- Да почем ты знаешь? Что они, по часам, что ли... это самое... с бабами барахтаются? А?

- Значит, знаю, - Мишка уже глаз не отрывал от проклятого перекрестка. - У меня дружок вон там живет, - он кивнул в сторону дома через улицу. - Много мы с ним чего из окна видели, кое-что запомнил... Ты лучше смотри внимательнее, да приготовь все.

Колька полез в перчаточный ящик, достал белые овчинные рукавицы зимние милицейские. Откуда-то из-под себя, из-под сиденья, что ли, вытащил - сам днем прятал - палку регулировочную, выстроганную утром собственноручно из березового полена и по памяти кое-как раскрашенную полосами. Достал и главный свой трофей: в огромном чемоданообразном футляре бинокль, призмы Карла Цейса, не бинокль - телескоп.

Фигура на перекрестке задергалась, ринулась за угол, вернулась, застыла столбом. Следом вывернул и начал тяжело разворачиваться на Садовой в сторону площади длинный и тяжелый, как танк, "паккард". Колька уже прижался к окулярам, весь закаменел от напряжения, шея задергалась - и вдруг, в тот уже момент, когда черная колымага, на секунду застыв, взвыла, резко набрала скорость и стала уноситься по кольцу к Смоленке, как-то невнятно вякнул и захрипел:

- Она-а-а! Суки резаные, падлы, мать их в лоб, Файку везут, Фай...

- Тихо, Коля, тихонько, - Мишка уже завелся, проклятая немецкая техника заревела, казалось, на всю Москву, но на счастье, лихие ребята в "паккарде", рвущем асфальт уже где-то за строящимся американским посольством, надолго прижали сирену - для веселья, машин-то уже почти не было.

- Тихо, Коленька, спокойно, - приговаривал Кристапович, задним ходом на полном почти газу заворачивая в Бронную, выносясь уже через какие-то арки и проезды снова на кольцо и пересекая пустую дорогу поперек движения, перелетая по старинному мосту реку, вписываясь в повороты и притормаживая на начинающих подмерзать лужах.

- Тихо, их машину мы помним, дороги другой у них нет, тихо, Коля, пусть они себе едут, мы их все равно обожмем, сопливых, обожмем-обожмем... сопливых-сопливых...

Он бормотал, как бормочут над доской шахматисты, бессмысленно повторяя одни и те же слова, задавленно рычал "опель", мотало побледневшего и напрочь замолчавшего Кольку, подпрыгивал он головой до мягкого обтянутого потолка, когда, проносясь между стоячими ночными троллейбусами, въезжал Мишка на тротуар и несся, срываясь с его скользкой кромки левыми колесами, и лишь изредка шипел Колька матерно, да все сильнее белели пальцы на зажатой в мясистых лапах палке...

- Вот она, - вдруг сказал Кристапович, голос его звучал диковато. Ну, понял, куда едут? Я тебе говорил? Здесь поигрались, теперь на даче поиграются, потом шубу каракулевую - и снова в машину, а на шоссе остановятся, в височек слегка, да и в Сетунь, шубку в багажник, на возврат, инвентарь, а по утряночке докладываться, к разводу... Да мы быстрее ездим, Коля. Спокойно, лейтенант, спокойненько, подыши перед ракетой поглубже...

Мишка опять шептал, как бредил. Колька уже вовсе по-мертвому молчал, челюсти свело. Вдруг запел: "Я тос-скую по соседству..." - одолевала эта песенка многих в тот сезон. Мишка дернулся, ничего не сказал - перед большой стрельбой с людьми и не то бывает... Где-то за Рабочим Поселком Колька спросил:

- Миш... шинель моя на ментовскую-то похожа, а? Вдруг разглядят?

- Не разглядят, - Мишка теперь ехал ровно, семьдесят, не больше, та машина то показывалась, то скрывалась за повойтом метрах в трехстах впереди, но слышно ее было все время - плоховато в гараже особого назначения регулировали моторы, у Мишки получалось лучше. - А разглядят стрельнут пару раз, вот все твои неприятности и кончатся. Чего тут бояться? Так что разговорчики паникерские отставить, а готовься, лейтенант Самохвалов, минут через восемь-десять идти на бруствер, понял?

