склонялась ли дама твоя над шитьем? Куда ты спешишь? Не в ее ли обитель? 17 О доблестный рыцарь, светла твоя младость, Ты взыскан Фортуной и славой покрыт. Послушай же песню про светлую радость, Что властью поэзии счастье дарит. 21 Вот свиток, где списана почерком тонким Лучистая песня про цепь и венок. Дано этим строкам — и светлым, и звонким — Мой дух исцелять от недуга тревог. 25 Сей купол изваян в обители фей, И здесь предавался тоске и смятенью, Покинут Титанией милой своей, Король Оберон[16] под причудливой сенью. 29 И лютни его безыскусный напев В ночи соловьев зачаровывал хоры, И духи внимали ему, онемев, И слезы блестели в очах у Авроры. 33 Навек сохранит этот маленький свод Щемящих и нежных мелодий томленье. В нем лютня вздыхает и тихо поет, Бессмертно вовек заунывное пенье. 37 И если я счастья и неги алкаю, То, сладостным запахом роз упоен, Я песню про цепь и венок повторяю И сходит на душу пленительный сон. 41 Прощай, храбрый Эрик![17] Светла твоя младость, Ты взыскан Фортуной и славой покрыт. Мне тоже ниспослана светлая радость: Мне чудо поэзии счастье дарит. (Елена Дунаевская)

К *** («ЕСЛИ Б ТЫ ВО ВРЕМЯ ОНО...»)[18]

Если б ты во время оно Родилась — о, как влюбленно Славила б тебя молва! Но опишут ли слова 5 Нежный облик твой чудесный, Ослепительно-небесный? Над лучистыми глазами Брови тонкими чертами, Словно молнии, легли: 10 Чернотой они б могли Спорить с ворона крылами Над равнинными снегами. Темных локонов извивы, Словно лозы, прихотливы, 15 Вяжут пышные узлы; И за каждым клубом мглы, Будто тайны откровенье — Перлов дивное явленье. Пряди мягкою волной 20 Ниспадают смоляной, На концах змеясь упрямо, Точно кольца фимиама Ясным днем. А сладкозвучный Голос, с лаской неразлучный! 25 А точеность легких ног! Дерзкий взор едва бы смог Проскользнуть к ступням желанным Под покровом тонкотканным, Где случается влюбленным 30 Подстеречь их купидонам. Но порой они видны В блеске утренней волны, Подражая белизной Двум кувшинкам над водой. 35 Если б ты в те дни блистала, Ты б десятой Музой стала. Тайну всем узнать пора: Талия — твоя сестра. Пусть отныне в этом мире 40 Будет Грации четыре! Кем бы ты была тогда, В баснословные года Дивных рыцарских деяний? Серебристой легкой ткани 45 Прихотливые узоры Не скрывали бы от взора Белизну груди твоей, Если б — нет судьбины злей! — Панцирь не покрыл бы тайной 50 Красоты необычайной. Косы шлем сокрыл: средь туч Так гнездится солнца луч. Твой плюмаж молочно-пенный — Как над вазой драгоценной 55 Лилий хрупких лепестки, Белоснежны и легки. Вот слуга твой горделиво Белой встряхивает гривой, Величаво выступая, 60 Сбруей огненной блистая. Вижу я: в седле ты снова, К бранным подвигам готова; Срубит твой могучий меч Голову дракона с плеч — 65 И конец коварным чарам! Но волшебников недаром Ты щадишь: смертельный яд И твои глаза таят. (Светлана Шик)

К НАДЕЖДЕ[19]

Когда пред одиноким очагом Мне сердце омрачает размышленье, «Глаза души»[20] не грезят дивным сном И жизни пустошь не сулит цветенья, — Надежда! Сладостный бальзам пролей, Лучащимся крылом меня овей! 7 Когда блуждаю в чаще, где луна Не льет сквозь мглу ветвей отрадный свет, И Горесть, Вдохновению страшна, Пугает Радость, хмурясь ей вослед, — С лучом луны мрак леса освети И Радость от Унынья защити! 13 Отчаянием — отпрыском своим — Грозит ли сердцу Разочарованье, Повиснув черной тучею над ним И жертву обрекая на закланье, — Явись, Надежда светлая, и прочь Гони его, как утро гонит ночь! 19 Когда со страхом жду я от судьбы О тех, кто дорог, горестных вестей, К тебе я возношу свои мольбы: Зловещий призрак блеском глаз рассей — Сиянием небесным осени, Своим крылом спасительным взмахни! 25 Не даст благословенья отчий дом, Иль в сердце девы не найду ответа, — Дай веру, что в безмолвии ночном Вотще не растворится вздох сонета. Надежда! Сладостный бальзам пролей, Лучащимся крылом меня овей! 31 Да не увижу, как в дали времен Померкнет честь отчизны дорогой; Да озарит свобода Альбион — Не отсвет слабый, не фантом пустой! Взор ослепляя неземным челом, Спасительным укрой меня крылом! 37 Пусть Вольность, зажигавшая сердца, Великая в неброском облаченье, Пред недостойным пурпуром дворца Главою не поникнет в униженье. Надежда ясная, покинь эфир И светом радужным наполни мир! 43 Как та звезда, что над скопленьем туч Возносится с победным торжеством, На лик небес пролив слепящий луч, Так ты, Надежда, в сумраке ночном На сердце сладостный бальзам пролей, Лучащимся крылом меня овей! (Светлана Шик.)

ПОДРАЖАНИЕ СПЕНСЕРУ[21]

Вот, на востоке свой покинув храм, Денница вышла на простор зеленый, Ступая по разбуженным холмам, Венчая склоны огненной короной, Осеребрив поток незамутненный, Что меж цветов бежал по тропке мшистой, Ручьями вниз свергаясь в окруженный Густою рощей водоем тенистый, Где отражался небосвод бездонно чистый. 10 Там зимородок пестрой красотой Соперничал над зыбкостью лазурной С играющими рыбами, порой Бросавшими из глуби блик пурпурный; Там в зеркало поверхности безбурной Засматривался лебедь горделиво; Сверкая белоснежностью скульптурной, Встревожив черной лапкой гладь залива, Плыл с феей, льнущею к нему сластолюбиво. 19 О, как мне рассказать об островке, Укрытом в тишине озерной дали? Дидону я утешил бы в тоске И Лира[22] спас от горестной печали: Вовек поэта взор не чаровали Места уединенней и прелестней — Как изумруд в серебряном овале Вод ясных, островок сиял чудесный, Смеясь, как в пелене прозрачной блеск небесный. 28 И омывала мягкая волна Ветвей поникших тесное сплетенье — И, нежности завистливой полна, Журча, взбегала к буйному цветенью Роскошных роз, стремясь в ревнивом рвенье Похитить алых лепестков узоры И выбросить на берег украшенье Заманчивей, отраднее для взора Гирлянды праздничной в убранстве юной Флоры. (Сергей Сухарев)

«О ЖЕНЩИНА! КОГДА ТЕБЯ ПУСТОЙ...»[23]

О женщина! когда тебя пустой, Капризной, лживой случай мне являет — Без доброты, что взоры потупляет, Раскаиваясь с кротостью святой 5 В страданьях, причиненных красотой, В тех ранах, что сама же исцеляет, — То и тогда в восторге замирает, Мой дух, пленен и восхищен тобой. Но если взором нежным, благосклонным 10 Встречаешь ты, — каким огнем палим! — О Небеса! — пойти на бой с драконом — Стать Калидором храбрым — иль самим Георгием — Леандром непреклонным[24] — Чтоб только быть возлюбленным твоим! 15 Глаза темно-фиалкового цвета, И руки в ямочках, и белизна Груди, и шелковых волос волна, — Кто скажет мне, как созерцать все это И не ослепнуть от такого света? 20 Краса всегда повелевать вольна, — Пусть даже скромностью обделена И добродетелями не одета. Но все же быстролетна эта страсть: Я пообедал — и свободен снова; 25 Но если прелести лица совпасть Случится с прелестью ума живого, — Мой слух распахнут, как акулья пасть, Чтоб милых уст не упустить ни слова. Ах, что за чудо это существо! 30 Кто, на него взирая, не добреет? Она — ягненочек, который блеет, Прося мужской защиты. Божество Да покарает немощью того, Кто погубить неопытность посмеет, 35 Кто в низости своей не пожалеет Сердечка нежного. Трудней всего Не думать и не тосковать о милой; Цветок ли попадется мне такой, Какой она, смущаясь, теребила, 40 Иль снова засвистит певец лесной, — И счастья миг воскреснет с прежней силой, И мир дрожит за влажной пеленой. (Григорий Кружков)

ПОСЛАНИЯ

ДЖОРДЖУ ФЕЛТОНУ МЭТЬЮ[25]

Поэзия дарует наслажденье: Вдвойне прекрасней братство в песнопенье.[26] О Мэтью! Кто бы указать сумел Судьбу отрадней, радостней удел, 5 Чем тот, что выпал бардам столь известным? Они своим могуществом совместным Венком почтили Мельпомены храм: И льет на сердце пылкое бальзам Мысль о таком содружестве свободном, 10 Возвышенном, прекрасном, благородном. Пристрастный друг! Напрасно за тобой Стремлюсь в края поэзии благой, Напрасно вторить я б хотел певучим, Несущимся над гладью вод созвучьям 15 В Венеции, когда закат блестит И гондольер в его лучах скользит. Увы! Иных забот суровый ряд Меня зовет забыть лидийский лад,[27] Держа мои стремления в оковах, 20 И часто я страшусь: увижу ль снова На горизонте Феба первый луч И лик Авроры розовой меж туч, Услышу ль плеск в ручье наяды юной И эльфа легкий шорох ночью лунной? 25 Подсмотрим ли опять с тобой вдвоем, Как сыплется с травы роса дождем, Когда под утро с празднеств тайных фея Спешит, незрима смертным, по аллее, Где яркая полночная луна 30 Воздушной свитою окружена? Но если б мог я с Музой боязливой Забыть мгновений бег нетерпеливый — Во мраке улиц, средь тревог и зла Дарить восторг она б не снизошла. 35 Мне явит дева взор свой благосклонный Там, только там — в тиши уединенной, Где, полон романтических причуд, Поэт себе отыскивал приют; Где сень дубов — друидов[28] храм забвенный — 40 Хранит цветов весенних блеск мгновенный, Где над потоком клонят купы ив Ветвей своих сребристый перелив, Где кассии поникшие бутоны С побегами сплелись в глуши зеленой, 45 Где из заглохшей чащи соловьи Разносят трели звонкие свои; Где меж подпор святилища лесного, Под тенью густолиственного крова Таящимся фиалкам нет числа, 50 Где с наперстянкой борется пчела. Угрюмая руина там извечно Напоминает: радость быстротечна. Но тщетно все! О Мэтью, помоги Услышать Музы легкие шаги, 55 Проникнуться высоким вдохновеньем: Вдвоем мы предадимся размышленьям — Как Чаттертона[29] в запредельный мир Призвал, увенчан лаврами, Шекспир; Как мудрецы к бессмертной славе вящей 60 Оставили в столетьях след слепящий. Нам стойкость Мильтона внушит почтенье;[30] Мы вспомним тех, кто претерпел гоненья, Жестокость равнодушья, боль презренья — 65 И муки превозмог, стремясь упорно На крыльях гения. Затем, бесспорно, С тобой мы всем по праву воздадим, Кто за свободу пал, непримирим: Швейцарец Телль,[31] наш Альфред благородный[32] И тот, чье имя в памяти народной — 70 Бесстрашный Уоллес:[33] вместе с Бернсом он Оплакан будет нами и почтен. Без этих, Фелтон, воодушевлений Не примет Муза от меня молений; К тебе она всегда благоволит — 75 И сумерки сияньем озарит. Ведь ты когда-то был цветком на лоне Прозрачного источника на склоне, Откуда льются струи песен: раз Диана юная в рассветный час 80 Там появилась — и, рукой богини Тебя сорвав, по голубой пучине Навстречу Фебу отпустила в дар, И Аполлон горящею как жар Облек тебя златою чешуею. 85 Ты умолчал — чему дивлюсь, не скрою, — Что стал ты гордым лебедем потом, И отразил кристальный водоем, Как в зеркале, вдруг облик мне знакомый. К чудесным превращениям влекомый, 90 Ни разу не рассказывал ты мне О том, что скрыто в ясной глубине, О том, что видел ты в волне прибрежной, Сцеловывая корм с руки наяды нежной. (Сергей Сухарев)

МОЕМУ БРАТУ ДЖОРДЖУ[34]

В унынии провел я много дней: Душа была в смятенье — и над ней Сгущалась мгла. Дано ли мне судьбою (Так думал я) под высью голубою 5 Созвучьям гармоническим внимать? Я острый взор не уставал вперять Во мрак небес, где сполохов блистанье; Там я читал судьбы предначертанья: Да, лиру не вручит мне Аполлон — 10 Пусть на закате рдеет небосклон И в дальних облаках, едва приметный, Волшебных струн мерцает ряд заветный; Гуденье пчел среди лесных дерев Не обращу в пастушеский напев; 15 У девы не займу очарованья, И сердце жаром древнего преданья, Увы, не возгорится никогда, И не восславлю прежние года! Но кто о лаврах грезит, тот порою 20 Возносится над горестной землею: Божественным наитьем озарен, Поэзию повсюду видит он. Ведь сказано, мой Джордж: когда поэтов (Либертасу[35] сам Спенсер молвил это) 25 Охватывает сладостный экстаз, Им чудеса являются тотчас, И скачут кони в небе горделиво, И рыцари турнир ведут шутливый. Мгновенный блеск распахнутых ворот 30 Непосвященный сполохом зовет; Когда рожок привратника играет И чуткий слух Поэта наполняет, Немедленно Поэта зоркий взгляд Узрит, как всадники сквозь свет летят 35 На пиршество, окончив подвиг ратный. Он созерцает в зале необъятной Прекрасных дам у мраморных колонн — И думает: то серафима сон. Без счета кубки, до краев налиты, 40 Прочерчивают вкруг столов орбиты — И капли влаги с кромки золотой Срываются падучею звездой. О кущах благодатных в отдаленье И смутное составить представленье 45 Не в силах смертный: сочини поэт О тех цветах восторженный сонет — Склоненный восхищенно перед ними, Рассорился б он с розами земными. Все, что открыто взорам вдохновенным, 50 Подобно водометам белопенным, Когда потоки серебристых струй Друг другу дарят чистый поцелуй И падают стремительно с вершины, Играя, как веселые дельфины. 55 Такие чудеса провидит тот, В ком гений поэтический живет. Блуждает ли он вечером приятным, Лицо подставив бризам благодатным, — Пучина необъятная до дна 60 В алмазах трепетных ему видна. Царица ль ночи в кружеве волнистом Прозрачных туч взойдет на небе мглистом, Надев монашенки святой убор, — Вослед он устремляет пылкий взор. 65 О, сколько тайн его подвластно зренью, Волшебному подобных сновиденью: Случись мне вдруг свидетелем их стать, О многом мог бы я порассказать! Ждут барда в жизни многие отрады, 70 Но драгоценней в будущем награды. Глаза его тускнеют; отягчен Предсмертной мукой, тихо шепчет он: «Из праха я взойду к небесным кущам, Но дух мой обратит к векам грядущим 75 Возвышенную речь — и патриот, Заслышав клич мой, в руки меч возьмет. В сенате гром стихов моих разящих Властителей пробудит, мирно спящих. Раздумиям в моем стихотворенье 80 Живую действенность нравоученья Придаст мудрец — и, вдохновленный мною, Витийством возгорится пред толпою. А ранним майским утром поселянки, Устав от игр беспечных, на полянке 85 Усядутся белеющим кружком В траве зеленой. Девушка с венком — Их королева — сядет посредине: Сплелись цвета пурпурный, желтый, синий; Лилея рядом с розою прекрасной — 90 Эмблема страсти, пылкой и несчастной. Фиалки, к ней прильнувшие на грудь, Тревог еще не знавшую ничуть, Покойно дремлют за корсажем. Вот, В корзинке спрятанный, она берет 95 Изящный томик: радости подруг Конца и края нет — теснее круг, Объятья, вскрики, смех и восклицанья... Мной сложенные в юности сказанья Они услышат вновь — и с нежных век 100 Сорвутся перлы, устремляя бег К невинным ямочкам... Моим стихом Младенца убаюкают — и сном, Прижавшись к матери, заснет он мирным. Прости, юдоль земная! Я к эфирным 105 Просторам уношусь неизмеримым, Ширяясь крыльями над миром зримым. Восторга преисполнен мой полет: Мой стих у дев сочувствие найдет И юношей воспламенит!» Мой брат, 110 Мой друг! Я б стал счастливее стократ И обществу полезней, без сомненья, Когда б сломил тщеславные стремленья. Но стоит мысли светлой появиться, Воспрянет дух и сердце оживится 115 Куда сильней, чем если бы бесценный Отрыл я клад, дотоле сокровенный. Мне радостно, коль ты мои сонеты Прочтешь — пускай они достойны Леты. Бродили эти мысли в голове 120 Не столь давно: я, лежа на траве, Любимому занятью предавался — Строчил тебе; щек легкий бриз касался. Да и сейчас я на утес пустынный, Вознесшийся над шумною пучиной, 125 Взобрался — и среди цветов прилег. Страницу эту вдоль и поперек, Легко колеблясь, исчертили тени От стебельков. Я вижу в отдаленье, Как средь овса алеют там и сям 130 Головки сорных маков — сразу нам Они на ум приводят пурпур алый Мундиров, вред чинящий нам немалый. А океана голубой покров Вздымается — то зелен, то лилов. 135 Вот парусник над серебристым валом; Вот чайка вольная, крылом усталым Круг описав, садится на волну — То взмоет ввысь, то вновь пойдет ко дну. Смотрю на запад в огненном сиянье. 140 Зачем? С тобой проститься... На прощанье, Мой милый Джордж (не сетуй на разлуку), Тебе я шлю привет — дай, брат, мне руку! (Сергей Сухарев)

ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ[36]

Ты видел ли порой, как лебедь важный, Задумавшись, скользит по зыби влажной? То шею гибкую склонив к волне, Свой образ созерцает в глубине, 5 То горделиво крылья распускает, Наяд пленяя, белизной блистает; То озера расплескивает гладь, Алмазы брызг пытаясь подобрать, Чтобы в подарок отнести подруге 10 И вместе любоваться на досуге. Но тех сокровищ удержать нельзя, Они летят, сверкая и скользя, И исчезают в радужном струенье, Как в вечности — текучие мгновенья. 15 Вот так и я лишь время трачу зря, Под флагом рифмы выходя в моря; Без мачты и руля — напропалую В разбитой лодке медленно дрейфую; Порой увижу за бортом алмаз, 20 Черпну, — а он лишь вспыхнул и погас. Вот почему я не писал ни строчки Тебе, мой друг; причина проволочки В том, что мой ум был погружен во тьму И вряд ли угодил бы твоему 25 Классическому вкусу. Упоенный Игристою струею Геликона Моих дешевых вин не станет пить. И для чего в пустыню уводить Того, кто на роскошном бреге Байи, 30 Страницы Тассо пылкого листая, Внимал волшебным, звонким голосам, Летящим по Армидиным лесам; Того, кто возле Мэллы[37] тихоструйной Ласкал несмелых дев рукою буйной, 35 Бельфебу видел в заводи речной, И Уну нежную — в тиши лесной, И Арчимаго,[38] сгорбившего плечи Над книгой мудрости сверхчеловечьей; Кто исходил все области мечты, 40 Изведал все оттенки красоты — От зыбких снов Титании прелестной До стройных числ Урании небесной; Кто, дружески гуляя, толковал С Либертасом опальным — и внимал 45 Его рассказам в благородном тоне О лавровых венках и Аполлоне, О рыцарях, суровых как утес, О дамах, полных кротости и слез, — О многом, мне неведомом доселе. 50 Так думал я; и дни мои летели Или ползли — но я не смел начать Тебе свирелью грубой докучать, И не посмел бы, — если б не тобою Я был ведом начальною тропою 55 Гармонии; ты первый мне открыл Все тайники стиха: свободу, пыл, Изящество, и сладость, и протяжность, И пафос, и торжественную важность; Взлет и паренье спенсеровых строф, 60 Как птиц над гребнями морских валов; Торжественные Мильтона напевы, Мятежность Сатаны и нежность Евы. Кто, как не ты, сонеты мне читал И вдохновенно голос возвышал, 65 Когда до высочайшего аккорда Доходит стих — и умирает гордо? Кто слух мой громкой одою потряс, Которая под грузом, как Атлас, Лишь крепнет? Кто сдружил меня с упрямой 70 Задирою — разящей эпиграммой? И королевским увенчал венцом Поэму, что Сатурновым кольцом Объемлет все? Ты поднял покрывало, Что лик прекрасной Клио затеняло, 75 И патриота долг мне показал: Меч Альфреда, и Кассия[39] кинжал, И выстрел Телля, что сразил тирана. Кем стал бы я, когда бы непрестанно Не ощущал всей доброты твоей? 80 К чему тогда забавы юных дней, Лишенные всего, чем только ныне Я дорожу? Об этой благостыне Могу ль неблагодарно я забыть И дани дружеской не заплатить? 85 Нет, трижды нет! — И если эти строки, По-твоему, не слишком кривобоки, Как весело я покачусь в траву! Ведь я давно надеждою живу, Что в некий день моих фантазий чтенье 90 Ты не сочтешь за времяпровожденье Никчемное; пусть не сейчас — потом; Но как отрадно помечтать о том! Глаза мои в разлуке не забыли Над светлой Темзой лондонские шпили; 95 О! вновь увидеть, как через луга, Пересекая реки и лога, Бегут косые утренние тени, Поеживаться от прикосновений Играющих на воле ветерков; 100 Иль слушать шорох золотых хлебов, Когда в ночи скользящими шагами Проходит Цинтия за облаками С улыбкой — в свой сияющий чертог. Я прежде и подозревать не мог, 105 Что в мире есть такие наслажденья, — Пока не знал тревог стихосложенья. Но самый воздух мне шептал вослед: «Пиши! Прекрасней дела в мире нет.» И я писал — не слишком обольщаясь 110 Написанным; но, пылом разгораясь, Решил: пока перо скребет само, Возьму и наскребу тебе письмо. Казалось мне, что если я сумею Вложить все то, что сердцем разумею, 115 Ничто с каракуль этих не сотрет Моей души невидимый налет. Но долгие недели миновали С тех пор, когда меня одушевляли Аккорды Арна[40], Генделя порыв 120 И Моцарта божественный мотив; А ты тогда сидел за клавесином, То менуэтом трогая старинным, То песней Мура[41] поражая вдруг, Любое чувство воплощая в звук. 125 Потом мы шли в поля, и на просторе Там душу отводили в разговоре, Который и тогда не умолкал, Когда нас вечер с книгой заставал, И после ужина, когда я брался 130 За шляпу, — и когда совсем прощался На полдороге к городу, а ты Пускался вспять, и лишь из темноты Шаги — все глуше — по траве шуршали... Но еще долго, долго мне звучали 135 Твои слова; и я молил тогда: «Да минет стороной его беда, Да сгинет зло, не причинив дурного! С ним все на свете празднично и ново: Труд и забава, дело и досуг... 140 Я словно вновь сейчас с тобою, друг; Так дай мне снова руку на прощанье; Будь счастлив, милый Чарли, — до свиданья. (Григорий Кружков)

СОНЕТЫ

МОЕМУ БРАТУ ДЖОРДЖУ[42]

Как много за день видел я чудес! Прогнало солнце поцелуем слезы С ресниц рассвета, прогремели грозы, И высился в закатном блеске лес. 5 И моря в необъятности небес Пещеры, скалы, радости, угрозы О вековечном насылали грезы, Колебля край таинственных завес. Вот и сейчас взгляд робкий с вышины 10 Сквозь шелк бросая, Цинтия таится, Как будто средь полночной тишины Она блаженства брачного стыдится... Но без тебя, без дружеских бесед Мне в этих чудесах отрады нет. (Сергей Сухарев)

К *** («КОГДА БЫ СТАЛ Я ЮНОШЕЙ ПРЕКРАСНЫМ...»)[43]

Когда бы стал я юношей прекрасным, Тогда бы вздохами пленить я мог Твой нежный слух — и в сердце уголок Завоевал бы обожаньем страстным. 5 Но не сразить мечом, мне неподвластным, Соперника: доспехи мне невпрок; Счастливым пастухом у милых ног Не трепетать мне перед взором ясным. Но все ж ты пламенно любима мною — 10 И к розам Гиблы,[44] что таят вино Росы пьянящей, шлешь мои мечтанья: В полночный час под бледною луною Из них гирлянду мне сплести дано Таинственною силой заклинанья. (Сергей Сухарев)

СОНЕТ, НАПИСАННЫЙ В ДЕНЬ ВЫХОДА МИСТЕРА ЛИ ХЕНТА ИЗ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ[45]

Что из того, коль — честен, прям и смел — Наш добрый Хент в темницу заточен? Душой бессмертной там свободен он, Взмывая птицей в солнечный предел. 5 Нет, баловень величья! Не хотел Он ждать, пока ключей раздастся звон: В тюрьме он был простором окружен... С тем счастьем твой сравнится ли удел? И, в странствиях измерив даль и близь, 10 Со Спенсером он собирал цветы, И с Мильтоном он уносился ввысь И вдохновенные стремил мечты К своим владеньям. Ты же устрашись: В толпе льстецов чем будешь славен ты? (Сергей Сухарев)

«КАК МНОГО СЛАВНЫХ БАРДОВ ЗОЛОТЯТ...»[46]

Как много славных бардов золотят Пространства времени! Мне их творенья И пищей были для воображенья, И вечным, чистым кладезем отрад; 5 И часто этих важных теней ряд Проходит предо мной в час вдохновенья, Но в мысли ни разброда, ни смятенья Они не вносят — только мир и лад. Так звуки вечера в себя вбирают 10 И пенье птиц, и плеск, и шум лесной, И благовеста гул над головой, И чей-то оклик, что вдали витает... И это все — не дикий разнобой, А стройную гармонию рождает. (Григорий Кружков)

ДРУГУ, ПРИСЛАВШЕМУ МНЕ РОЗЫ[47]

Бродил я утром по лугам счастливым; Когда вспорхнувший жаворонок рад Рассыпать вдруг росинок мириад, Мерцающих дрожащим переливом; 5 Когда свой щит с узором прихотливым Подъемлет рыцарь, — мой приметил взгляд Куст диких роз, что волшебство таят, Как жезл Титании в рывке ревнивом. Я упоен душистой красотой 10 Бутонов — им на свете нет сравненья, И душу мне подарок щедрый твой Наполнил, Уэллс, восторгом утешенья: Мне прошептал хор лепестков живой О дружбе истинной и счастье примиренья. (Сергей Сухарев)

К ДЖ. А. У.[48]

С улыбкой нимфы голову склонив, Взгляд искоса бросаешь незаметный. В какой всего милей ты миг заветный? Когда речей затейливый извив 5 Твоих так сладок? Иль влечет призыв Безмолвной мысли, для других запретной? Иль когда в поле, встретив луч рассветный, Щадишь цветы, хоть шаг твой тороплив? Иль слушаешь, уста приоткрывая? 10 Задумчива, печальна, весела, Ты — разная, и нравишься — любая: Такой тебя природа создала. Пред Аполлоном Грация какая Подруг очарованьем превзошла?! (Сергей Сухарев)

К ОДИНОЧЕСТВУ[49]

Пусть буду я один, совсем один, Но только не в угрюмой тесноте Стен городских, а там — среди вершин, Откуда в первозданной чистоте 5 Видны кристальность рек и блеск долин; Пусть мне приютом будут тропы те, Где лишь олень, прыжком качнув жасмин, Вспугнет шмеля, гудящего в кусте. Быть одному — вот радость без предела, 10 Но голос твой еще дороже мне: И нет счастливей на земле удела, Чем встретить милый взгляд наедине, Чем слышать, как согласно и несмело Два близких сердца бьются в тишине. (Сергей Сухарев)

МОИМ БРАТЬЯМ[50]

Пылает оживленно наш очаг, Потрескивают угольки уютно, И чудится сквозь этот шорох смутный Богов домашних осторожный шаг. 5 Пока я рифмы не найду никак, Мечтой по свету странствуя беспутно, Листаете вы книгу поминутно, Душевных тягот разгоняя мрак. Мы празднуем твой день рожденья, Том, 10 В спокойствии и братском единенье! Да протекут все наши дни в таком Покое тихом, как одно мгновенье! И, призваны Всевышним, обретем Мы вечный мир в ином предназначенье. (Сергей Сухарев)

«ЗОЛ И ПОРЫВИСТ, ШЕПЧЕТСЯ ШАЛЬНОЙ...»[51]

Зол и порывист, шепчется шальной Осенний ветер в облетевшей чаще, С небес созвездья льют свой свет дрожащий, А я в пути — и путь неблизок мой. 5 Еще нескоро я приду домой, Но нипочем мне холод леденящий, Тревожный сумрак, всюду сторожащий, И шорох листьев в тишине ночной. Я переполнен дружеским теплом: 10 У очага, пылающего ярко, Был Мильтон с нами, горестным стихом Оплакавший погубленного Паркой,[52] И осененный лавровым венком Певец Лауры, пламенный Петрарка.[53] (Сергей Сухарев)

СОНЕТ («ТОМУ, КТО В ГОРОДЕ БЫЛ ЗАТОЧЕН...»)[54]

Тому, кто в городе был заточен, Такая радость — видеть над собою Открытый лик небес и на покое Дышать молитвой, тихой, точно сон. 5 И счастлив тот, кто, сладко утомлен, Найдет в траве убежище от зноя И перечтет прекрасное, простое Преданье о любви былых времен. И, возвращаясь к своему крыльцу, 10 Услышав соловья в уснувшей чаще, Следя за тучкой, по небу скользящей, Он погрустит, что к скорому концу Подходит день, чтобы слезой блестящей У ангела скатиться по лицу. (Самуил Маршак)

СОНЕТ, НАПИСАННЫЙ ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ ГОМЕРА В ПЕРЕВОДЕ ЧАПМЕНА[55]

Бродя среди наречий и племен В сиянье золотом прекрасных сфер, В тиши зеленых рощ, глухих пещер, Где бардами прославлен Аполлон, 5 Я слышал о стране былых времен, Где непреклонно властвовал Гомер, Но лишь теперь во мне звучит размер, Которым смелый Чапмен вдохновлен. Я звездочет, который видит лик 10 Неведомой планеты чудных стран; А может быть, Кортес[56] в тот вечный миг, Когда, исканьем славы обуян, С безмолвной свитой он взошел на пик И вдруг увидел Тихий океан. (Игнатий Ивановский)

ПРИ РАССТАВАНИИ С ДРУЗЬЯМИ РАННИМ УТРОМ[57]

На ложе из цветов вручите мне Перо златое, чистую страницу, Белее нежной ангельской десницы, Что к струнам арфы льнет в голубизне. 5 Пусть предо мной, как в праздничной стране, Толпа сопровождает колесницу Дев радостных, одетых в багряницу, Стремящих взоры к ясной вышине. Пусть музыкой наполнится мой слух, 10 А если звуки стихнут, замирая, Пускай стихов раздастся дивный глас. К таким высотам вознесен мой дух, Такие чудеса провидит рая, Что тягостно быть одному сейчас. (Сергей Сухарев)

К ХЕЙДОНУ[58]

Любовь к добру, возвышенность души И ревностное славы почитанье Живут в сердцах людей простого званья И в шуме улиц, и в лесной тиши. 5 У мнимого неведенья, в глуши Самоотверженность найдет признанье И заклеймит бесстыдное стяжанье. Награбившее нищие гроши. Великой цели предан непреклонно, 10 Обрушит гений справедливый гнев На выпады корысти оскорбленной И стадо алчное загонит в хлев, Хвалой соотчичей превознесенный, Гоненья злобной Клеветы презрев. (Сергей Сухарев)

К НЕМУ ЖЕ[59]

Великие живут и среди нас: Один, с природой слитый воедино, Озерный край с вершины Хелвеллина[60] Вбирает сердцем, не смыкая глаз; 5 Другой — с улыбкою ведет рассказ, В цепях хранил он стойкость гражданина; И третий — тот, чьей кистью исполина Как будто движет Рафаэля глас. Век новый в настоящее шагнул, 10 И многие вослед за ним пришли Вложить иное сердце в мирозданье И пульс иной. Уже могучий гул Донесся внятно с торжища вдали... Народы! Вслушайтесь, тая дыханье. (Сергей Сухарев)

КУЗНЕЧИК И СВЕРЧОК[61]

Вовеки не замрет, не прекратится Поэзия земли. Когда в листве, От зноя ослабев, умолкнут птицы, Мы слышим голос в скошенной траве 5 Кузнечика. Спешит он насладиться Своим участьем в летнем торжестве, То зазвенит, то снова притаится И помолчит минуту или две. Поэзия земли не знает смерти. 10 Пришла зима. В полях метет метель, Но вы покою мертвому не верьте. Трещит сверчок, забившись где-то в щель, И в ласковом тепле нагретых печек Нам кажется: в траве звенит кузнечик. (Самуил Маршак)

К КОСТЮШКО[62]

Костюшко! Меж прославленных имен, Как дум высоких нива золотая, Блестит твое, гармониями рая. Хоралом сфер земной тревожа сон. 5 И там, из туч прорвавшись в небосклон, Где имена бессмертные, блистая, Чаруют слух, как музыка святая, Где каждому воздвигнут звездный трон, Оно пророчит, что настанет час — 10 И добрый дух повеет над землей, — Тогда с мужами древности, с Альфредом Туда, туда, где правит Бог живой, Всемирным гимном призовешь ты нас — К Великому, чей лик еще неведом. (Вильгельм Левик)

«БЛАГОСЛОВЕННА АНГЛИЯ! ВОВЕК...»[63]

Благословенна Англия! Вовек Другой земли для счастья нам не надо; О чем еще мечтать, дыша прохладой Ее лесов, ее небыстрых рек? 5 Но иногда мне мыслится побег К долинам италийским; и громады Суровых Альп мои объемлют взгляды, И их слепит вершин алмазный снег. Благословенна Англия! Нежны 10 Ее простые дочери, безмолвны Их ласки, а глаза, как день, ясны... Но иногда я грежу о других — Чей глубже взгляд — и слышу пенье их, И нас несут полуденные волны... (Григорий Кружков)

СОН И ПОЭЗИЯ[64]

На ложе я лежал — сон не смежал

Мне вежды. Но зачем же я не мог

Вкусить свой отдых в отведенный срок —

Не ведаю. Болезнь не одолела

Мой дух; недуг мое не мучил тело.

