- Сделалась сразу бледная и говорит: "Это за мной, они красивых берут, мне рассказывали...", а дверца уже открылась, выходит такой фраер в хорошем драпе...

- А всего в машине сколько было? - перебил Мишка.

- За рулем один, грузин, похож на актера из картины "Свинарка и пастух", рядом еще один, рыжий, из-под зеленой шляпы патлы рыжие, как у стиляги.

- Мингрелы, - пробормотал Кристапович.

- Чего? - удивился Николай. - Ты, что ли, знаешь этих?

- Дальше давай, - буркнул Мишка, уже вжимая "опель", нескладно поворачивающийся длинным серым телом с тяжелым крупом багажника, в грязнейшие переулки возле Донского монастыря, виляя по задворкам и тупикам Шаболовки и притормаживая на Якиманке.

- Тот, что вышел, взял ее под руку и говорит с акцентом: "Барышня, садитесь в машину быстренько. Вас ждут в одном месте по важному для вас делу". Ну, Файка дернулась, совсем стала белая и садится молча. А я этого, конечно, за ривьеру левой, правой к яблочку...

- Не ври, - опять буркнул Мишка. Машина уже выбиралась к Солянке, пробуравив трущобы Зарядья, буксовала в талой грязи на спусках к реке, въезжала в глухой двор, и Колька с удивлением обнаружил, что по его короткому и неточному описанию Мишка сразу нашел Файкин подвал остановились точно напротив, в подворотне через улицу. Они сидели в "опеле", мотор тихо пел, Колька быстро заканчивал рассказ:

- Ну, не за яблочко, но за ривьеру - точно, и говорю, так, мол, тебя, и так, в рот и в глаз, отпусти даму, фрай. А он засмеялся, в рыло мне книжку красную сунул и говорит: "Иди, командир, иди. Идите, товарищ, не мешайте органам выполнять свои функции..." Или вроде этого - вежливо, сука. И с места рванули...

- От центра поехали? - спросил Мишка. - Ага. - Колька уже спускался следом за другом в подвал. Кристапович шел, будто домой к себе. У двери остановился, посветил плоским фонарем - с косяка тянулась веревочка под наклеенную на раму двери бумажку с фиолетовым оттиском. - Видел? спросил Мишка. - Знакомая картинка. Помню я их штемпеля...

- Они? - выдохом шепнул Николай. Кристапович не ответил, и так все было ясно. Откинул крышку фонарика со сдвижными цветными стеклами, поднес ближе к бумажке лампочку в жестяном полированном рефлекторчике вспомнился гиперболоид, соблазнительная легкость этой гениальной выдумки, непреодолимое желание попробовать сделать у тогдашнего, десятилетнем... Бумажка отклеилась и, легко колеблясь, повисла на веревочке. Отворили под тревожные вздохи Николая дверь, вошли.

- Тебе на дежурство когда? - спросил Мишка.

- Сегодня в ночь, в семь заступаю, - Колька с удивлением, будто в первый раз здесь, оглядывался. - Слышь, Мишка, смотри, порядок какой, как мы оставили. Что ж, они и шмона не делали?

- Конечно, нет. - Кристапович досадливо пожал плечами. - Зачем обыск, если они просто девку для хозяина взяли? Чет у нее искать? Да если бы они поискали, нам здесь делать нечего было бы.

Колька без видимого усилия вытащил, не скребя по полу, на весу, из угла железную кровать. Что-то знакомое показалось Мишке в этом стальном ложе, хотя что удивительного - все одинаковые: спинки в разводах коричневой краски под дуб, половины шаров нет - свинчены, подзор не первой свежести, а кое-где и прямо со следами Колькиных же сапог. Мишка с удовольствием смотрел, как Колька несет эту гордость советской индустрии не напрягаясь. Ни вражеские осколки, ни родная горькая не поломали устойчивое самохваловское здоровье. Под кроватью пол оказался неожиданно чистым, ни бот драных, ни трусов скомканных - дощатый настил в крупную щель. Колька сунул руку в карман, вытащил простую финку с наборной веселенькой ручкой, подковырнул крайнюю к стене доску и пошел отдирать их одну за другой - каждая на двух некрепких гвоздях.