- Есть, - сказал Колька, и каким-то десятым фоном всех одновременно несущихся сейчас в голове мыслей Мишка отметил: обращение сработало, Колька ответил не в шутку, а всерьез по-уставному, он, Колька, сейчас уже где-нибудь там, в Синявинском сыром ольшанике...

В первый просвет между густо стоящими по сторонам шоссе елями бросил машину Мишка и понесся по замерзшей грязи - какому-то смутному воспоминанию о давней, осадного времени проселочной дороге.

- Пост метров через пятьсот, мы его обойдем - и действуем, трасса непростая, - пока он выговорил это, машина уже снова, будто и без Мишкиного участия, вылетела на шоссе, тут же Кристапович плавно и без суеты затормозил, развернулся поперек - как на занятиях по водительской подготовке в доброй памяти армейской разведшколе. Колька немедленно вылез на дорогу и, не торопясь, пошел назад, к городу. Охнул про себя Мишка: откуда что взялось у друга - развалистая и неспешная походка загородного, на спецтрассе полсуток промерзающего, привыкшего к особым полномочиям, наглого, но усталого мента, привычка помахивать мерно, под шаг, регулировочной палкой...

"Паккард" вышел из-за поворота секунд через восемь. Провизжали тормоза, юзом протащило машину чуть ли не до самого Кольки, каменно вставшего с воздетым жезлом. Мишка уже присел за открытой своей левой дверцей, револьвер коротышкой-стволом кверху в расслабленной руке... Приоткрылась дверца как бы осевшей от торможения машины, веселый голос протянул:

- Кто, а? С какой целью, а? Специальная машина, уйди, командир...

- Лейтенант дорожной спецмилиции Самохвалов, - Колька с фамилией не мудрил, отрезая себе все возможности, кроме одной. Рубил, как надо, без особого шика, без мандража, по-уставному не выразительно. - Почему на спецшоссе с фарами, товарищ шофер? Наш пост ослепили. Подфарники есть? Вы там в своем ГОНе, понимаешь...

Расчет был именно на это - оскорбить нелепо-придирчивым тоном, отсутствием страха и почтения, заставить закипеть. Об опасности нарушения инструкции - не выходить из машины - со зла забудут. Кристапович был уверен, что всерьез ни о какой возможности сопротивления им с чьей-либо стороны тупая эта опричнина и не думает, про себя-то они точно знают цену байкам о шпионах и диверсантах на коровьих копытах...

Все сработало. Дверца распахнулась настежь, высокий в шляпе наверное, тот рыжий, - рванулся к Кольке:

- А, мама твоя... - и тут же дернулась Колькина рука, мелькнула полосатая палка, покатилась шляпа, в то же мгновение Мишка уже был возле "паккарда", зафиксировал взглядом одного - действительно, на Зельдина похож - пуля, второго - лица не видно, успел наклониться, рвет из-под реглана пистолет - пуля... Мимо! Что это?! Человек в реглане закидывается, уплывает куда-то назад и вбок, надо снова ловить его висок стволом, а он опять дергается и вдруг валится вперед, хотя точно - Михаил не попал в него ни разу... Из-за спинки сиденья смотрят на Кристаповича темные, очень темные, без выражения глаза на очень белом и очень красивом женском лице, и Файка говорит:

- На всякий случай... может, еще жив... пристрели его, парень, пристрели, пристрели...

И тут до Мишки доходит - этот, в реглане, лежит лицом на руле, прижатая к баранке, задралась с затылка кепка-букле, а под выстриженным затылком старательного костолома торчат в шейной ложбинке маникюрные ножницы, загнанные до самых колец.

- Пристрели, - бормочет Файка, выбираясь из машины, шатаясь, идет к "опелю", - пристрели его, парень, он еще, может, живой...

Кристапович полминуты смотрит ей вслед. Стрелять не надо: из-под кепки течет темная кровь, заливая реглан, и из-под ножниц выбивается уже сильно пульсирующая струя, и на глазах перестает пульсировать и брызгать... Колька придавил рыжего к земле, палкой своей смаху перешиб горло - все. Палку сломал, бросил внутрь "паккарда", деловито осмотрел мертвецов, тому, которого первой пулей вывел из дела Михаил, ловко и спокойно сунул финкой за ухо - вроде был жив. Финку обтер об его же пальто...