Чосер[65] Что благостнее ветра в летний зной? Что услаждает больше, чем покой, Который нам несет пчелы жужжанье И лепестков призывное дрожанье? 5 Что сладостней полян, где расцвели Букеты роз от глаз людских вдали? Целебнее, чем тишина в долинах, И сокровеннее гнезд соловьиных? Что безмятежней, трепетней, нежней, 10 Чем взор Корделии? В чем суть ясней? Сон, только сон! Ты веки нам смежаешь И нежной колыбельной усыпляешь, Качаешь, мягко нам подушки взбив, Венок из маков и плакучих ив. 15 Красавицам мнешь кудри золотые. Всю ночь секреты слушаешь чужие, А поутру твой гений жизнь вернет В те взоры, что приветствуют восход. Но что Поэзии непостижимей? 20 Ты горных рек свежей, неудержимей, Прекрасней лебединого крыла И царственней, чем мощный взлет орла! К чему сравненья той, что несравненна? В ней слава, лучезарна и нетленна, 25 И мысль о ней так трепетно-свята, Что отступают тлен и суета. То дальним громом среди гор грохочет, А то в подземной глубине клокочет, То сладким шепотом замрет вдали, 30 Как тайны нераскрытые земли, Чьи вздохи внятны в гулком отдаленье. Мы к небу устремляем взор в моленье: Там жаждем видеть лучезарный свет Иль слышать приглушенный гимн побед. 35 Венок из лавров ветры там качают, — Он только в смертный час нас увенчает. Но радуйся: из сердца рвется вдруг Небесно-чистый вдохновенный звук, Творца всего земного достигает 40 И в шепоте горячем замирает. Кто видел солнце светлое хоть раз И тяжесть туч, кто в лучезарный час Перед творцом изведал очищенье, Тот знает высшее души горенье, 45 И слух его не стану я опять Рассказом о прозренье утомлять. Поэзия! Я страстный твой ревнитель, Хотя пока совсем безвестный житель Твоих небес. Что ж, на верху горы 50 Колени преклонить до той поры, Пока в величьи славном и в сияньи Не стану чутким эхом мирозданья? Поэзия! Пером тебе служить Хочу, хотя еще не вправе жить 55 На небесах твоих. Молю я ныне: Дай причаститься мне твоей святыне, Пьянящим духом на меня дохни, В блаженстве дай свои закончить дни. Мой юный дух пусть за лучами солнца 60 К жилищу Аполлона ввысь несется И станет юной жертвой. Хмель густой Цветущих лавров мне навеет рой Видений, чтоб тенистый уголок Стать вечной книгою моею мог; 65 Я списывал бы целые страницы О листьях и цветах, о взлете птицы Порывистом, об играх нимф лесных, О ручейках, о девах молодых. Стихи такие сладостные — чудо, 70 Они звучат, наверное, оттуда, С небес. В моем камине над огнем Порхают тени. Вот уже кругом Великолепный дол открылся взгляду, Я там брожу, как по аллеям сада, 75 В тени блаженной, и когда найдет Мой взор в долине сей волшебный грот Иль холм, чью зелень нежные цветы Прикрыли тонким слоем пестроты, — Все запишу — и охвачу я глазом, 80 Все, что вберет мой человечий разум. И стану я могучим, как титан, Которому весь мир владеньем дан: Вдруг пара крыльев прорастет могучих — И понесет к бессмертию сквозь тучи. 85 Стой! Поразмысли! Жизнь — лишь день; он. Лишь капелька росы — обречена На гибель скорую, когда, катясь, С вершины дерева сорвется в грязь. Индеец спит, пока его пирогу 90 Заносит к смертоносному порогу. Зачем такой печальный слышен стон? Жизнь — розы нераскрывшийся бутон, История, что мы не дочитали, Предчувствие приподнятой вуали; 95 Лишь голубь в ясном небе летним днем, Мальчишка, что катается верхом На ветке вяза. Мне бы лет двенадцать, Чтоб мог в твоих я тайнах разобраться, Поэзия! Я в этот краткий срок 100 Души стремленья выполнить бы смог. Тогда сумею посетить те страны, Что вижу вдалеке, и из фонтана Попробую прозрачного питья. Сначала в царство Флоры с Паном я 105 Скользну. Прилягу отдохнуть в траву, Румяных яблок на обед нарву, Найду в тенистых рощах нимф игривых. Похищу поцелуи с губ пугливых, Коснусь я рук — и белых плеч потом — 110 Почувствую укус... Но мы поймем Друг друга в этом благодатном месте И сказку жизни прочитаем вместе. Научит нимфа голубя, чтоб он Крылом тихонько овевал мой сон, 115 Другая, грациозно приседая, Подол зеленый чуть приподнимая, Вдруг в танце закружит — то тут, то там, Деревьям улыбаясь и цветам. А третья за собой меня поманит 120 Сквозь ветки миндаля — и зелень станет Для нас блаженным сказочным ковром, А мы, как две жемчужины, вдвоем В одной ракушке... Неужели нужно Покинуть этот мирный край жемчужный? 125 Да! Должен я спешить: зовет труба Туда, где бури, страсти и борьба Людских сердец. Я вижу колесницу Над скалами, где бирюза искрится, Белеет пена в гривах скакунов, 130 Возница ждет среди крутых ветров. По краю тучи скакуны несутся, Гремят колеса, гривы буйно вьются; Вот ближе звонкий перестук копыт, И колесница вниз с холма скользит, 135 Стволы качает ветер, в них резвится, С деревьями беседует возница, И странным откликом звучат в горах Восторг и стон, благоговенье, страх. Чу! Полнится неясными тенями 140 Пространство сумрачное меж дубами, Под музыку несется кто-то вскачь, — Я слышу голоса, и смех и плач. Кто сжал в гримасе рот, а кто руками Закрыл лицо; у тех во взоре пламя; 145 А те, улыбкой освещая взор, Спешат зловещей тьме наперекор. Те озираются, а эти вверх глядят, — Их тысячи — все движутся не в лад. Вот дева мчится — щеки рдеют в краске, 150 Смешались локоны в их буйной пляске. Всех слушает таинственный возница, Все пристальнее вглядываясь в лица. Как ветер гривы скакунам колышет![66] Ах, знать бы мне, что сей возница пишет! 155 Теней — и колесницы — след исчез В неясном свете сумрачных небес. Реальность кажется реальней вдвое, Как мутная река, она с собою В ничто уносит душу. Но опять 160 Видение я стану воскрешать: Таинственная эта колесница Торжественно по свету мчится, мчится... Неужто нет в нас ныне прежних сил, Чтоб выше дух фантазии парил? 165 Где скакуны, что понесут нас смело По облакам, свое свершая дело? Нет больше тайн? Изучены эфир И нераскрытой почки нежный мир? Юпитера суровое веленье — 170 И нежное зеленое цветенье Лугов альпийских? Был алтарь святой На этом острове. И песне той, Что здесь царила, гармоничной, плавной, С тех пор на свете не бывало равной. 175 Планете уподобясь, мощный звук По пустоте свершал за кругом круг. Искусство муз во времена былые Ценилось выше: кудри золотые Расчесывали музы круглый год 180 И пели, заслужив за то почет. Что ж, это все забыто? В самом деле? Невежество и варварство хотели, Чтоб Аполлон мучительно краснел За жалкий царства своего удел. 185 Кто оседлал картонную лошадку, Тот полон был уверенности сладкой: Под ним — Пегас. О, дерзостный обман! Ревут ветра, взметнулся океан, — Но вы глухие. Бездна голубая 190 Раскрыла грудь свою. Роса, сверкая, В ночи скопилась — и в рассветный час Она разбудит утро — но не вас. Бесчувственные к истинной природе, Вы слепы, вы подвластны только моде, 195 Ваш сломан компас, заржавел секстант И сгинул заблудившийся талант. Притом вы, дерзкие, других учили Прокладывать стихов негодных мили. Бездарностей несметное число 200 Спокойно превратили в ремесло Поэзию. И даже Аполлона Подвергли поношенью исступленно, — И сами не заметили того; Лишь в узкой мерке мнилось торжество, 205 Виднелось меж девизов устарелых Лишь имя Буало.[67] Но вы, кто смело Парит в сиянье голубого дня И чье величье радует меня, Почтеньем робким душу наполняя, — 210 Здесь начертать святые имена я Не смею. Разве Темзы скорбь и муть Приносят радость вам когда-нибудь? Неужто вы над Эйвоном[68] в печали Не собирались, слез не проливали? 215 Сказали ль вы последнее «прости» Краям, где лаврам больше не расти? Или остались с духом одиноким, Кто, юность краткую воспев, с жестоким Столкнулся миром и угас? Но нет, 220 Не надо думать мне о веке бед! Наш век — светлее: свежими цветами Вы нас теперь благословили сами. Аккорды в хрустале озерных вод — Их в черном клюве лебедь нам несет. 225 А из густых лугов светло и гордо Летят в долину звучные аккорды И плавно растекаются по ней. Свирель поет отчетливей, звучней, — Вы счастливы и лучезарны стали...[69] 230 Все это так; но вот затрепетали В тех сладких песнях странные грома: С величием смешалась Мощь сама. Но ведь, сказать по правде, эти темы — Дубинки, а поэты-Полифемы 235 Тревожат ими море. Вечный свет — Поэзия, ей иссяканья нет. Тихонько мощь в ней дремлет, и могли бы Ее бровей изящные изгибы Очаровать. Ее не грозен вид — 240 Она лишь мановением царит. Хоть родилась от муз, но эта сила — Лишь падший ангел; вмиг бы своротила Деревья с корнем; саван, черти, тьма Ту силу радуют, ее сама 245 Изнанка жизни, тернии питают; О силе помня, часто забывают Поэзии живительный итог: Дать утешенье и ввести в чертог Высокой мысли. Я ликую все же: 250 Ведь семя горькое дать может тоже Прекрасный гордый мирт. И в нем найдут Лесные пташки благостный приют, И крылья их захлопают над сенью, Наполнят воздух щебет их и пенье! 255 От терниев густых очистим ствол, Чтобы оленей выводок нашел С цветами дикими ковер из дерна, Когда отсюда мы уйдем покорно. Пускай ничто не будет здесь грозней, 260 Чем вздох влюбленного в тени ветвей, Взволнованней, чем безмятежный взгляд Над книгой, чьи страницы шелестят, И трепетней, чем склоны травяные Холмов. О вы, надежды золотые! 265 Там, где царят покои и тишина, Воображенью будет не до сна. Среди поэтов только тот король, Кто горестных сердец утишит боль. Дожить бы до поры блаженной этой! 270 Не скажут ли, что на венец поэта Я тщетно мечу; что в бесславный миг Лицо мне лучше спрятать от других? Склонись, мальчишка жалкий и плаксивый, Пока не грянул гром велеречивый! 275 Нет! Если спрячусь — только в угол тот, Где свет Поэзии сильней блеснет. А если я умру, тогда... Ну, что же: Под сенью тополей меня положат, И надо мною зашумит трава, 280 И начертают добрые слова... Но прочь печаль! Ведь тот еще не знает Отчаянья, кто мудро притязает Достигнуть высшей цели бытия И жаждет этого. Пусть даже я 285 Наследства мудрого совсем не стою, Не властен над ветров шальной игрою, Пусть мне не сделать темный дух людей Открытее, прекрасней и светлей, — Но где-то на окраине земли 290 Свет мудрости мерцает мне вдали, Поэзии секреты открывая. Моя свобода там, я это знаю. Мне так же цель поэзии ясна, Как то, что чередой идут весна 295 И лето, осень сменится зимою; Как то, что шпиль церковный надо мною Сквозь облака пронзает синеву. Нет, я ничтожным трусом прослыву, Коль дрогнет малодушно хоть ресница 300 И скрою то, что ясно, как денница. Пусть я шальным безумцем поскачу Над пропастью, пусть жаркому лучу Дам растопить дедаловские крылья И рухну вниз — в Икаровом бессилье. 305 Но разум успокоиться велит. Вдали в тумане океан блестит; Усыпан островками, бесконечен... Как труд мой долог, безнадежен, вечен! Ужель измерить эту ширь дерзну, 310 Смиренно отреченье не шепну И не скажу: нет, невозможно это! Нет, невозможно! Робких мыслей светом Я стану жить. И странный опыт мой Пусть завершится кроткой тишиной. 315 Пусть не могу сейчас прогнать тревогу, Я в сердце дружеском найду подмогу! Ведь братством, честью, дружеством щедра Тропа людская к торжеству добра. Биенье сердца, породив сонеты, 320 Их направляет в голову поэта. Родятся рифмы в звонкой тишине И празднично ликуют в вышине, Как бы посланье из грядущей дали, Как книга, что с уютной полки сняли, 325 Чтоб завтра вместе радоваться ей И наслаждаться светом прежних дней. Едва пером вожу: мелодий стаи, По комнате, как голуби порхая, Напоминают о восторге дня, 330 Когда впервые тронули меня. Мелодии все крепнут — и вот-вот Отправятся в пленительный полет И образов пробудят вереницу: Вакх выпрыгнет из легкой колесницы, 335 На Ариадну взор он устремит, Ему ответит жар ее ланит. Так звучные слова я вспоминаю, Когда альбом рисунков раскрываю И сквозь прозрачность невесомых строк 340 Струится мирных образов поток: Вот лебедь в камышах густых таится, А вот вспорхнула из кустов синица. Вот бабочка. Раскинула крыла, Приникла к розе — и насквозь прожгла 340 Ее земная радость. Снова, снова Я извлекаю множество такого Из памяти — но не забыть бы мне О маками увитом тихом сне. Он рифмы мне подсказывает споро 350 И властен шумно-дружеские хоры Блаженной тишиною заменить. Я об ушедшем дне могу грустить, О радостях его, в своей постели. То был поэта дом[70] — ключи звенели 355 От храма радости. Из темноты Чуть виделись знакомые черты Поэтов прошлого. Мертвы и зыбки Их мраморно-холодные улыбки. Как счастлив тот, кто будущим векам 360 Свою вверяет славу. Были там Сатиры, фавны — резвыми прыжками Сквозь листья устремились за плодами Созревшими. Вот храм передо мной, Вот по траве беспечною гурьбой 365 Проходят нимфы — и рукою белой Одна из них уже почти задела Луч солнца. А на полотне другом Склонились сестры — и глядят вдвоем На робкие движения ребенка. 370 Вот нимфы вместе слушают, как звонко Пастушья дудка на лугу поет. Вот нимфа покрывало подает, Чтоб вытерлась купальщица-Диана, И кончик покрывала непрестанно 375 Трепещет и соседствует с водой: Так океанский пенистый прибой Бросает белизну свою на скалы, Чтобы она вдоль брега трепетала, А после, пенной влагой поиграв, 380 Ее развеет по ковру из трав. Покорно Сафо[71] голову склонила, Полуулыбка на устах застыла, В чертах ее покой: давно сошла Печать угрюмых дум с ее чела. 385 Вот рядом мраморный Альфред Великий С сочувствием и жалостью на лике К терзаньям мира. Вот Костюшко — он Страданьем благородным изможден. А вот Петрарка в рощице зеленой, 390 Явленьем Лауры вновь потрясенный. Счастливцы! Мощных крыльев гордый взлет Им виден. Лик Поэзии сверкнет Меж ними — и пред ней такие дали, Куда проникнуть я смогу едва ли. 395 Но мысль о них меня лишала сна, И мысль о них, и лишь она одна, Во мне питала вспыхнувшее пламя... Рассвет своими ранними лучами Коснулся глаз, врасплох застав меня, — 400 Я встал навстречу разгоранью дня. Я за ночь отдохнул, стал разум светел. Готов приняться я за строки эти, И, как они ни выйдут, я — творец, Они мне сыновья, я им — отец. (Галина Усова)