- Ну, вы конспираторы, - засмеялся Кристапович. - Им и искать бы не пришлось, от дверей бы увидели, если бы стали смотреть.

- Да чего прятать-то было? - прокряхтел Колька, вытаскивая из неглубокого подпола докторский баул из сильно облупленного крашеного брезента. - От кого? Жженый бухгалтер притащит треть артельской выручки, которую они этим бандюгам сдавали...

- Рэкет, - про себя как бы сказал Мишка, но Колька услыхал.

- Чего?! - изумился он. Какой там к херам... не знаю, что ты бормочешь, а знаю, что сдавали эти инвалиды банде треть, чтобы жить спокойно. Два раза им кассу обчистили, мильтоны потыкались-потыкались, да и в сторону - мол, "черная кошка" действует, а против нее мы, дескать, пока не стоим... Ну, паленый бухгалтер и придумал - нашел этих, договорился, им треть - они больше артель и не трогают...

- Я понял уже, - сказал Мишка. - Лучше еще раз опиши, кто деньги забирал.

- Кто! - возмутился Колька. - Хрен в пальто, вот кто. Я ж тебе уже говорил: свои пять процентов Файка отмусолит, которые ей за передачу, за прямую связь и риск, а остальное на ночь под кровать, а утром - ни свет ни заря - тот заявляется, линдач, молча под кровать, молча в чемоданчик пересыпет, молча на выход...

- Прямо и тебя не опасался? - спросил Мишка.

- Один раз прямо из-под нас доставал, гнида, - засмеялся Колька, - я и слезть-то с нее не успел... Хотел ему по фотке приложить, да он с тебя, а то и подлиннее, и при пушке, так я думаю - перетерплю, не отвалится, а то ведь ухлопает...

- Точно его вспомни, весь портрет, - приказал Мишка, и Колька, рассовывая по карманам трудно сворачивающиеся пачки сотенных, извлеченные из баула, а не помещающиеся передавая Мишке, забубнил:

- Волосы черные, как приклеенные, гладкие, сзади - висят - ну, Тарзан, как положено - пиджак коричневый в клетку, плечи - во, на жопе разрез, дудочки зеленые, полботинки на белом каучуке... Ну, стиляга и все, что ты, в "Крокодиле" не видал их? Сверху не то макинтош, не то халат...

- Плащ, - поправил Кристапович. - А лицо, особенное что-нибудь есть в лице? Что ты все о шмотках, он же переодеться может.

Видимо, мысль о том, что у человека может быть не один костюм, не приходила ранее в голову Кольки. Он задумался, хлопнул несколько раз короткими белыми ресницами.

- Шрамов вроде нету... вот! Губы у него... ну... такие, - он попытался вывернуть свои, - как у Поля Робсона, понял?

- Понял, - сказал Мишка. Вроде бы такого парня он встречал в кафе, а может, и кажется... Они вышли, заперли дверь, Михаил послюнил бумажку, погрел ее снова фонариком, прилепил на место. Глянул на квадратную "доксу" - до Колькиного дежурства оставалось тридцать пять минут. Поехали к министерству на Басманной, метров за двести остановились.

- Ты все помнишь? - спросил Мишка.

- Все, - решительно ответил Колька. По дороге они успели взять шкалик, Колька окончательно поправился, загрыз чесночиной - и теперь сидел прямой, розовый, спокойный. Снова их блокгауз отбит, снова Мишка командует, и скоро они пойдут в избу, будут хлебать затируху, а то и щи, а потом Мишкина маманя будет дочитывать им про безумного Гаттераса... - Все помню. Среди дежурства звонок, быстро навожу хай, мол, у Файки беда, сама неизвестно где, звонил кто-то из соседей, делаю им психа, под шум сматываюсь в форме и с пугачом, в такси до Солянки, в подъезд, через черный ход в Подколокольный, опять в такси, до Бронной... Так?

- Так, - кивнул Кристапович. Молча и быстро переложили деньги в валявшуюся на полу между сиденьями Мишкину балетку. Мишка вздохнул, глядя, как выбирается из машины Колька, потянул его за рукав снова внутрь:

- Ну, уже не боишься?