Все.

- Быстро, быстро, - Мишка говорил, уже садясь за руль. - Колька, поведешь "опель" сзади, держись плотно, езжай внимательно, за Файкой смотри - у нее сейчас истерика будет, поехали...

В машине было невпроворот от трех тел, косо перекрывших все пространство сзади. Мишка сел, стараясь ни к чему не прикоснуться ничем, кроме кожаного пальто - с него отмоется... Восемьдесят метров по шоссе вперед, от города, поворот направо... Кристапович глянул на часы - с той секунды, когда Колька поднял свое раскрашенное полено перед машиной, прошло четыре с половиной минуты, от силы пять. Даже если от поста были слышны легкие хлопки выстрелов бульдога, они только сейчас подъезжают к месту происшествия, но и на нем ничем не найдут - при зеленоватом свете неба осмотрели с Колькой асфальт быстро, но внимательно, пятен крови не было, следы шин на ходу затерли подошвами... Узкая дорожка между деревьями, с давних времен памятная Мишке, привела, как и следовало, в тупик, перекрытый стальной трубой. Ее объехать справа, есть метра три между старой березой и юным, еще гибким дубочком, дальше - лишь бы не скребанул "опель", идущий сзади след в след Колька, еще пригодится машина... О том, что делается сзади, где что-то тяжело перекатывалось и падало, Мишка старался не думать - за семь лет уже отвык от такого.

У обрыва встали...

- Все, Коля, все, - сказал Михаил, глядя, как успокаиваются круги над долго не уходившем в глубину автомобилем и тихо плывет, постепенно тяжелея, вынырнувшая почему-то шляпа того рыжего.

- И казенная пушка твоя, слава Богу, не пригодилась.

Сзади неслышно подошла Файка в накинутой на плечи Колькиной шинели видно, в машине ее стало трясти.

- Закурить дайте, - затянулась, плюнула громко, бросила папиросу в реку. - Коль... Коль а? Коль, я тебе честно говорю, только смотрел он, он ничего не может, сучара, честно, Коль, я тебе на коране поклянусь, только смотрел он, смотрел, смотрел!..

Через час они уже подъезжали к серому дому на Садовой. Колька был при всем форменном порядке, и Файка, отдергавшись в припадке, слала на заднем сиденьи на вывернутом изнанкой Мишкином кожане.

- Давай, боец Самохвалов, на дежурство, - сказал Михаил, посмотрел на часы, - а за три с четвертью часа подмены потом поставь начальнику угощение в "Спорте". Там ему и расскажи, по секрету, конечно, о пропаже бабы. Иди, я у Елоховской тебя ждать буду, Файка пускай так и спит.

Напротив, в особняке фон Мекка, за глухим шикарным забором неожиданно зажглось одно окно. В министерстве же сияли все... Мишка, глядя вслед идущему к боковому подъезду другу, вдруг затрясся мелко, перекосил лицо, спрятал его в лежащих на руле руках.

А через минуту он уже не торопясь ехал к повороту, к Земляному валу. С Курского выруливали первые такси от ранних поездов, а от Красных ворот брел пьяный, отчаянно горланя про медаль за город Будапешт.

Весь следующий день спали - Михаил на той самой кровати, что пятнадцать лет назад, лежал на спине, сжав кулаки, спал по-своему, взвешивая и просчитывая варианты, и при этом умудрился всхрапнуть, как всегда, когда спал на спине; Колька, сменившийся благополучно с дежурства, и Файка, будто пьяная, почти не дышащая, легли на старой хозяйской половине, кое-как выметенной и протопленной.

В четыре Кристапович встал, старательнейше протер мокрой ветошью кожанку - выпачкана была на удивление мало, но на всякий случай высохшую еще раз осмотрел при лампе, в косом свете - только не хватает в кровавых пятнах ходить. Потом поскреб щеки ржавым "золингеном", умылся, раздевшись до пояса на ледяном ветру и мелкой мороси, плотно зачесал волосы, как следует прижав их на затылке ладонью. Из внутреннего кармана пиджака вытащил свежий воротничок, повозился с задней запонкой, пристегивая его к сиреневой зефировой рубашке - вечером надо было выглядеть прилично. Уже в галстуке, затянув его скользкий крепдешиновый узел, пошел будить молодых.