«ЛАМИЯ», «ИЗАБЕЛЛА», «КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ» И ДРУГИЕ СТИХИ[72]

ЛАМИЯ[73]

Часть I

В те дни, когда крылатых фей отряды Еще не возмутили мир Эллады, Не распугали нимф в глуши зеленой; Когда державный скипетр Оберона, 5 Чье одеянье бриллиант скреплял, Из рощ дриад и фавнов не изгнал,[74] — В те дни, любовью новой увлеченный, Гермес покинул трон свой золоченый, Скользнул с Олимпа в голубой простор 10 И, обманув Зевеса грозный взор, Спасительными тучами сокрытый, Унесся к берегам священным Крита. Пред нимфой, обитавшей там в лесах, Все козлоногие склонялись в прах; 15 У ног ее, вдали от волн, тритоны Жемчужины роняли истомленно. По тайным тропам, близ ее ручья, Где плещется прохладная струя, Столь щедрые являлись приношенья, 20 Что равных нет в ларце воображенья. «О, что за мир любви подвластен ей!» — Гермес воскликнул; тотчас до ушей От пят крылатых жар проник небесный; Лилейных раковин извив чудесный 25 Зарделся розой в завитках златых, Спадавших прядями до плеч его нагих. К лесам и долам островного края, Цветы дыханьем страсти овевая, Он устремился — у истоков рек 30 Найти возлюбленной невидимый ночлег. Но нет ее нигде! Под тенью бука Остановился он, охвачен мукой, Ревнуя деву и к лесным богам, И к яворам, и к вековым дубам. 35 Донесся до него из темной чащи Печальный голос, жалостью томящей Отзывчивое сердце поразив: «О если б, саркофаг витой разбив, Вновь во плоти, прекрасной и свободной, 40 Могла восстать я к радости природной И к распре огненной уст и сердец! О горе мне!» Растерянный вконец, Гермес бесшумно бросился, стопами Едва касаясь стебельков с цветами: 45 Свиваясь в кольца яркие, змея Пред ним трепещет, муки не тая. Казалось: узел Гордиев пятнистый Переливался радугой огнистой, Пестрел как зебра, как павлин сверкал — 50 Лазурью, чернью, пурпуром играл. Сто лун серебряных на теле гибком То растворялись вдруг в мерцанье зыбком, То вспыхивали искрами, сплетясь В причудливо изменчивую вязь. 55 Была она сильфидою злосчастной, Возлюбленною демона прекрасной Иль демоном самим? Над головой Змеиною сиял созвездий рой Убором Ариадны, но в печали 60 Ряд перлов дивных женские уста скрывали. Глаза? Что оставалось делать им? — Лишь плакать, плакать, горестно немым: Так Персефона плачет по полям родным. Отверзся зев змеи — но речи, словно 65 Сквозь мед, звучали сладостью любовной, В то время, как Гермес парил над ней, Как сокол над добычею своей. «Гермес прекрасный, юный, легкокрылый! Ты мне привиделся во тьме унылой: 70 На троне олимпийском, средь богов, В веселии торжественных пиров, Задумчиво сидел ты, не внимая Напевам Муз, когда струна златая Дрожала нежно: горестью томим, 75 Пред Аполлоном был ты нем и недвижим. Во сне моем спешил ты на свиданье: Подобен утру, в алом одеянье Стрелою Феба тучи пронизав, На критский берег ты летел стремглав. 80 Ты встретил деву, вестник благородный?» Гермес — над Летой светоч путеводный — Змею тотчас же пылко вопросил: «Посланница благая вышних сил! Венец, извитый с дивным совершенством! 85 Владей, каким возжаждется, блаженством, Скажи мне только, где она таит Свое дыханье!» — «Клятва пусть скрепит Посул, произнесенный Майи сыном!» «Я кадуцеем поклянусь змеиным, — 90 Вскричал Гермес, — тиарою твоей!» Легко его слова летели меж ветвей. Чудесная змея проговорила: «О нежный бог, твоя любовь бродила, Вольна как вето, по долам и лесам, 95 Невидима завистливым очам. Незримо странствуя по тропам мшистым, Она в потоке плещется сребристом; С дерев, склоненных у прозрачных вод, Невидимой рукой срывает плод. 100 Волшебный дар мой — красоте защита: Моими чарами она укрыта От похоти Силена, от лихих Забав сатиров в зарослях глухих. Истерзанная страхами богиня 105 Скиталась бесприютно, но отныне, Магической росой умащена, От домогательств жадных спасена. Среди дубрав — повсюду, где угодно — Ей дышится отрадно и свободно. 110 Исполни свой обет, Гермес, — и ты Узришь ее желанные черты!» Бог, страстью очарован, уверенья Возобновил — и жаркие моленья Ласкали слух змеи, как горние хваленья. 115 Она главу Цирцеи подняла, Зардевшись пламенем, произнесла: «Я женщиной была — позволь мне снова Вкусить восторги бытия земного. Я юношу коринфского люблю: 120 О, дай мне женщиной предстать пред ним, молю! Дыханием я твой овею лик — И нимфу ты увидишь в тот же миг». Гермес приблизился, сложив крыла; Змея его дыханьем обожгла — 125 И нимфа им предстала, словно день, светла. То явь была — иль сон правдивей яви? Бессмертен сон богов — ив долгой славе Текут их дни, блаженны и ясны. Гермес одно мгновенье с вышины 130 Взирал на нимфу, красотой сраженный; Ступил неслышно на покров зеленый — К змее, без чувств застывшей, обернулся, Жезлом извитым головы коснулся. Потом, исполнен нежности немой, 135 Приблизился он к нимфе молодой. Ущербную луну напоминая, Пред ним она потупилась, рыдая; Склонилась, как свернувшийся бутон В тот час, когда темнеет небосклон; 140 Но бог ее ладони сжал любовно: Раскрылись робкие ресницы, словно Цветы, когда, приветствуя восход, Они жужжащим пчелам дарят мед. Исчезли боги в чаще вековечной: 145 Блаженство лишь для смертных быстротечно. Змея меж тем меняться начала: Кровь быстрыми толчками потекла По жилам; пена, с жарких губ срываясь, Прожгла траву; от муки задыхаясь, 150 Она взирала немо — и в глазах Сухих, забывших о благих слезах, Метались искрами страдание и страх. Изогнутое тело запылало Окраской огненной, зловеще-алой; 155 Орнамент прихотливый скрылся вдруг — Так лава затопляет пестрый луг; Исчез узор серебряно-латунный; Померкли звезды и затмились луны; Погас наряд диковинно-цветной 160 И пепельной застлался пеленой; Совлекся медленно покров лучистый: Сапфиры, изумруды, аметисты Растаяли, тускнея, и одна Осталась боль — уродлива, бледна. 165 Мерцала диадема еле зримо — И вот, во тьме дубрав неразличима, Слилась с туманом; слабый ветерок Развеял возглас: нежен и далек, «О Ликий, Ликий!» — над пустой равниной 170 Пронесся он и смолк за дальнею вершиной. Куда исчезла Ламия? Она, Вновь во плоти прекрасной рождена, На полпути к Коринфу, где полого Ведет с кенхрейских берегов дорога 175 К холмам крутым, свергающим ручьи — Святые пиэрийские ключи — У кряжа горного (грядой отвесной Он тянется, туманной и безлесной) Вплоть до Клеонии, на самый юг. 180 Там опустилась Ламия на луг — И, слыша в роще быстрое порханье, Среди нарциссов затаив дыханье, Склонилась над прудом — узнать скорей, Пришло ли избавленье от скорбей. 185 О Ликий, счастлив ты: с ней не сравнится Никто из дев, что, опустив ресницы И платье расправляя, меж цветов Садятся слушать песни пастухов. Невинные уста — но сердце знало 190 Любви науку с самого начала. Едва явилась — острый ум отторг От горя неразлучный с ним восторг, Установил их вздорные пределы, Взаимопревращения умело 195 В обманчивом хаосе отыскал, Частицы разнородные связал, — Как если б Купидона обученье Она прошла, но в девственном томленье Покоясь в праздности, не знала вожделенья. 200 В свой час узнаете, зачем она В задумчивости здесь стоит одна, Но надобно поведать вам сначала, О чем она плененная мечтала, Куда рвалась из пут змеиных[75] прочь, 205 Где в грезах пребывала день и ночь: То ей Элизий представал туманный; То как спускается к богине океана Сонм нереид по волнам утром рано; То Вакх, что под смолистою сосной 210 Неспешно осушает кубок свой; Сады Плутона, сонная прохлада — И вдалеке встает Гефеста колоннада. То в города неслась ее мечта — И там, где шум пиров и суета, 215 Среди видений бытия земного, Коринфянина Ликия младого Увидела. Упряжкою своей, Как юный Зевс, он правил. Перед ней Затмился свет — и сердце страсть пронзила... 220 В Коринф вернуться должен Ликий милый Дорогой этой в сумеречный час, Чуть мотыльки начнут неслышный пляс. С востока ветер дул, и у причала Галеру медленно волна качала, 225 О камни тихо шаркал медный нос. В эгинском храме юноша вознес Моленья Зевсу — там, где за порталом Курится жертвенник под тяжким покрывалом. Его обетам громовержец внял; 230 Путь одинокий юноша избрал, Отстав от спутников, чьи речи стали Ему несносны; по холмам вначале Шагал бездумно Ликий — но когда Затеплилась вечерняя звезда, 235 В мечтаньях ввысь унесся он, где тени Вкушают мир Платоновых селений. Приблизился он к Ламии — и вот, Рассеян, мимо, кажется, пройдет: Сандалии шуршат по тропке мшистой. 240 Незрима Ламия в долине мглистой; Следит за ним: прошел, укрыт плащом, Окутан тайной. Нежным голоском Вослед ему она заговорила: «Оборотись, прекрасное светило! 245 Ужель одну оставишь ты меня? Взгляни же, сострадание храня». Он поглядел — о нет, не изумленно, А как взглянуть бы мог Орфей влюбленно На Эвридику: мнилось, этих слов 250 Давным-давно впивал он сладкий зов. Он красоту ее самозабвенно До дна испил, но в чаше сокровенной Не убывало; в страхе, что сейчас Она исчезнет, скроется из глаз, 255 Он волю дал восторженному слову (И стало ясно ей — он не порвет оковы): «Тебя оставить? Нет, богиня, нет! Забыть ли глаз твоих небесный свет? Из жалости не покидай: едва ли 260 Смогу я жить, отвергнутый, в печали. Коль ты наяда — каждый ручеек Тебе послушен будет, хоть далек; Коль ты дриада — утренней порою Напьются сами заросли росою; 265 А если ты одною из Плеяд Сошла на землю, гармоничный лад Поддержат сестры, в вышине сверкая. В твоем привете музыка такая Мне слышится, что тотчас без нее 270 Навек мое прервется бытие. Молю, не покидай!» — «В земной юдоли Мне стопы тернии пронзят до боли. В твоей ли власти заменить мне дом, Тоску умерить сладкую о нем? 275 Как мне бродить с тобою по долинам — Безрадостным, холодным и пустынным, Как мне забыть бессмертия удел? Ученостью ты, Ликий, овладел И должен знать, что духи сфер блаженных 280 Не в силах жить, дышать в оковах бренных. О бедный юноша, ты не вкушал Нектара, светом горним не дышал! Есть у тебя дворцы, где анфилада Покоев дарит утешенье взгляду 285 И прихотям моим бесчисленным отраду? Нет-нет, прощай!» Простерла руки ввысь, Еще мгновенье — с ней бы унеслись Любви необоримой упованья, Но он поник без чувств от горького терзанья. 290 Жестокая, все так же холодна (Хотя бы тень раскаянья видна Была в глазах, сверкнувших пылом страсти), Устами, вновь рожденными для счастья, В его уста жизнь новую влила — 295 Ту, что искусно сетью оплела. Из одного забвения в иное Он пробужден — и слышит неземное Звучанье голоса, в блаженстве и покое Дарующего ласковый привет; 300 И звезды слушали, лия дрожащий свет. Потом, в волнении сжимая руки — Как те, кто после длительной разлуки Наговориться, встретившись, спешат — Она, чтоб вытравить сомнений яд, 305 Дрожащим шепотом его молила Сомненья отогнать, затем что в жилах У ней струится трепетная кровь, А сердце безграничная любовь, Точь-в-точь как у него, переполняет. 310 Дивилась, что в лицо ее не знает: Коринфянам ее богатый дом, Довольства полный, хорошо знаком. Ей золото блага земли дарило, И одиночество не тяготило, 315 Но вот случайно увидала: он У храма Афродиты, меж колонн, Среди корзин, гирлянд и свежесжатых Цветов и трав (курились ароматы: Был празднества Адониса канун) 320 Задумчиво стоял, красив и юн... С тех пор в тоске о нем сменилось много лун. И Ликий от смертельного забвенья Очнулся, снова полон изумленья; Внимая сладостным ее речам, 325 Он женщину, себе не веря сам, Зрел пред собою — и мечтой влюбленной Летел к восторгам, страстью окрыленный. Вольно безумцам в рифмах воспевать Фей иль богинь пленительную стать: 330 Озер ли, водопадов ли жилица Своими прелестями не сравнится С тем существом прекрасным, что ведет От Пирры иль Адама древний род. Так Ламия разумно рассудила: 335 Страх вреден для восторженного пыла; С себя убор богини совлекла — И женщиной, застенчиво мила, Вновь сердце Ликия завоевала Тем, что, сразив, спасенье обещала. 340 Красноречиво Ликий отвечал И со словами вздохи обручал. На город указав, спросил в тревоге, Страшится ли она ночной дороги. Но путь неблизкий, пройденный вдвоем, 345 Ее нетерпеливым волшебством До нескольких шагов укоротился: Влюбленный Ликий вовсе не дивился Тому, как оказались у ворот, Как незаметно миновали вход. 350 Как в забытьи бессвязный лепет сонный, Как смутный рокот бури отдаленной, В дворцах и храмах, освящавших блуд,[76] По переулкам, где толпился люд, Во всем Коринфе гул стоял невнятный. 355 Сандалии прохожих в час закатный О камень шаркали; меж галерей Мелькали вспышки праздничных огней, Отбрасывая пляшущие тени На стены, на широкие ступени: 360 Тревожно тьма металась по углам, Гнездилась средь колонн у входа в шумный храм. Закрыв лицо, он руку сжал любимой, Когда прошел величественно мимо С горящим взором старец, облачен 365 В философа поношенный хитон. В широкий плащ закутавшись плотнее, Поспешно прочь стремится Ликий с нею; Дрожь Ламию охватывает вдруг: «Любимая, откуда твой испуг? 370 Твоя ладонь росой покрылась влажной». «Нет больше сил... Кто этот старец важный? Не вспомнить мне никак его черты. О Ликий, почему укрылся ты От взгляда острого в тоске безмерной?» 375 «То Аполлоний — мой наставник верный. Он муж ученый, но в мой сладкий сон, Как злобных бредней дух, сейчас ворвался он». Меж тем крыльцо пред Ликием предстало С колоннами у пышного портала; 380 Сияние светильника текло На темный мрамор — гладкий как стекло — И в нем звездой мерцало отраженной; Переплетались вязью утонченной Прожилки в камне дивной чистоты: 385 Воистину богиня красоты Могла ступать по ровным плитам пола. С волшебною мелодией Эола Дверь отворилась в царственный покой, Сокрывший их от суеты мирской. 390 Уединенье слуги разделяли — Немые персы; их подчас видали В базарном гвалте, но никто не мог Проведать, где хозяев их порог. Но, истины во славу, стих летящий 395 Расскажет о печали предстоящей, Хоть многие желали бы сердца Покинуть любящих в неведенье конца.