Колька сидел за столом на табуретке, курил, смотрел прямо перед собой в стену, часто сбрасывал пепел в старую банку от чатки. Не глядя на Мишку, сказал, почти не понижая голоса, кивнув в сторону мертво спящей Файки:

- А если врет? Врет, наверное... Если он не может, зачем ему баб ловят? Он не особенно старый... Врет она, что только смотрел и титьки руками рвал... А теперь я из-за этого обо всех других ее думать стал... раньше не думал, а теперь думаю... Как будто целку брал...

Мишка повернул к двери, через плечо ответил:

- Дурак ты, Колька. И я дурак, что с тобой связался, если тебе это важнее всего. Еще и сволочь ты... Поднимай ее, сейчас ехать будем, а не хочешь - ну вас обоих к черту, я сам поеду, в рот вас обоих...

Колька не отвечал, сидел, не отводя глаз от сыреющих бревен стены. Мишка пошел к себе, присел на кровать, проверил все оружие - своего бульдожку, два штатных ТТ и один "кольт", хромированный, с маленькой латунной дощечкой на рукоятке. На дощечке была надпись: "Младшему лейтенанту Лулуашвили Д.Х. за образцовое выполнение заданий от народного комиссара внутренних дел. 10 августа 1940 года". Кристапович пересмотрел удостоверения - все три были в полном порядке, насколько Михаил мог иметь представление об этих документах, но среди них не было выданного Лулуашвили. Михаил усмехнулся - похоже, порядка в этом департаменте было не больше, чем в любом другом. Впрочем, открытие могло быть полезным... За стеной копошились, шептались, напряженно сдерживая голоса, потом затихли, заскрипела, постукивая о стену, старая деревянная скамья. Мишка захихикал, как десятилетний, крикнул через стену:

- Колька! Я тебе точно говорю - они по ночам работают, а ночная работа мужика быстро в бабу превращает. Слышишь? Мне врач знакомый говорил...

За стеной затихли, что-то стукнуло резко, но через минуту скрип возобновился... Мишка блаженно хихикал, с симпатией думал о дурковатом, но при этом таком сообразительном по части окружающей жизни, таком начисто лишенном самых распространенных иллюзий Кольке.

Минут через десять вышла Фаина - почти в полном порядке, диковато поглядела на Михаила, пошла в сени, звякнула ковшом, пошла на крыльцо... Кольку пришлось заставлять бриться, чистить китель и сапог, но вид его и после этот был крайне неудовлетворителен - только по пригородным с гармошкой ходить. Фаина наблюдала молча, потом спросила:

- Миша... А ты что, те деньги блатным отдашь?

Михаил усмехнулся:

- Сообразительная у тебя жена, Колька, не тебе чета... Посмотрим, Фаина, посмотрим... Мало ли как сложится, пока трогать бы не хотелось. Понимаешь?

- Ага, - сказала Файка, молча полезла во внутренний карман короткой шубейки, достала пачку тридцаток и сотен, молча протянула всю пачку Мишке.

- Молодец, Фая, по дороге на Тишинку заскочим, - одобрил Кристапович, - прибарахлим твоего Николая. Денежки-то на всякий пожарный придерживала?

Колька опять надулся, пошел по шее красным, а Файка засмеялась:

- Глупый ты, Колька, правильно твой товарищ говорит, дурак ты. Это мои деньги, законная доля, мне ее в прошлый раз Фредик дал, все равно тебе полпальто купить хотела. Глупый ты, начальники бабам деньги не платят... Хотела эти на всякий случай оставить, а те - чужие, как пришли, так уйдут...

Кристапович засмеялся, порадовался незыблемости представлений о собственности у этой милой татарки, блатной девки - куда более точных представлений, чем у одного вполне официального товарища, о котором Мишка теперь думал неотступно, все время с тех пор, как дело на шоссе удалось...

Пора было ехать, он пошел греть мотор.

Сначала заехали к Нинке. Вполне успокоилась певица, была в своем панбархате - собиралась на работу. Мишку встретила ровно и по-деловому, без визга, дала паспорт на имя какой-то Резеды Нигматуллиной и справку о временной Мишкиной нетрудоспособности, составленную безотказной Дорой. Мишка, в свою очередь, отсчитал тысячу за паспорт - из своих, точнее; из Файкиных, - и еще двести для бедной Доры, Нинку поцеловал, пожалев про себя, что и на этот раз нету даже четверти часа, и спустился к ждавшим в машине Кольке с Файкой. Нинка на прощанье сказала: "Если не расстреляют приходи, я больше трех ночей ждать не буду..." Мишка засмеялся - если не расстреляют, придет обязательно...

Потом рванули на Тишинку. После рынка долго, часа два стояли в одном темном дворе на Брестской, Колька обживался в только что купленных полуботинках сухумского кустарного производства, бостоновых брюках, куртке-бобочке с клетчатой кокеткой и богатом габардине, наверняка принадлежавшем до этого какому-нибудь народному из Художественного театра. Обживаясь, Самохвалов весь передергивался, как от настриженных за шиворот волос, злобно щерясь, нес стильную одежду в Бога и в каждую пуговицу. Особую ненависть у него вызвала молния на ширинке не то еще лендлизовских, не то каким-нибудь борцом за мир завезенных из Стокгольма штанов.

Файка, внешне уже совершенно придя в себя, будто и не с нею было все, что случилось за прошедшие двое суток, примостившись на приборном щитке машине, мудрила чего-то с купленными в ближайшем писчебумажном чиночкой и ластиком - приближала внешность неведомой Резеды на фотке в паспорте к своей, обнаружив и к этому рукоделию большие способности: теперь с фотографии смотрело совершенно неопределенное существо, причем никаких следов подчистки не осталось. Покончив с новым документом, она принялась за то же дело с другой стороны: сняла в машине шубу, стянула через голову, не обращая внимания на Мишку и стукаясь о потолок руками, шелковую блузу с прошвой и, оставшись в сорочке с бретельками, перекрученными на круглых, без всякого намека на ключицы, плечах, в десять минут одними канцелярскими ножницами постриглась, срезала косу, уложенную обычно в корону вокруг лба, из газетных обрывков сварганила папильотки, сгоняла Кольку за бутылкой пива, которым аккуратно, но щедро смочила сооружаемую прическу, распустив по машине хлебный запах - и стала вылитая "я у мамы дурочка". "Комсомольская правда" с руками бы оторвала типаж для очередного фельетона.

Сам Мишка почти все это время пролежал на вытащенном из багажника артиллерийском чехле под машиной, вылез оттуда, каким-то чудом почти даже не замарав рук, и удовлетворенно похлопал "опель" по длинному островерхому капоту. Затем он долго, с большим количеством технических слов инструктировал Кольку, и тот в свою очередь полез под автомобиль, вылез почти сразу же и буркнул:

- Там и десяти минут много, я за пять все сделаю.

Потом поели в машине - по франзольке, по куску чайной и по бутылке портера на каждого, закурили...

- Мишк, - сказал Колька, не прибавив даже ничего из своих обычных вспомогательных слов, - Мишка, а ты помнишь, чего Немо подкинул колонистам?

- А то не помню, - сказал Мишка. - Три ножа со многими лезвиями, два топора для дровосеков, десять мешков гвоздей...

- ...два пистонных ружья, - подхватил Колька, - два карабина с центральным боем, четыре абордажные сабли, принадлежности для фотографирования...

- ...две дюжины рубашек из какой-то особой ткани, с виду похожей на шерсть, но, несомненно, растительного происхождения...

Они доедали колбасу, допивали пиво и перечисляли припасы, подаренные таинственным капитаном людям Сайруса Смита, а рядом сидела красавица с ясными и спокойными синими глазами, а невдалеке у "Голубого Дуная" пели, и слова неслись в сырых сумерках: "М-моя любовь не струйка дыма..."

- Хватит херню языками молоть, - сказала Файка, - ехай, Мишка...