Часть II

Любовь и черствый хлеб средь нищих стен — Прости, Амур! — есть пепел, прах и тлен. Подчас любовь — и в золото одета — Мучительней поста анахорета. 5 Сказания из призрачной страны Непосвященным чужды и темны. Поведай Ликий о себе хоть слово — Нахмурилась бы нравственность сурово, Но столь недолгим был восторга час, 10 Что не послышался шипящей злобы глас. Сам Купидон от ревности мгновенной К блаженству пары этой совершенной Над створом двери, что в покой вела, Парил, раскрыв шумящие крыла, 15 И полночи вокруг рассеивалась мгла. Но вот пришла беда: перед закатом — За пологом, прозрачно розоватым, — (Подвешенный на нити золотой, Колеблем ветром, он вплывал в покой 20 Меж мраморных колоннок, открывая Голубизну эфира), созерцая Друг друга сквозь ресницы в полусне, На ложе, как на троне, в тишине Любовники покоились счастливо. 25 Но тут донесся вдруг нетерпеливо, Веселый щебет ласточек смутив, Сторожевой трубы пронзительный призыв. Очнулся Ликий: звук не повторился, Но мыслей рой тревожный оживился. 30 Впервые он пурпуровый чертог, Где обитал пленительный порок, Душой обеспокоенной покинул, Стремясь в тот шумный мир, что сам отринул. У Ламии приметливой тотчас 35 Невольно слезы полились из глаз. Она державой радостей владела, Но Ликия блаженство оскудело: Уйдя в раздумье, отдалился он... Над страстью чудился ей погребальный звон. 40 «О чем ты плачешь, дивное творенье?» «О чем твое, скажи мне, размышленье? Оставил ты меня — и тяжело Легла забота на твое чело. В твоей груди мне места нет отныне». 45 Воскликнул он: «В твоих зрачках, богиня, Себя я созерцаю как в раю; Мечтаю страстно, чтоб любовь свою Воспламенить рубиновым гореньем. Каким твое мне сердце ухищреньем 50 В ловушку заманить и взять в полон — Таить, как аромат таит бутон? До дна испить блаженство поцелуя? Узнать ты хочешь, что в душе храню я? От любопытных восхищенных глаз 55 Никто не в силах редкий скрыть алмаз, Пред замершей толпой не возгордиться! Хочу я изумленьем насладиться Взволнованных коринфян. Пусть скорей, Встречаемы приветствием друзей 60 И недругов досадою открытой, На улице, гирляндами увитой, Мы в колесницу брачную взойдем Перед Гимена шумным торжеством». Но Ламия упала на колени: 65 Не сдерживая жалобных молений, Ломала руки, горем сражена. Переменить намеренье она Возлюбленного пылко заклинала. Задет он был и удивлен немало, 70 Но кроткую строптивицу склонить К согласию желал — и, может быть, Невольно властью упивался новой Терзать и речью бичевать суровой. Разгневанный ее упорством, он 75 Стал так прекрасен, точно Аполлон В тот миг, когда, Пифона поражая, Вонзилась в пасть змеи стрела златая. Змеи? О нет! Змея ли перед ним? Безропотно со жребием своим 80 Она смирилась, юноше покорна, Во власть любви отдавшись непритворно. Он прошептал в полночной тишине: «Открой же имя сладостное мне! Не спрашивал о нем я, почитая 85 Тебя богиней. Гостья неземная, Как среди смертных ты наречена? Заздравный кубок алого вина Поднимут ли друзья твои высоко, Родные соберутся ль издалека?» 90 «Нет у меня на свете никого, Кто б мог придти на это торжество. Безвестна я в Коринфе многолюдном. Отец и мать навеки беспробудным Почили сном. Их пыльный склеп забыт, 95 Над урнами лампада не горит: Одна осталась я в роду злосчастном. Из-за тебя в порыве сладострастном Презрела я завещанный обряд. Зови гостей, но если нежный взгляд 100 Имеет власть, как прежде, над тобою — Пусть Аполлоний с праздничной толпою Не переступит свадебный порог». Смутился Ликий, но никак не мог Добиться объясненья слов столь странных, — 105 И вдруг умолк в объятьях сна нежданных. Обычай был: пред брачным торжеством Невеста покидала отчий дом В час предзакатный, под фатою скрыта. Вслед колеснице радостная свита 110 Бросала с песнопеньями цветы... Но, Ламия, как одинока ты! Без Ликия (отправился он вскоре На пир сзывать родню), в безмерном горе, Отчаявшись безумца убедить 115 Любовь от глаз завистливых таить, Она решилась с ревностною страстью Придать великолепие несчастью. Откуда к ней явилось столько слуг И кто они — не знал никто вокруг. 120 Под шум незримых крыл зажегся ярким Сияньем зал. Неслась к высоким аркам Томительная музыка — она, Казалось, держит в воздухе одна, Стеная от мучительной тревоги, 125 Воздвигнутые волшебством чертоги. Панель из кедра отражала строй Высоких пальм: они над головой Вершинами сплелись, и в пышных кронах Зажглись светильники среди ветвей зеленых. 130 Роскошный пир под лиственным шатром Благоуханья источал. Весь дом Она прошла — тиха, бледна, бесстрастна, В наряде дивном царственно-прекрасна. Невидимым прислужникам своим 135 Велит изображением резным Ветвей из мрамора и яшмы темной Украсить каждый уголок укромный. Довольная убранством, в свой покой Она взошла, наедине с тоской 140 Укрылась в тишине уединенья — И там со страхом стала ждать вторженья Гостей зловещих, буйным кутежом Готовых возмутить затворнический дом. Вот час настал для толков суесловных. 145 Злосчастный Ликий! Тайну нег любовных, Счастливого безмолвия удел — Зачем, глупец тщеславный, ты презрел? Явилось стадо: шумною гурьбою Теснясь у входа, с завистью тупою 150 Глазели гости на роскошный дом, Вознесшийся мгновенным волшебством. На улице, с младенчества известной Всем обитателям застройкой тесной, Возник дворец диковинно-чудесный. 155 Недоуменно внутрь они спешат; Но средь вошедших некто острый взгляд В убранство дивное вперил сурово, Ступил на мрамор, не сказав ни слова, Угрюм и строг — то Аполлоний был. 160 Холодную усмешку он таил, Как будто мгла запутанного дела Пред мыслью зоркой таяла, яснела. У входа Ликий встретился ему... «Являться не пристало никому 165 На пир счастливый гостем нежеланным, И все-таки присутствием незваным Смущу веселье юношей и дев — И ты простишь мне!» Ликий, покраснев, Склонил чело: философа брюзгливость 170 Рассеяла горячая учтивость. Вступают вместе в пиршественный зал. Благоуханий полон, он сиял Торжественно зажженными огнями. В панелях ярко отражалось пламя 175 Светильников; затейливо вились Курений струйки, устремляясь ввысь С треножников священных, что, подъяты Над мягкими коврами, ароматы Распространяли: ровно пятьдесят 180 Курильниц с миррой выстроилось в ряд. Вдоль стен зеркальных к потолку взлетая, Дымки сплетались и двоились, тая. Овальные столы вознесены На львиных лапах и окружены 185 Удобным ложем; радостно мерцало Вино, внесенное из тьмы подвала; Блестели чаши, грузно-тяжелы. От яств ломились пышные столы, Щедрей даров Церериного рога — 190 И каждый освящен изображеньем бога. Рабы, гостей в прихожей обступив, Им волосы маслами умастив, Отерли члены губкой благовонной — И, облачившись в белые хитоны, 195 Все двинулись для пиршества возлечь На шелк, ведя придирчивую речь Вполголоса, никак не понимая, Откуда вдруг взялась обитель неземная. 200 Чуть слышно музыка плыла вокруг, И разносился мелодичный звук Напевной речи эллинской, сначала Негромкой, но как только развязала Язык струя блаженная, гостям Ударив в голову, поднялся гам; 205 Сильнее загремели инструменты — И вот диковинные позументы Завес тяжелых, весь просторный зал, Что роскошью невиданной сиял, И Ламия в прекрасном облаченье 210 Уже не повергают в изумленье. Спасительное, райское вино! Блаженством оделяешь ты одно. В зенит вознесся Вакх, воспламеняя Огнем глаза и щеки. Дверь резная 215 Раскрылась — и невольники внесли От Флоры пышный дар — наряд земли: Цветов охапки из лесной долины Переполняли яркие корзины, Сплетенные из прутьев золотых — 220 Пирующим венки для прихотей любых. Какой венок для Ламии? Какой — Для Ликия? Каким мудрец седой Увенчан будет? Папоротник с ивой Пусть отеняют взор ее тоскливый; 225 Пусть лозы Вакха юноша возьмет — Он в них забвенье страхов обретет; Над лысым лбом философа колючий Чертополох пускай с крапивой жгучей Чинят раздоры. От прикосновенья 230 Холодной философии — виденья Волшебные не распадутся ль в прах? Дивились радуге на небесах Когда-то все, а ныне — что нам в ней, Разложенной на тысячу частей? 235 Подрезал разум ангела крыла, Над тайнами линейка верх взяла, Не стало гномов в копи заповедной — И тенью Ламия растаяла бесследной.[77] Вот, сидя с ней в возглавии стола, 240 Счастливый Ликий от ее чела Глаз не отводит, но, оцепененье Любви стряхнув, он через стол в смущеньи Украдкой посмотрел: там хмурый лик К ним обратил морщинистый старик. 245 Хотел он кубок, полный до краев, Поднять за мудреца, но столь суров Был взгляд учителя неблагосклонный, На юную невесту устремленный, Что, трепеща, поникла та без сил. 250 В тревоге Ликий за руку схватил Свою невесту. Холодом могилы Ему на миг оледенило жилы, Потом жестокий жар вонзился в грудь... «О Ламия, ответь же что-нибудь! 255 Испугана ты — чем? Тебе знаком он?» Забыв про все, не слыша гвалт и гомон, В глаза он впился, смотрит: как чужая, Глядит она, глядит не узнавая, По-прежнему недвижна и бледна — 260 Как будто колдовством поражена. Вскричал он: «Ламия!» В ответ — молчанье. Заслышав крик неистовый, собранье Притихло; смолк величественный лад. Еще звучала лютня невпопад, 265 Но мирт в венках увял — и постепенно Безмолвье воцарилось. Запах тлена По зале пробежал — и все вокруг Смертельную тоску почувствовали вдруг. Он снова: «Ламия!» в порыве диком — 270 Отозвалось лишь эхо слабым вскриком. «Сгинь, мерзкий сон!» — он возопил в слезах. Вгляделся вновь: не бьется на висках Лазурной нитью жилка; краски нежной На коже щек не видно белоснежной; 275 Запали глубоко глаза в глазницы; Застыли, как у мертвой, острые ресницы. «Прочь, ты — жестокосердый! Прочь, палач! Скрой лживые глаза, скорее спрячь! Иль кара справедливая богов, 280 Невидимо вступающих под кров, Пронзит тебя внезапной слепотой, Оставит в корчах совести больной, — За то, что ты, бесчестный и презренный, Гордыней нечестивой, дерзновенной 285 Могущество благое попирал, Обманом изощренным оскорблял. Коринфяне! Взгляните на злодея: Под веками, безумьем адским рдея, Взор демона горит... И нет укрытья 290 Любви моей... Коринфяне, взгляните!» «Глупец!» — с презрением софист изрек Охрипшим голосом — и, словно рок Свершился неизбежный, с жалким стоном Пал Ликий перед призраком склоненным. 295 «Глупец! — вновь Аполлоний произнес, Глаз не спуская с Ламии. — От гроз И бедствий жизни я тебя спасал Затем ли, чтоб змеи ты жертвой стал?» При слове том у Ламии несчастной 300 Дух захватило: беспощадно-властный Разил ее, как пикой, острый взор. Рукою слабой смертный приговор Молила не произносить — напрасно! Софист суровый с ясностью ужасной 305 «Змея!» воскликнул громко... В этот миг Послышался сердца пронзивший крик — И Ламия исчезла... Упоенье Ушло от Ликия, и в то ж мгновенье Угасла жизнь... Друзьями окружен, 310 Простерт на ложе без движенья он: И обернули тело в свадебный хитон. (Сергей Сухарев)

ИЗАБЕЛЛА, ИЛИ ГОРШОК С БАЗИЛИКОМ[78]

Повесть из Боккаччо

I

Вассал любви[79] — Лоренцо молодой, Прекрасна, простодушна Изабелла! Возможно ль, чтоб под кровлею одной Любовь сердцами их не овладела; Возможно ль, чтоб за трапезой дневной Их взгляды не встречались то и дело; Чтобы они средь ночи, в тишине, Друг другу не пригрезились во сне!

II

9 Любовь их становилась все нежнее, С зарею каждой — глубже и нежней. Он мысленно не расстается с нею Ни в доме, ни в саду, ни средь полей; Ей звуки голоса его милее, Чем шелест ручейка в тени ветвей. «Лоренцо!» — шепчет дева, как признанье, И путает узоры вышиванья.

III

17 Еще не видя, знал он, чья рука Беззвучно на щеколду опустилась; Он зорче был, чем сокол, в облака Взмывающий: лишь к небу обратилось Ее лицо — в окно издалека Он профиль различит; она молилась, Идя ко сну, — а он уж был готов Ждать звука утренних ее шагов.

IV

25 Весь май тянулось это наважденье, Июнь совсем извел румянец щек; «Нет, завтра умолять о снисхожденье Я буду у ее прекрасных ног!» — «Лоренцо, слово вымолви спасенья, Чтоб день меня живой застать бы мог!» Так по ночам в подушку плакал каждый, А день томил их горечью и жаждой,

V

33 Когда болезнь на розы щек ее Повеяла, и Изабелла стала Бледна, как мать над впавшим в забытье Больным младенцем, — «Как она устала!» Тогда подумал он. — «Прервать мое Молчание уже давно пристало: Скажу «люблю» (хоть ни за что на свете Сказать нельзя!) — и выпью слезы эти!»

VI

41 Подумал так — и сердце оробело И в ребрах заметалось. Он всю ночь Его молил, чтобы оно посмело Признанье сделать. Но решимость прочь Толчками крови гнало. То хмелело, Гордясь невестой, сердце, то, точь-в-точь Как у ребенка, робким становилось: То нежностью, то буйством плоть томилась.

VII

49 Он встретил бы без сна рассветный час, Любови полн, терзаем немотою, Когда бы Изабеллы быстрый глаз Обвенчан не был с каждою чертою Его лица: оно не в первый раз Покрылось бледностию восковою! «Лоренцо!..» Тут сорвался голосок, Но взгляд ее все досказать помог.

VIII

57 «Ах, правда ли, — все то, что я лелею В душе, клонящейся к небытию, Ты разгадала? Да, не одолею Смущенья, руку оскорбить твою Непрошенным пожатьем не посмею, Но верь мне, верь: я что ни день встаю С одним желанием, с одной мечтою — Склониться в исповеди пред тобою».

IX

65 «Любовь моя! Меня от холодов Уводишь ты в страну, где вечно лето, Где я созревшее тепло цветов Отведаю с тобой!» Признанье это Их губы, осмелевшие от слов, Зарифмовало. Нежностью согрето, Их счастье так блаженно расцвело, Как сад, впитав июньское тепло.