В зал "Метрополя" они вошли ровно в девять, оркестр отдыхал, высокий скрипач, известный своим чудным именем и дивным исполнением танца "дойна", который, как известно, как две капли воды похож на "фрейлехс", сидел за роялем и, тихонько тыкая в клавиши, играл что-то из польских довоенных пластинок. По залу плыл дорогой дым и официантские негромкие переговоры. Сами официанты в засыпанных перхотью и мелким зеленым луком полуфраках спешили разнести заказы, пока не мешают танцующие. Мэтр с проваленными, будто чахоточными, горящими щеками, в отличной паре из стального "метро", не меняя брезгливого выражения, взял тридцатку, отвел их к столику в углу, далекому от оркестра, почти не видимому за окружающим центр зала барьером. Заказали бутылку муската, кофе, "наполеонов", мороженого. Файка собралась в уборную.

- Не ходи, Файка, - сказал Колька, он сидел на крае стула, оглядывался, как волк, всем телом, бобочка топорщилась на спине. - Не ходи никуда одна, и вообще, не шастай. Свои не приштопают, так начальнику опять какому-нибудь на глаза попадешься...

- Начальники сюда не ходят, - усмехнулась Файка, - они на дачах Лещенко и Русланову слушают. И зовут меня теперь не Файка, а Резеда, а Файку мы с тобой утром в печи истопили, а наших здесь еще нет, они раньше десяти не приходят...

- Не ходи, - Мишка дождался, пока она высказалась, опровергать не стал - просто приказы. И она осталась. Принесли кофе, мороженое текло в мельхиоровых вазочках, и струйки варенья расплывались в белой жиже, как кровь в талом снегу. Оркестр заиграл для начала "Блондинку", потом "Мою красавицу" - причем, конечно, за половиной столиков при этом затянули "Фон пер Пшика", - а потом взялся за более новое: из "Судьбы солдата", из "Серенады". Между столиками уже танцевали, тряслись, положив руки друг другу на плечи, первые, но не самые отборные танцоры: ребята в как бы стильных, а на самом деле просто с чужого плеча пиджаках чуть не до колен, с блестящими от помады прилизанными висками, девочки с модной стрижкой веночком, но в давно ушедших английских жакетах с плечами и слишком коротких юбках стиля Марлен Дитрих - в общем, Измайлово, Каляевка, Сущевский вал, не ближе. Высокий скрипач вышел на край эстрады, повел мощным носом поверх усиков:

- А теперь дамы меняют кавалеров... одного на двух, многосемейных не предлагать!..

В зале привычно засмеялись.

- ...Танец с хлопками! - закончил скрипач, оркестр сразу же врезал "Сан Луи" в невиданном темпе, и Файка, наклонившись к Михаилу, прокричала:

- Пришли! Вон они!

Кристапович оглянулся. Фред, все в том же коричневом пиджаке, танцевал с какой-то девушкой в широкой юбке до щиколоток - по последней моде.

- Пойди, отхлопай, - сказал Кристапович Файке. Чуть побледнев, она пошла к Фреду и его партнерше. - Ты меня прикрывай внимательно, - сказал Михаил Кольке, - но только руками, не вздумай вытащить здесь пушку энкавэдэшную, что бы ни было, понял?

Колька мрачно наклонил голову, с первой минуты в ресторане он нервничал. Файка подошла к паре, демонстрирующей отличный стиль сцепленные ладони опущены прямо вниз, правая рука Фреда свободно лежит на копчике дамы, ноги, тесно прижатые друг к другу, подпрыгивают в идеально неизменяемом ритме - как метроном - словом, стиль! Файка похлопала, Фред недоуменно обернулся, Мишка увидел его лицо - да, следы есть, хотя пудры много - но молодец парень: даже не моргнул. Извиняется перед девицей, та обиженно идет к дверям - ага, значит, там, в скапливающейся с каждым очередным модным танцем у входа стильной толпе и вся Фредова компания - а он сам уже прижал Файку, уже трясется, нащупав ее задницу, как ни в чем не бывало... И Файка - железные нервы - чуть-чуть тянет, направляет, вот они уже обошли барьер, вот они уже возле столика...

- Может, присядешь? - встав, Михаил точно оказался лицом к лицу с Фредом. - Сядь, я тебе твои подотчетные принес.

Фред улыбнулся, глубоко справа блеснула железная фикса.

- Что принес - молодец, но беседовать здесь не будем, здесь люди танцуют, обжимаются, водку пьют... Я тебя в машине подожду.

Заехали за арку, за углом, встали в глухой подворотне. В малолитражке, считая с Фредом, было трое. Мишка поставил "опель" рядом, Колька, сидящий справа, открыл окно, Фред сделал то же.

- В общем, товарищ легавый, предисловий не будет, - Фред говорил тихо, не поворачивая головы, но внятно. - Дело, которое ты предложил, народ одобрил, - сидящие сзади при этих словах чуть шевельнулись, Кристапович покосился на них. Даже в темноте было видно, что не стиляги, а обычные блатные: из-под коротких полупальтишек - белые кашне, восьмиклинки на самых макушках. Фред продолжал: - Но есть желание знать, зачем карающему мечу понадобилось наводить народ в законе на богатую хавиру, брать какого-то фраера на понтовый шмон - зачем? Вас двое и эта принцесса цирка - нам, конечно, страх небольшой, вы нас не поверстаете, но если за вашей лайбой другие шурики-мурики пойдут... Нехорошо, Миша.

- Да, плохой ты мыслитель, - Мишка, закурив, специально долго не гасил спичку: по идее, то, что говорит Фред, может означать, что как раз блатные страхуются еще одной командой, человек шесть за колоннами вполне могло стоять. Мишка знал - обычно подозревают в том, что сделали бы сами... Спичка могла спровоцировать прячущихся на решительные действия именно сейчас, когда Михаил готов и собран. Но спичка догорела, и ничего не произошло. - ...Плохой мыслитель: сам не понял ничего и народу не объяснил толком. А дело простое: если бы я был из ребят с Каретного, вы все уже давно бы парились в предварилке, мы вас можем брать хоть сейчас ты меня, Фред, знаешь, я вас и один повязал бы... - Мишка нагнетал сознательно: всегда шел на наглость, чтобы противник потерял самоконтроль. - Нет, Фредик, мы вам даем дело, сделаете - мы вас не знаем, живите дальше, пока вас Петровка на какой-нибудь еще артели не повяжет. Был бы я сукой - разве я так бы действовал? Глупый ты, Федя, и слова у тебя глупые, и дела. Из-за тебя вчера человека машина на Владимирке сбила... В общем, кончай базар. Берешь дело? Вот тебе три ксивы, три пушки могу ссудить - с возвратом, пересаживайся со своими друзьями в мою машину и действуйте. Подотчетные получишь потом, когда делиться будем... Адрес я тебе скажу, на твоем "киме" дорогу покажем...

- Ксивы предъяви, - сказал Фред. Кристапович достал удостоверения, все три поднес к окну, перегнувшись через Кольку. В ту же секунду сзади хлопнула дверца, низкий голос с хорошим культурным выговором произнес:

- Не волнуйтесь, пожалуйста, Миша...

Кристапович обернулся, из-за приподнятого левого плеча увидел давешнего туберкулезного мэтра - без пальто выскочил, на минуту, значит, в левой руке револьвер, ствол смотрит прямо Мишке в переносье...

- Не будем играть в индейцев, Кристапович, - сказал мэтр. - Дело ясное: я пока командую этой шпаной, и меня ваше предложение заинтересовало. Если вы ручаетесь, что у этого энкавэдэшника действительно награблено много...

- Ручаюсь, мэтр, - сказал Кристапович, не удержавшись от хамства, и тут же пожалел: тон, который годился, чтобы вывести из равновесия мальчишку, вроде Фреда, совершенно не подходил для разговора с таким человеком. - Ручаюсь, он всю профессуру брал и на руку нечист...

- ...Если вы ручаетесь и даете документы его коллег, - мэтр кашлянул осторожно, как кашляют люди, поминутно опасающиеся приступа, - то мы можем взять это дело. Да, на будущее: вы ведь по званию капитан? Ну так называйте меня подполковник, так будет проще, да и действительности соответствует... Значит, договорились? Но одно условие...

Мэтр сделал паузу, взглянул, будто с удивлением, на оружие в своей руке, сунул револьвер назад, под пиджак, за пояс, видимо.