Х

73 Простясь, они как по небу ступали: Зефир разъединил макушки роз, Чтобы друг к другу, встретившись, припали Еще тесней; его восторг вознес На холм, откуда открывались дали, Где пряталось светило в кущах лоз, А дева в спальне песенку твердила О тех, кого стрела любви сразила.

XI

81 Вдвоем они, едва пора ночная Со звезд покров откинет голубой, Вдвоем они, когда пора ночная Со звезд покров откинет голубой; Вела в беседку тропка потайная: Душистый свод и гиацинтов строй... Ах, лучше бы навек все так осталось, Чтоб их бедой молва не упивалась!

XII

89 Они несчастны были? Нет, едва ли! Влюбленным наша не нужна печаль, — Унылые стихи о них слагали, Их после смерти было нам так жаль, А должно, чтобы золотом писали Их радостей и горестей скрижаль (Но не о том, как средь морских зыбей Был к стонам Ариадны глух Тезей).

XIII

97 Кто любит, тот уже вознагражден, Единый взгляд всю горечь убивает. Пусть тень Дидоны сдерживает стон, Пусть Изабелла слезы проливает, Пусть благовоньями не умащен Лоренцо бедный... Право же, бывает, Что из цветов сладчайший — ядовит: Для побирушки-пчелки смерть таит.

XIV

105 Два брата с Изабеллой вместе жили, Купцы потомственные — и для них Кто в шахтах слеп, где факелы чадили, Кто в приисках томился золотых По грудь в воде, кто сох в фабричной пыли, И даже тех, кто мог назвать своих Могучих предков, быстро усмиряло Кнута окровавляющее жало.

XV

113 Для них индус нырял, отринув страх, К прожорливым акулам, разрывая Дыханьем легкие; для них во льдах Тюлень, от острых копий издыхая, Скулил и лаял. Изнывал в трудах Рабочий люд, — а их рука лихая Вращала страшной дыбы рукоять, Чтоб у бедняг последний грош отнять.

XVI

121 Что гордость в них питало? Что пространны Владенья их, а нищих тесен кров? Что гордость в них питало? Что фонтаны Приметнее, чем слезы бедняков? Что гордость в них питало? Что сохранны Дукаты в банке, а напев стихов Гомеровых забыт? Я вновь устало Спрошу — так что же гордость в них питало?

XVII

129 А жили скрытно, в спеси, — нет, скорей В трусливой жадности, как за забором От нищих укрывается еврей; Два коршуна, кружащие над бором Мачт корабельных; мулы со своей Поклажей: золотом и старым вздором; Плуты, что держат простаков в когтях И ловко лгут на многих языках.[80]

XVIII

137 Как от гроссбухов этих Изабелле Не утаиться было? Как их взор Приметил, что не так прилежен в деле Лоренцо стал? Пускай сразит их мор, Мрак ослепит! Зачем они глядели Поверх своих счетов? Но зорок вор! За хитрым честные пускай следят, Как чуткий заяц, что глядит назад.

XIX

145 Прославленный Боккаччо! У тебя Прощенья я прошу; у белых лилий Твоих, что вянут, по тебе скорбя; У струн, что среди миртов говорили; У роз, которые, Луну любя, Душистым вздохом душу упоили — За стихотворный слог моей поэмы: Не годен он для столь печальной темы.

XX

153 Прости меня — и дале речью чинной Повествованье поведу смелей. Безумен я, решившись слог старинный Украсить рифмами новейших дней. Но начат труд — спешу к тебе с повинной; Хорош он или плох — тебе видней: Но в честь твою пишу английским метром — Напев твой северным подхвачен ветром.

XXI

161 Так братья, догадавшись по всему, Что к их сестре Лоренцо полон страсти И что она не холодна к нему, Поведали друг другу о напасти, От злобы задыхаясь, — потому, Что Изабелла с ним находит счастье, А для нее им нужен муж иной: С оливковыми рощами, с казной.

XXII

169 Кусая губы, хмурясь, точно тучи, И день и ночь рядили без конца О том, как безопаснее и лучше С дороги навсегда убрать юнца. Что Милосердье перед злобой жгучей, Как кислотой, им выжегшей сердца! Убить Лоренцо — так они решили, А труп зарыть потом в лесной могиле.

XXIII

177 Стоял Лоренцо, опершись рукой О балюстраду. Солнце чуть всходило. К нему приблизясь росною тропой, Они сказали: «Мы хотели было Не нарушать твой утренний покой, Но нас благоразумье торопило: Лоренцо, поскорей седлай коня, Пока не пробудилось пекло дня.

XXIV

185 Нам к Апеннинам непременно надо Успеть, пока жара не начала Перебирать на листьях винограда Росинок четки». — Не предвидя зла, Учтиво выслушав тот полный яда Змеиный шип, он взялся за дела И приготовил для поездки в горы Охотничью одежду, пояс, шпоры.

XXV

193 Пересекая двор наискосок, Все медлил он, надеждою влекомый: Ее шажков легчайший шепоток Услышать бы — или напев знакомый... Вдруг до него, как легкий мотылек, Смех долетел сквозь узкие проемы Оконные. Взглянул наверх — она Стоит, улыбкою озарена.

XXVI

201 «Любимая, — сказал он, — что за мука Уехать, не увидевшись с утра! На три часа каких-нибудь разлука, А тяжко так... И все же мне пора! Но то, что отнял день, войдя без стука, Нам возвратит полночная пора. Я ненадолго, слышишь, Изабелла?» Она ему кивнула и запела.

XXVII

209 Вдоль стен Флоренции во весь опор С убийцами их жертва проскакала — Туда, где Арно рвался на простор, Из камышей устроив опахало, Где лещ теченью шел наперекор; Вода и бледность братьев отражала, И пыл Лоренцо. За рекою — лес. Убийство скрыл глухой его навес.

XXVIII

217 Лоренцо там зарыт, мечом пронзенный, Его любовь с ним вместе сражена. Но тягостно душе, освобожденной Насильственно, и мается она... С мечей и рук смыв кровь водой студеной Как гончие, чья пасть обагрена, — Домой убийцы мчат, как в упоенье: На этот раз их прибыль — преступленье.

XXIX

225 Сестре сказали братья, будто вдруг Они его на корабле послали В далекий край, затем что среди слуг Честнее человека не сыскали. Надежду прокляни! Замкнулся круг, В одеждах вдовьих девичьи печали! Ни нынче он, ни завтра не придет, Ни через день, ни даже через год.

XXX

233 Ах, как бедняжка до ночи томилась И плакала о радости былой! В урочный час к ней не любовь явилась — Воспоминаний сладострастный рой; И вдруг лицо Лоренцо наклонилось, — Так ей почудилось — и пред собой Она точеные простерла руки, Но обняла лишь пустоту разлуки.

XXXI

241 Недолго Эгоизм — Любви собрат Терзал ее, и часа золотого Ждал девичий нетерпеливый взгляд Недолго... ибо в грудь ее сурово Вошел иных забот высокий лад, И вслед Любви из-под родного крова Отправились в неведомую даль Ее тревога и ее печаль.

XXXII

249 Издалека пришло зимы дыханье И Запад, позолоту потеряв, Спешил, поблекший, песню увяданья Пропеть средь рощ и в логовах дубрав, Все обнажить и, осмелев заране, Из северных пещер свой гневный нрав На волю выпустить. А Изабелла Потухшим взором в пустоту глядела

XXXIII

257 И становилась с каждым днем бледней. Уста девичьи братьев вопрошали: — «Какой тюрьмой пленен он столько дней?» Чтобы ее утешить, братья лгали. Как адским дымом злобою своей И ненавистью палачи дышали. Из ночи в ночь преследовал их сон: Труп Изабеллы, в саван облачен.

XXXIV

265 Она в неведенье бы опочила, Но нечто вдруг — как едкое питье, Больных спасающее от могилы На несколько дыханий, как копье, Индейцу возвращающее силы И на костре, будя в нем бытие Тем, что терзает новой болью жилы, — Ее настигло. Вот что это было:

XXXV

273 Средь ночи к ней видение пришло: Лоренцо плакал у ее постели. Лесной могилой юное чело Запятнано, и губы помертвели. От глаз к ушам два желобка прожгло Слезами в глиняной коросте; еле Звучал металл голосовой струны, И кудри были блеска лишены.

XXXVI

281 Как странно было призраку сначала Окостеневший напрягать язык, Чтоб речь его по-прежнему звучала, Понятная живым. Друид-старик По струнам ненатянутым устало Скользнет — и арфа оживет на миг... В том голосе был отзвук неземного, Как на кладбище ветра вой ночного.

XXXVII

289 Хотя безумен взор его очей, Росой блестела в них любовь такая, Что охраняла магией своей Бедняжку, страхов к ней не допуская. А сам меж тем из ткани прошлых дней Он нить тянул: глухая тьма лесная... Спесь, жадность... топкий травянистый лог... Нож в спину — даже вскрикнуть он не мог.

XXXVIII

297 «Тяжелый камень на ноги мне лег, Кизила куст поник над головою, Вокруг растут орех, каштан и дрок, Усыпана могила их листвою. Я слышу за рекой пастуший рог; Там я повергнут раной ножевою: Приди на холмик вересковый мой, — И станет мне тепло в земле сырой.

XXXIX

305 Увы, теперь я только тень, я вне Людских жилищ — я не вернусь в них боле, Жизнь только звуками доступна мне: Вот полдень — пчелы пролетают в поле... Молюсь один в могильной глубине, Звон колокольный узнаю по боли, Которой он пронзает мой покой; А ты среди живых, в толпе людской.[81]

XL

313 Все чувствую, что есть, и все, что было, Но духам не дано сойти с ума. Земное счастье не унесть в могилу, И все ж побеждена тобою тьма: Мой бледный серафим, мое светило, Моя жена, не знаешь ты сама, Как бледность эта греет, как сияет И суть мою любовью наполняет!»

XLI

321 Дух простонал: — «Прощай!», потупил взор, Исчез, взвихрив полночной тьмы частицы: Так, если устремить усталый взор В подушку смятую, когда не спится И в голову нам лезет всякий вздор, Мрак вдруг вскипает, пенится, искрится... Спать Изабелла больше не могла: Пред ней все та же огненная мгла.

XLII

329 «Я думала, судьба людьми играет, Давая долю блага или зла, — Кто рано, а кто поздно умирает... В неведенье о жизни я жила! Мне призрак милый правду открывает: Тут братние кровавые дела! Приду к тебе и поцелую в очи, С тобою, мертвым, буду дни и ночи».

XLIII

337 Она решила: — «Пересилю страх, Всех обману, тайком уйти сумею, Найду в лесу его бесценный прах И песней колыбельной отогрею». Чуть рассвело — она уж на ногах И будит няньку старую, чтоб с нею Идти к могиле, где томится он — Ведь ей недаром снился вещий сон.

XLIV

345 Вдоль берега, где мрак еще струится, Две тени пробираются тайком. Сжимает крепко нож в руке девица. Старуха шепчет ей: «Каким огнем Ты вся горишь? И что должно случиться, Чтоб улыбнулась ты, дитя?» — «Идем!» И вот нашли его земное ложе: Вот камень, вот кизил — да, все похоже!

XLV

353 Кладбищ старинных кто не посещал? Кто мысленно не рыл, кроту подобно, Песок и дерн, чтоб черепа оскал, Скелет и саван разглядеть подробно, И собственную душу не вселял В тех, кого смерть так исказила злобно! Все это рай в сравненье с той тоской, Что хлынула ей на сердце рекой.

XLVI

361 В могилу взор вперив, она хотела Постичь злодейской мысли тайный ход. Ей виделось распластанное тело Так ясно, как на дне кристальных вод. К земле прильнула мыслью Изабелла Как лилия корнями к долу льнет; Затем, схвативши нож, могилу стала Раскапывать, как будто клад искала.

XLVII

369 И вот — его перчатка. Как цветет Сквозь грязь узор, что был любовью вышит! Она ее на грудь себе кладет, И грудь, оледенев, почти не дышит... Дитя бы здесь, вкушая млечный мед, Должно покоиться... Она не слышит, Не видит ничего: спешит копать, Лишь иногда со лба отбросит прядь.

XLVIII

377 Старуха от нее не отходила И за ее безжалостным трудом С прискорбием и горестью следила; Сама руками тощими потом Взялась за дело — велика ли сила? Но вот соприкоснулися с ядром Могилы: пальцы ощутили тело; Ни стона с губ несчастной не слетело.

XLIX

385 Ах, для чего глядеть в могильный зев И пир червей описывать пространно? Мне б менестреля сладостный напев Иль нежный слог старинного Романа! Мы, в подлинную повесть посмотрев, Прочтем о том, что здесь звучит так странно, И повесть эта музыкой своей Виденье смерти сделает светлей.

L

393 Не голову Горгоны меч Персея, — Ту голову отрезал нож тупой, Которая, и в смерти цепенея, Сияла, как при жизни красотой. Любовь бессмертна. Мертвый лоб, бледнея, Целует Изабелла, всей душой Поняв: Любовь не исчерпать до дна, Всевластна, даже мертвая, она.

LI

401 Она домой внесла ее тайком И каждую расправила ресницу Вкруг усыпальниц глаз, и липкий ком Его волос расчесывала, литься Своим слезам позволив, будто льдом Вод родниковых дав ему умыться. Так над главой любимого она Все плакала, вздыхала дотемна.

LII

409 Потом атласом бережно покрыла, Пропитанным сладчайшею росой Цветов Востока; новая могила Теперь обретена. — В горшок простой Цветочный положив, припорошила Она свое сокровище землей И посадила базилик на ней, И орошала влагою очей.

LIII

417 Она забыла солнце и луну, Она забыла синеву над садом, Она забыла теплую весну, Забыла осень с темным виноградом, Не ведала, когда идут ко сну, Зарю не удостаивала взглядом, Сидела у окна, обняв цветок, Который до корней от слез намок.

LIV

425 От этих слез бесплотных все плотнее И зеленее был он; как он пах — Всех базиликов тоньше и нежнее! Его питал от глаз сокрытый прах Прекрасной головы; о, как над нею И из нее, людскую боль и страх Вобрав, преобразив в побег душистый, Цвел базилик, цвел кустик густолистый.

LV

433 О ты, Печаль, помедли здесь пока! О Музыка, пусть будет грусть безбрежна! О Эхо, Эхо, вздох издалека, С летейских берегов, домчи прилежно! О души скорби! Головы слегка Приподнимите, улыбнувшись нежно, — И пусть по мрамору могильных плит Сквозь мрак дерев ваш бледный свет скользит.

LVI

441 Страданье пусть стенания удвоит, — Ты, Мельпомена, нам помочь должна: Пусть лира лад трагический усвоит, Пусть тайная заговорит струна, Пусть глухо и печально ветру вторит: Уж девушка на смерть обречена, Как пальма, надсеченная жестоко Ради глотка живительного сока.

LVII

449 Не приближай, Зима, ее конца, Пусть увяданье пальмы дольше длится! Но братья — два Бааловых жреца — Приметили, как ливень слез струится С ее смертельно бледного лица; Ей от родни шпионящей не скрыться; Не молкнут пересуды: — «Право, грех Красу такую прятать ото всех».

LVIII

457 И не было предела удивленью, Что так она лелеет свой цветок, — А он разросся, как по мановенью Волшебному; и братьям невдомек, Как этакий пустяк в одно мгновенье Ее от юных помыслов отвлек — Не только от забав, но и от скуки Все длящейся томительной разлуки.

LIX

465 Решили братья к тайне ключ найти — Пусть только Изабелла отлучится. Но деву голод не томил почти, А в церковь лишь зайдя, она, как птица, Домой летела, чтобы взаперти На базилик волной волос пролиться И вкруг него любовно хлопотать, Как вкруг птенца в гнезде хлопочет мать.

LX

473 И все же братья, улучив мгновенье, Цветок украли и среди корней Увидели — вот им вознагражденье! — Лицо Лоренцо. Пусть с теченьем дней Его избороздила зелень тленья — Они его узнали, и скорей Прочь из родной Флоренции в изгнанье — На них угрюмо рдело злодеянье!

LXI

481 Печаль, смирись и взоры опусти; О Музыка, дохни на нас забвеньем; В другое время, Эхо, прилети Нас леденить летейским дуновеньем! И ты, дух скорби, своего «Прости!» Не пой, хотя ей, сломленной мученьем, Зачем бесцельно бремя дней влачить? Цветок похищен — не для чего жить.