- ...Условие: вы едете с нами и входите в качестве понятого.

- Невозможно, - быстро ответил Мишка, - понятыми идут либо соседи, либо дворник, незнакомый вызовет подозрение, да и вообще - положено двоих... Мы будем ждать внизу, метрах в ста...

- Не валяйте дурака, капитан, - сказал мэтр. Усмешка у него была настолько естественная, что Михаил позавидовал и сразу поверил: действительно, не меньше, чем подполковник, да еще, небось, из разведки, если не из списанных смершевцев. - А то вы не знаете, что все это не имеет никакого значения - положено, не положено... Той организации, за которую мы с вами будем работать, все положено... А нам важно, чтобы вы были все время на глазах. А то мы там будем с этой сволочью мучиться, а вы тем временем снизу, из автоматика, звоночек: так мол и так, пороча звание советских чекистов, можете брать в данный момент... То-то товарищи обрадуются: они на нас всю "черную кошку" спишут...

- Ладно, пойду с вами, - сказал Мишка совершенно спокойно. Глупая мысль дергалась в голове - может, действительно есть люди, читающие по глазам, как по книге? Ведь видел гипнотизера в парке Горького, он еще и не то делал... Может, и мэтр-подполковник такой же гипнотизер, может, и он не догадался, не вычислил, а просто прочел Мишкин план по глупым Мишкиным глазам?.. - Пойду...

- И правильно сделаете, - вяло, будто вдруг потеряв интерес ко всему происходящему, закончил мэтр. Мишка оглянулся. Фред и те двое стояли, вылезши из малолитражки, у каждой двери "опеля", кроме той, через которую влез мэтр. - Сейчас соберемся, да и можно ехать, если не возражаете...

...Возле "Москвы" было шумно, народ расходился из ресторана, и какая-то загулявшая, в маленькой, косо сидящей каракулевой шапочке висла на мужике в шикарных, не по погоде - дальний, видно, человек - бурках и черной короткой дохе. "...А-поза-растали мохом-травою..." - голосила веселая дама, и доха солидно оглядывалась вокруг - правильно мужик, по-северному гулял... "Победы" и "зимы", бессовестно сигналя, сворачивали на Горького, и милиционер в щегольских ремнях посматривал с ответственного поста возле правительственного подъезда вполне снисходительно на это невинное бесчинство подгулявших тружеников. Недавно закончился последний сеанс, между Пушкинской и коктейль-холлом бродили парочки, не находящие сил разойтись по коммуналкам, нетерпимым к неофициальной любви... Из дверей "кока" вышел хромой пианист - пару раз бывал в этом знаменитом заведении Мишка, но успел приметить этого молодого еврея с безразлично-жестким выражением тонкого, очень красивого лица, светлоглазого и кудрявого поперек модной стрижке... Парень выглянул, поманил кого-то и скрылся внутри, и уже осталось позади это известное всей Москве место, и остался позади постоянно маячащий на углу, возле винного, полусумасшедший книжный вор и бывший поэт, которого можно было встретить в центре в любое время суток, и промелькнул справа урод на тяжелозадом битюге, все еще непривычный глазу, и Мишка резко крутнул влево и поймал в зеркальце послушно пошедший следом за этим несчастным "кимом" свой "опель" - эх, хороша все-таки машина, долго будет вспоминаться...

Желтыми кляксами пробивались фонари сквозь сырость, шли, утекая в переулки и тупички, по улице люди, из какого-то окна донесся жирный одесский голос, одобряющий сердце, которому не хочется покоя, и вдруг Мишка понял, что он уже не может ни на что рассчитывать. Уже идут к концу вторые сутки, как он - чужой всем этим лючиям, он да эти несчастные парень с девкой сзади него - отдельно, а все остальные вокруг - отдельно, все может сорваться, и в следующий раз он проедет по этой улице в глухом фургоне, за стенками которого мало кто предполагает живых людей... Чужой, и не двое суток, а всегда, с того проклятого вечера, такого же вечера в ноябре, когда отец спускался по лестнице, а сзади, умеряя шаг за намеренно не спешащим отцом, шел тот человек... Чужой.