LXII

489 Поверх вещей, лишенных смысла, мимо Она глядела, плача о цветке. Глухой смешок звучал невыносимо В ее осиротевшем голоске, Когда она, увидев пилигрима, Взывала: «Ты, живущий вдалеке! Не знаешь ли, кто так жесток душою, Что базилик мой разлучил со мною?»

LXIII

497 И вот зачахла, умерла она С навек застывшей на устах мольбою. Флоренция была поражена Ее любовью и ее судьбою, Что в грустной песне запечатлена. Пускай века проходят чередою, Но все поют: «Кто так жесток душой, Что базилик мой разлучил со мной?» (Галина Гампер)

КАНУН СВЯТОЙ АГНЕСЫ[82]

I

Канун святой Агнесы... Холод злой! Иззябший заяц прячется, хромая; Взъерошил перья филин под ветлой, И овцы сбились в кучу, засыпая. Монашьи четки медлят, застывая, Не повинуясь ноющим рукам. Дыханье мерзнет, в полумраке тая, Как будто из кадила фимиам Пред Девою Святой восходит к небесам.

II

10 Но преисполненный долготерпеньем, Колена преклонив, монах босой, Постами изнуренный, со смиреньем, Молясь, поник над каменной плитой. Потом встает: с мигающей свечой, Скорбя душою, он проходит мимо Надгробий рыцарей, с немой мольбой К груди прижавших руки недвижимо — О, в ледяной броне им стужа нестерпима!

III

19 Чуть за порог ступил — ив тот же миг Донесся отзвук радостного пира, И золотой мелодии язык До слез растрогал сгорбленного сиро, Обетом отрешенного от мира. Урочный пробил час: ему пора Заступничества ангельского клира Близ очага, погасшего вчера, За грешников молить до самого утра.

IV

28 Но смолкнул зов прелюдии утешной: Издалека, сквозь хлопанье дверей, Распахнутых толпою слуг поспешно, Пронзили слух рулады трубачей. Готовые приветствовать гостей, Сияют залы праздничным нарядом, И ангелы — подпоры галерей — Сложив крыла крест-накрест, кротким взглядом Стремятся к небесам, застыв недвижным рядом.

V

37 Вдруг шум и блеск — плюмажи, веера, Стремительного празднества круженье: Так в юный ум минувшая пора Вселяет роем дивные виденья Былых торжеств. Но дева в отдаленье, Мечтаньями тревожными полна, День зимний этот провела в волненье — Святой Агнесе сердцем предана, Ждет покровительства небесного она.

VI

46 Твердили ей в кругу матрон почтенном: Девицам в эту полночь, мол, дано Узнать восторг в виденье сокровенном, Влюбленных речи слышать суждено, Но надобно запомнить им одно: Без ужина отправиться в постели — И чтоб по сторонам или в окно Они смотреть украдкою не смели, А у небес благих просили, что хотели.

VII

55 Причудливыми грезами полна, Томительно вздыхает Маделина. Не внемлет стону музыки она, Взор опустив божественно-невинный. Проносится с шуршаньем томным длинный За шлейфом шлейф, но кавалерам тем, Что перед ней раскланивались чинно, Не раз, не два пришлось уйти ни с чем: Ей тошен бал, она чужда всему и всем.

VIII

64 Под гром литавр ступая отрешенно, Потом танцует два часа подряд. Скользит по сутолоке оживленной Ее пустой и безучастный взгляд. Вокруг смеются, обольщают, мстят, Влюбляются, тотчас забыв об этом. Она среди веселья и отрад Равно чужда насмешкам и приветам, Ждет, что блаженный час наступит пред рассветом.

IX

73 Теперь она исчезнет — решено! Но тут как раз гавот раздался снова... В тени портала между тем давно Укрылся юный Порфиро, готовый За Маделину жизнь отдать без слова. Верхом он по болотам прискакал — И вот теперь заступника святого Молил помочь войти незримо в зал: Он обнял бы ее — в слезах к ногам припал!

Х

82 И Порфиро шагнул с отвагой дерзкой Под ненавистный кров, где гибель ждет Где жертвой станет шайки богомерзкой, Где штурмом меч безжалостный возьмет Пылающую грудь — любви оплот, Где псы готовы кровожадной пастью, Науськанные на враждебный род, То сердце растерзать, что рдеет страстью. Но есть и там душа, готовая к участью.

XI

91 О небо, вот она! Почтенных лет, Блюстительница строгого порядка, Приблизилась, ворча на белый свет. Держа в руке клюку, походкой шаткой. Вот Порфиро позвал ее украдкой: Заслышав в тишине его шаги, Бормочет и трясет седою прядкой: «Беги отсюда, Порфиро, беги! Не медли же, скорей — здесь все твои враги!

XII

100 Там Гильдебранд, не знающий пощады, В бреду, в горячке, с пеной на губах, Уродливей греха и злее ада, Такие слал тебе проклятья — страх! Беги! Лорд Морис, старый вертопрах, Опять грозился...» — «Помолчи, болтунья! Присядь-ка лучше — и не впопыхах Скажи...» — «Нет-нет, душа моя — вещунья: Не увидать тебе другого полнолунья.

XIII

109 Скорей сюда!» За нею он идет Извилистыми гулкими ходами, Плюмажем задевая низкий свод, Весь затканный паучьими сетями, И слышит шепот: «Милость божья с нами!» Убог и тесен старческий приют. «Во имя тех сестер святых, что в храме У алтаря двух агнцев остригут, Скажи, Анджела, мне — что, Маделина тут?»

XIV

118 «Канун Агнесы — да, но лиходеи Людскую кровь прольют и в день святой: Когда б тебе повиновались феи, И нес ты воду в сите ведьмы злой — А так войти сюда... Господь с тобой! Я вся дрожу... Красавице утеха Нашлась моей — гадать в тиши ночной: Пошли ей небо в ворожбе успеха! Тут впору слезы лить, а я давлюсь от смеха».

XV

127 И улыбается беззубым ртом, Освещена бесстрастною луною, Согнувшись над холодным очагом. А Порфиро растерян, как порою Проказник перед бабушкой с клюкою. Но счастлив он узнать, что предана Легендам древним чистою душою, Любимая в тиши ночной, одна, Сейчас во власти чар пленительного сна.

XVI

136 Подобно розе царственно-пурпурной, Расцветшей вдруг, явился дерзкий план — И алой страстью запылало бурно Истерзанное сердце, злой тиран... Ему старуха: «О злодей! Смутьян! Прочь! И не вздумай: нет к тебе доверья, Замыслил ты бессовестный обман. Так молод и так полон лицемерья — Нет, от таких, как ты, запру покрепче дверь я!»

XVII

145 «Анджела, милая! Творцом клянусь, Да не найдет душа моя спасенья! Я Маделины нежной не коснусь, Ничем не потревожу сновиденья, Не брошу взгляд в порыве вожделенья. Молю в слезах! А нет, не тратя слов, Не стану здесь таиться ни мгновенья И криком громким созову врагов: Пусть стаей кинутся — я встретить смерть готов».

XVIII

154 «О господи! Убогое созданье, Старуху — как не стыдно так пугать? Вот-вот мои окончатся страданья, Вот-вот ответ придется небу дать, А ведь тебя в молитвах поминать Не забывала ввек я, право слово». И Порфиро, готовый зарыдать, Исполнился раскаянья благого. Излив свой правый гнев, она смягчилась снова.

XIX

163 Тайком она ему укажет путь В покои Маделины, где влюбленный За полог скроется, боясь дохнуть — Невидим там пребудет, упоенный Невинной красотой во власти сонной: Невеста будет там наречена, Где в полночь фей ступают легионы: Такая ночь, как эта ночь, одна С тех пор, как Мерлин долг свой заплатил сполна.[83]

XX

172 «Да будет так, твоей покорна воле! Дитя мое, пора — поторопись: В глазах темно, дохнуть невмочь от боли Ну точно иглы в голову впились. Скорей бы лечь... Смотри, не оступись Там, где у лютни пяльцы с вышиваньем. Я отлучусь, а ты пока молись: Бог даст моим исполниться желаньям — Я вас благословлю у церкви пред венчаньем».

XXI

181 В каморке за решетчатым окном, Считая бесконечные мгновенья, Ждет Порфиро, сжигаемый огнем: Надеждами сменяются сомненья; И наконец дождался возвращенья Кормилицы. Сбиваясь и спеша, Ему старуха шепчет наставленья. Остерегает, добрая душа — И в путь пускается, от страха чуть дыша.

XXII

190 Вот, проплутав но тьме, средь мрачной жути, Вослед за проводницею хромой. Теперь один в девическом приюте Вдруг очутился трепетный герой. Тем временем на лестнице крутой Анджела с Маделиною столкнулась: Та отвела старушку на покой, Прощаясь, ласково руки коснулась... О Порфиро, смотри, смотри — она вернулась!

XXIII

199 Вмиг сквозняком задунута свеча, Исчез дымок, в прозрачном блеске тая. Впорхнула, запыхавшись, трепеща, И медлит, от волненья замирая. Но сердце, немотой изнемогая, Ей ранит грудь и бьется все сильней: Так на исходе сладостного мая. Напрягшись, безъязыкий соловей Не в силах больше петь — и пикнет меж ветвей.

XXIV

208 Узорною увенчанное аркой. Причудливой резьбой окружено, Залитое луной полночно-ярком, Бессчетными огнями зажжено. Трехстворчатое высится окно, И стекла, махаона многоцветней. Пылают, как пурпурное вино; На гербовом щите еще приметней Кровь королей: горит враждой тысячелетней.

XXV

217 Морозный свет струится сквозь витраж И теплый блик бросает багрянистый На вырезной шнурованный корсаж, На крестика александрит искристый. Цвет алой розы в нимб вплетен лучистый — Мерцающий неясно ореол; В сиянье красоты небесно-чистой Не ангел ли, покинув вышний дол, Колена преклонить из рая снизошел.

XXVI

226 Дышать не в силах Порфиро от счастья: Молитвой жаркой дух свой укрепив, Браслет нагретый с тонкого запястья Сняла, душистый распустила лиф. Шурша, сползает шелковый извив Скользнувшего по телу облаченья: Русалкою, когда ее прилив По пояс скрыл, заветного явленья Агнесы ждет она, боясь спугнуть виденья.

XXVII

235 Потом, в гнезде прохладном затаясь, Она тревожным устремилась взором Перед собой, мечтами уносясь В края далекой радости... Но скоро. Тоску дневную отогнав с укором, Теплом румяных маков напоен, Как требник мавров золотым затвором, Сомкнул ей веки благодатный сон: Так ночью роза вновь сжимается в бутон.

XXVIII

244 Пред опустевшим брошенным нарядом В углу укромном Порфиро застыл, Не отрываясь восхищенным взглядом, Взволнованной души смиряя пыл. Затем бесшумно на ковер ступил, В тиши заслышав ровное дыханье — И, бережно шагнув, благословил Ее груди дремотной колыханье... Как сон глубок и тих в чуть призрачном сиянье!

XXIX

253 Но издали донесся шум и крик, Внезапно возмутив покой уютный, И бойко в уши Порфиро проник Лихой рожок, заливисто-беспутный. Рассыпал барабан свой треск минутный — И, пререкаясь с праздничной трубой, Невнятной речью, сдержанной и смутной, Ответил глухо горестный гобой, И тотчас смолкло все за звякнувшей скобой.

XXX

262 Но долго-долго длился безмятежный, Лазурновекий и беззвучный сон... На скатерти он ставит белоснежной Все яства экзотических сторон: Сиропы сдабривает киннамон, Соседствуют миндаль и персик рдяный, Прозрачное желе, айва, лимон, Густой шербет и сладостная манна — Из Самарканда, из кедрового Ливана.

XXXI

271 Пылающей рукою громоздит Он щедрые дары чужого края: В корзинах ярких роскошь их блестит, Прохладный аромат распространяя. Спит Маделина, ни о чем не зная. «Теперь очнись, о нежный серафим! Я — твой паломник, ты — моя святая. Скорей открой глаза — иль сном глухим Забудусь близ тебя, отчаяньем томим».

XXXII

280 Сон девы затенен завесой пышной, Свисающей с лепного потолка. Над Маделиной Порфиро неслышно Склоняется — и робкая рука К подушке прикасается слегка. Но полночь властно чувства чаровала — И, словно скованная льдом река, Во сне оцепенев, она молчала, А лунный свет играл на кромке покрывала.

XXXIII

289 Взял лютню он — и песня полилась, Полна печали и надежды страстной: «La belle dame sans mercy»[84] она звалась, Ее отчизной был Прованс прекрасный. Но Маделина в дреме безучастной — Недвижна словно статуя — и вдруг Глаза открыла. В их лазури ясной, Как туча налетевшая, испуг... Он, смолкнув, ниц упал — лишь сердца слышен стук.

XXXIV

298 Но широко раскрытыми глазами Блуждая в царстве сладостного сна, Наполнив их туманными слезами, На Порфиро глядит, глядит она. Не узнает его, потрясена Случившейся нежданно переменой. Внезапная страшна ей тишина: Недвижен он, обняв ее колена; И сердце полнится тревогою смятенной.

XXXV

307 «Ах, Порфиро! Мгновение назад Твой дивный голос, клятвенно-влюбленный, С напевами сливался в стройный лад; Сиял твой взгляд, восторгом озаренный — И вдруг ты побледнел, тоской сраженный, И, лютню уронив, поник, скорбя... Молю: стань прежним, песней окрыленной Утишь тревогу, успокой, любя: Знай, нету на земле мне места без тебя».

XXXVI

316 И Порфиро воспрянул упоенно: Как тонет метеор в пучине вод, Звездой слепящей канув с небосклона, Как с розой заодно фиалка льет На утренней заре дыханья мед, Так с Маделиной Порфиро... Все смолкло, И только ветер в окна яро бьет Колючим снегом, сотрясая стекла. Померкла ночь: луна в прорывах туч поблекла.

XXXVII

325 «Темно: буянит ветер ледяной. Нет, то не сон: в твоем тону я взоре». «Темно: разбушевался ветер злой. Увы, не сон — о горе мне, о горе! Теперь меня покинешь ты в позоре. Жестокий! кто привел тебя сюда? Обманута тобой, погибну вскоре, Как горлица, лишенная гнезда. Но все прощаю — и прощаюсь навсегда!»

XXXVIII

334 «О нежная невеста — Маделина, Мечтательница милая моя! Нет для меня другого властелина, Твоим вассалом верным буду я — И, преданность священную тая, Твоим щитом багряным буду ныне. Доверься мне: заброшенный в края Мне чуждые, я мнил себя в пустыне — И вдруг, как пилигрим, приблизился к святыне.

XXXIX

343 Бушует вьюги безобразный бред, Но нам она должна быть добрым знаком. О поспеши: пока не встал рассвет, По просекам и мшистым буеракам Умчимся вдаль, окутанные мраком. Поторопись, любимая: сейчас Упившимся злокозненным гулякам За пиршеством разбойным не до нас. Вон там, за пустошью, мы скроемся с их глаз!»

XL

352 И Маделина с Порфиро поспешно Сбегают вниз, вдоль леденящих стен. Им чудятся драконы в тьме кромешной — И копья, и мечи, и страшный плен. Но замок будто вымер... Гобелен, С картинами охоты соколиной, Качался на ветру. Взвевая тлен, Гулял сквозняк по галерее длинной, Волнами пробегал ковер, как хвост змеиный.

XLI

361 И к выходу в глубокой тишине Две незаметно проскользнули тени. Храпит привратник, привалясь к стене, Бутыль пустую уронив в колени. Дымит трескучий факел. В сонной лени Пес поднял голову, и мирный взгляд Их проводил. На стертые ступени Упав, засовы тяжкие гремят: В распахнутую дверь ворвался снежный ад.

XLII

370 Они исчезли в белой мгле метели Давным-давно — и след давно простыл. Барон всю ночь ворочался в постели; Гостей подпивших буйный пляс томил Чертей и ведьм — ив черноту могил Тащили их во сне к червям голодным. Анджелу тяжкий паралич разбил; С раскаяньем, на небе неугодным, Почил монах, склонясь над очагом холодным. (Сергей Сухарев)

ОДА СОЛОВЬЮ[85]

Как больно сердцу: песнь твоя гнетет Все чувства, точно я цикуту пью, И зелье дрему тяжкую несет, Меня склоняя к смерти забытью — Не завистью к тебе терзаюсь я, А горько счастлив счастью твоему, Когда, крылатый дух, ты далеко, В лесу, у звонкого ручья, Где листья шевелят ночную тьму, Поешь о лете звонко и легко. 11 О, мне бы сок лозы, что свеж и пьян От вековой прохлады подземелья, — В нем слышен привкус Флоры, и полян, И плясок загорелого веселья! О, мне бы кубок, льющий теплый юг, Зардевшуюся влагу Иппокрены С мигающею пеной у краев! О, губы с пурпуром вокруг! Отпить, чтобы наш мир оставить тленный, С тобой истаять в полутьме лесов. 21 С тобой растаять, унестись, забыть Все, что неведомо в тиши лесной: Усталость, жар, заботу, — то, чем жить Должны мы здесь, где тщетен стон пустой, Где немощь чахлая подстерегает нас, Где привиденьем юность умирает, Где те, кто мыслят, — те бежать не смеют Отчаянья свинцовых глаз, Где только день один Любовь пленяет, А завтра очи Красоты тускнеют. 31 К тебе, к тебе! Но пусть меня умчит Не Вакх на леопардах: на простор Поэзия на крыльях воспарит, Рассудку робкому наперекор... Вот я с тобой! Как эта ночь нежна! Там где-то властвует луна; привет Несут ей звезды дальние толпой — Но здесь она нам не видна, Лишь ветерок колышет полусвет Сквозь мглу ветвей над мшистою тропой. 41 Не видно, что льет легкий аромат — Ковер цветов от взоров тьмой сокрыт — В душистой тьме узнаешь наугад, Чем эта ночь весенняя дарит Луга и лес: здесь диких роз полно, Там бледная фиалка в листьях спит, Там пышная черемуха бела, И в чашах росное вино Шиповник идиллический таит, Чтоб вечером жужжала в них пчела. 51 Внимаю все смутней. Не раз желал Я тихой смерти поступь полюбить, Ее, бывало, ласково я звал В ночи мое дыханье растворить. Как царственно бы умереть сейчас, Без боли стать в полночный час ничем, Пока мне льется там в лесной дали Напева искренний рассказ — И ничего бы не слыхать затем, Под песнь твою стать перстню земли. 61 Бессмертным ты был создан, соловей! Ты не подвластен алчным поколеньям: Ты мне поешь — но царь минувших дней И раб его смущен был тем же пеньем; И та же песня донеслась в тот час, Когда с печалью в сердце Руфь[86] стояла Одна, в слезах, среди чужих хлебов, — И та же песнь не раз Таинственные окна растворяла В забытый мир над кружевом валов. 71 Забытый! Словно похоронный звон, То слово от тебя зовет назад: Не так воображения силен Обман волшебный, как о нем твердят. Прощай, прощай! Твой сердцу грустный гимн Уходит вдаль над лугом за ручей, На склон холма, и вот — похоронен В глуши лесных долин. Исчезла музыка — и был ли соловей? Я слышал звуки — или то был сон? (Игорь Дьяконов)

ОДА ГРЕЧЕСКОЙ ВАЗЕ[87]

Нетронутой невестой тишины, Питомица медлительных столетий, — Векам несешь ты свежесть старины Пленительней, чем могут строчки эти. Какие боги на тебе живут? Аркадии ли житель, иль Темпеи Твой молчаливый воплощает сказ? А эти девы от кого бегут? В чем юношей стремительных затея? Что за тимпаны и шальной экстаз? 11 Нам сладостен услышанный напев, Но слаще тот, что недоступен слуху, Играйте ж, флейты, тленное презрев, Свои мелодии играйте духу: О не тужи, любовник молодой, Что замер ты у счастья на пороге, Тебе ее вовек не целовать, Но ей не скрыться прочь с твоей дороги, Она не разлучится с красотой И вечно будешь ты ее желать. 21 Счастливые деревья! Вешний лист Не будет вам недолгою обновой; И счастлив ты, безудержный флейтист, Играющий напев все время новый; Счастливая, счастливая любовь: Все тот же жаркий, вечно юный миг — Не скованный земною близкой целью, Не можешь знать ты сумрачную бровь, Горящий лоб и высохший язык, А в сердце горький перегар похмелья. 31 Какое шествие возглавил жрец? К какому алтарю для приношенья Идет мычащий к небесам телец С атласной, зеленью увитой шеей? Чей праздник, о приморский городок, Где жизнь шумна, но мирно в цитадели, Увлек сегодня с улиц твой народ? И, улицы, навек вы опустели, И кто причину рассказать бы мог, Вовек ее поведать не придет. 41 Недвижный мрамор, где в узор сплелись И люд иной, и культ иного бога, Ты упраздняешь нашу мысль, как мысль О вечности, холодная эклога! Когда других страданий полоса Придет терзать другие поколенья, Ты род людской не бросишь утешать, Неся ему высокое ученье: «Краса — где правда, правда — где краса!» — Вот знанье все и все, что надо знать.[88] (Иван Лихачев)

ОДА ПСИХЕЕ[89]

К незвучным этим снизойдя стихам, Прости, богиня, если я не скрою И ветру ненадежному предам Воспоминанье, сердцу дорогое. 5 Ужель я грезил? или наяву Узнал я взор Психеи пробужденной? Без цели я бродил в глуши зеленой, Как вдруг, застыв, увидел сквозь листву Два существа прекрасных: за сплетенной 10 Завесой стеблей, трав и лепестков Они лежали вместе, и бессонный Родник на сто ладов Баюкал их певучими струями. Душистыми, притихшими глазами 15 Цветы глядели, нежно их обняв; Они покоились в объятьях трав, Переплетясь руками и крылами. Дыханья их живая теплота В одно тепло сливалась, хоть уста 20 Рукою мягкой развела дремота, Чтоб снова поцелуями без счета Они, с румяным расставаясь сном, Готовы были одарять друг друга. Крылатый этот мальчик мне знаком. 25 Но кто его счастливая подруга? В семье бессмертных младшая она, Но чудотворней, чем сама Природа, Прекраснее, чем Солнце и Луна, И Веспер, жук лучистый небосвода; 30 Прекрасней всех — хоть храма нет у ней, Ни алтаря с цветами; Ни гимнов, под навесами ветвей Звучащих вечерами; Ни флейты, ни кифары, ни дымков 35 От смол благоуханных; Ни рощи, ни святыни, ни жрецов, От заклинаний пьяных. О Светлая! давно умолкли оды Античные — и звуки пылких лир, 40 Что, как святыню, воспевали мир: И воздух, и огонь, и твердь, и воды. Но и теперь, хоть это все ушло, Вдали восторгов, ныне заповедных, Я вижу, как меж олимпийцев бледных 45 Искрится это легкое крыло. Так разреши мне быть твоим жрецом, От заклинаний пьяным; Кифарой, флейтой, вьющимся дымком — Дымком благоуханным; 50 Святилищем, и рощей, и певцом, И вещим истуканом. Да, я пророком сделаюсь твоим И возведу уединенный храм В лесу своей души, чтоб мысли-сосны, 55 Со сладкой болью прорастая там, Тянулись ввысь, густы и мироносны. С уступа на уступ, за стволом ствол, Скалистые они покроют гряды, И там, под говор птиц, ручьев и пчел, 68 Уснут в траве пугливые дриады. И в этом средоточье, в тишине Невиданными, дивными цветами, Гирляндами и светлыми звездами, Всем, что едва ли виделось во сне 65 Фантазии — шальному садоводу, Я храм украшу; и тебе в угоду Всех радостей оставлю там ключи, Чтоб никогда ты не глядела хмуро, — И яркий факел, и окно в ночи, 70 Раскрытое для мальчика Амура! (Григорий Кружков)

МЕЧТА[90]

Отпусти Мечту в полет, Радость дома не живет; Как снежинки, наслажденья Тают от прикосновенья, 5 Лопаются — посмотри, — Как под ливнем пузыри! Пусть Мечта твоя летает, Где желает, как желает, Лишь на пользу не глядит — 10 Польза радости вредит; Так порой в листве росистой Плод приметишь золотистый: Как он сочен, свеж и ал! Надкуси — и вкус пропал. 15 Что же делать? Лето минет; Осень взгляд прощальный кинет; Ты останешься один. Дров сухих подбрось в камин! Пусть тебе мерцают в очи 20 Искры — духи зимней ночи. Тишина — среди снегов, Не слыхать ничьих шагов, Только пахарь с башмаков Снег налипший отряхает, Да луна меж туч мелькает. 25 В этот час пошли Мечту С порученьем в темноту: Чтоб она тебе достала Все, чем год земля блистала; Пусть вернет тебе скорей 30 Благодать июньских дней, И притом апреля почки И весенние цветочки, Зрелой осени покой, — И таинственной рукой 35 Пусть, как редкостные вина, Их смешает воедино; Кубок осуши глотком! — И услышишь — майский гром, И шуршащий спелый колос, 40 И далекой жатвы голос; Чу! как будто в небе звон... Жаворонок? Точно, он! Там грачи к гнезду родному Тащат ветки и солому; 45 Гомон птиц и шум ручьев Слух наполнят до краев. Ты увидеть сможешь рядом Маргаритку — с виноградом, Поздних лилий холодок — 50 И подснежника росток, Гиацинт сапфирный в чаще, Рядом с лопухом стоящий; И на всех листках вокруг — Ливня майского жемчуг. 55 Ты приметишь мышь-полевку, Пережившую зимовку; Вялую от сна змею. Сбросившую чешую; В лозняке, спугнувши птичек, 60 Пару крапчатых яичек; Перепелку, что крыла Над птенцами развела; Пчел, роящихся нестройно, Раздраженно, беспокойно; 65 Желудей созревших град, Ветер, осень, листопад... Пусть Мечта живет свободно, Странствуя, где ей угодно, Лишь на пользу не глядит — 70 Польза радости вредит. Разве не поблекнут розы Под унылым взглядом прозы? Разве будут губы дев Вечно свежими, созрев? 75 Разве есть глаза такие — Пусть небесно-голубые, — Чтобы свет их не погас, Став обыденным для нас? Как снежинки, наслажденья 80 Тают от прикосновенья. Лишь в Мечте бы ты сыскал Милую — свой идеал: Кроткую, как дочь Цереры, — Прежде, чем в свои пещеры 85 Царь теней ее стащил И к угрюмству приучил; Белую, как стан иль ножка Гебы, коли вдруг застежка Золотая отпадет, 90 И к ногам ее спадет Легкая, как сон, туника; И вздохнет Зевес-владыка, В кубке омочив уста... О крылатая Мечта!.. 95 Разорви ж скорее эти Здравого рассудка сети; Отпусти Мечту в полет, Радость дома не живет. (Григорий Кружков)

ОДА[91]

Написано на чистой странице перед трагикомедией Бомонта и Флетчера «Прекрасная трактирщица».

Барды Радости и Страсти! Вам дано такое счастье: В мире жизнью жить двойной — И небесной и земной! 5 Там, вверху, в едином хоре С вами — солнце, звезды, зори; Шум небесных родников; Гул раскатистых громов; Там, под кровлею дубравной, 10 Где пасутся только фавны, Вы вдыхаете густой Элисейских трав настой; Там гигантские над вами Колокольчики — шатрами; 15 Маргаритки — все подряд — Источают аромат Роз, а розам для сравненья Нет на всей земле растенья! Там не просто соловьи 20 Свищут песенки свои, Но поют высокой темы Философские поэмы, Сказки, полные чудес, Тайны вечные небес. 25 Вы — на небесах и все же На земле живете тоже; Ваши души, словно свет, Нам указывают след К тем высотам, в те селенья, 30 Где ни скуки, ни томленья; Смертным говорят они, Как летучи наши дни; Как блаженство к горю близко; Как заводит злоба низко; 35 Про величье — и про стыд; Что на пользу, что вредит... Барды Радости и Страсти! Вам дано такое счастье: В мире жизнью жить двойной — 40 И небесной и земной! (Григорий Кружков)

СТРОКИ О ТРАКТИРЕ «ДЕВА МОРЯ»[92]

Души бардов, ныне сущих В горних долах, в райских кущах! Разве этот лучший мир Лучше, чем у нас трактир 5 «Дева Моря», где по-царски Угостят тебя Канарским, Где оленина всегда Слаще райского плода? Наслаждались этим чудом 10 Марианна с Робин Гудом, Как, бывало, в оны дни Пировали здесь они! Слышал я, что было дело: С крыши вывеска слетела, 15 Поднялась на небосвод, И под нею звездочет Вдруг увидел вас, веселых, За столом и в ореолах, Осушающих до дна 20 Бочку доброго вина, Возносящих к небу чаши В честь Созвездья Девы Нашей! Души бардов, ныне сущих В горних долах, в райских кущах! 25 Разве этот лучший мир Лучше, чем у нас трактир? (Александр Жовтис)

РОБИН ГУД[93]

О, тех дней простыл и след, Каждый час их стар и сед, Ссохся, сгорбился, поник, Втоптан в землю каждый миг. 5 Север воет, север жжет, Листья наголо стрижет — Под былым шатром лесным Бушевало много зим, Где когда-то жил народ 10 Без налогов и забот. Тихо, тихо, тишина, Тетивы молчит струна — И ни друга, ни дружка, И ни рога, ни рожка, 15 Ни полночной кутерьмы, Лишь притихшие холмы. Не разносит больше эхо Разухабистого смеха, Шуток крепче кулака 20 Из лесного тайника. Если солнце в вышине (Или ночью при луне) — Обыщите каждый куст: Наш веселый Шервуд пуст. 25 На июньский сочный луг Робин Гуд не выйдет в круг, И не будет Джон-буян Колотить в порожний жбан, По дороге подхватив 30 Старой песенки мотив, Лишь бы только как-нибудь Скоротать зеленый путь И в таверне «Весельчак» Выпить эля на пятак. 35 Уж не сыщешь днем с огнем Тех подтянутых ремнем Шалопаев и повес, Что скрывал Шервудский лес. Лес исчез и люд пропал — 40 Если б Робин вдруг восстал И его подружка тоже С земляного встала ложа — Сжал бы Робин кулаки, Спятил Робин бы с тоски: 45 Здесь он жил в лесной тени, А теперь считал бы пни: Все дубы пошли на верфь, Их на море гложет червь. Мэриан рыдала б громко: 50 Диких пчел здесь было столько, Неужель теперь за мед Деньги платит здесь народ? Слава гордой голове! Слава звонкой тетиве 55 И охотничьему рогу! Слава элю, слава грогу! Слава полному стакану И зеленому кафтану! Слава Джону-старине — 60 Вспомним Джона на коне! Трижды славен Робин Гуд! Пусть над ним дубы растут. Слава милой Мэриан! Славься, весь Шервудский клан! 65 Слава каждому стрелку! Друг, подхватывай строку И припев мой подтяни, Сидя где-нибудь в тени. (Галина Гампер)

ОСЕНЬ[94]

Пора туманов, зрелости полей, Ты с поздним солнцем шепчешься тайком, Как наши лозы сделать тяжелей На скатах кровли, крытой тростником, Как переполнить сладостью плоды, Чтобы они, созрев, сгибали ствол, Распарить тыкву в ширину гряды, Заставить вновь и вновь цвести сады, Где носятся рои бессчетных пчел, — Пускай им кажется, что целый год Продлится лето, не иссякнет мед! 12 Твой склад — в амбаре, в житнице, в дупле. Бродя на воле, можно увидать Тебя сидящей в риге на земле, И веялка твою взвевает прядь. Или в полях ты убираешь рожь И, опьянев от маков, чуть вздремнешь, Щадя цветы последней полосы, Или снопы на голове несешь По шаткому бревну через поток. Иль выжимаешь яблок терпкий сок За каплей каплю долгие часы... 23 Где песни вешних дней? Ах, где они? Другие песни славят твой приход. Когда зажжет полосками огни Над опустевшим жнивьем небосвод, Ты слышишь: роем комары звенят За ивами — там, где речная мель, И ветер вдаль несет их скорбный хор. То донесутся голоса ягнят, Так выросших за несколько недель, Малиновки задумчивая трель И ласточек прощальный разговор! (Самуил Маршак)

ОДА МЕЛАНХОЛИИ[95]