Колька заржал как-то слишком весело:

- А когда я боялся? Я боюсь?! Мишаня, а тебя накатиком не заваливало? А ты в своей сраной разведке перед заградотрядом на мины ходил? А меня заваливало, понял, я ходил, понял?! Я ничего не боюсь, понял?! Мне на них...

Высвободил рукав, пошел, обернулся и крикнул на всю быстро темнеющую под осенним слезливым небом улицу:

- Не бздимо, перезимуем! - и скрылся за углом.

А Михаил переждал светофор, бросил папиросу в окно - и рванул на Сретенку, к себе. То есть, к Нинке.

Нинка лежала в постели, одеяло натянуто на голову, ноги торчат.

- С работы твоей звонили, - сказала она из-под одеяла, не меняя позы. - Судом грозили за прогул. Я сказала - заболел ты. Справку Дора Исааковна сделает... Пока ее с работы не погнали...

Михаил откинул одеяло. Нинка немедленно перевернулась на спину, прямо и светло посмотрела ему в глаза. Груди сплющились и развалились на стороны, запал живот - худа была Нинка, а для своих двадцати восьми и телом жидковата, курила много, валялась допоздна, налегала на "три семерки" и жирное печенье "птифур", вечно засорявшее колючими крошками постель, а шло все не в коня корм, ребра и ключицы торчали, а от дурной жизни только кожа повисала. И при этом - непонятная была в этой девке какая-то штука, от которой многие чумели, да и Михаил был ей подвержен... Как сказал однажды аккордеонист из колизеевского оркестра, много чего повидавший мужик, чудом уцелевший поляк из Львова: "Не то пшиемно, же пани хце запердоличь, а то, же хце завше..." Мишка понял не все слова, но со смыслом был вынужден согласиться...

- Потом, потом, Нина, потом, - тихо и серьезно сказал он, и Нинкины глаза сразу потемнели, ушла прозрачность. - Потом, милая, сейчас не до того. Ты бы оделась, а?.. Насчет справки - умница. Только бы Дора успела, а то доберутся и до этой несчастной убийцы в белом халате... Теперь вот что, нужен паспорт женский, молодой, лучше татарка. Сделает твой Яцек? Он же там через каких-то своих делал кому-то? Да не моя это баба, молчи, молчи, не моя, это дело, поняла?! Дальше: я весь день болею, лежу здесь. Соседям скажи - с желудком что-то, мол, не беспокойте его...

- Много они тебя беспокоят, - Нинка слушала внимательно, не удивляясь. Попеть пяток лет в "Колизее" - ко всему привыкнешь...

- Что бы ни случилось, - продолжал Михаил, - меня не ищи. Спросят да, бывал, больше не заходит, ничего не знаю. Но, надеюсь, - не спросят... Сейчас соседи дома?

- Нет никого, - Нинка уже сидела в постели, подтянув к груди нот, оглядывалась в поисках халата. Мишка отвернулся - она уж и вовсе отключилась вроде, о делах думает, а села все-таки так, что и грудь подтянулась, и что нужно - видно... Зараза...

В это же мгновение Мишка невесть каким слухом поймал - открывается в дальней дали необозримого коридора входная дверь, тихо идут... двое или трое... идут. "Умник, Мишка! - про себя крикнул Кристапович. - Умник, взял из машины бульдожку!" И уже повалил одуревшую сразу Нинку, взгромоздился сверху, потянул на спину одеяло до самого затылка, ноги поджал - так что вылезли наружу только Нинкины голые, и, поднимаясь и опускаясь под одеялом самым недвусмысленным образом, чтобы и от двери было видно, чем люди занимаются, прямо в лицо женщине раздельно выговорил: "Это за мной, не бойся, молчи..." Револьвер уже держал в левой, не слишком сильно упирающейся в простыню руке, правую приготовил к главному толчку.

Двое уже вошли в комнату, интеллигентного тембра насмешливый голос протянул по-малаховски:

- Приитнава апп-тита, Миш...

Тут же в шею, прямо в подзатылочную ямку уперся ствол - судя по ширине трубы, чуть ли не с водопроводную, "люгер" или "маузер". Прием под это дело шел классически, но кроме тех, кто в свое время достаточно почитал всякой ерунды, никто этой сыщицкой уловки не знал. Мишка как бы от ужаса чуть дернул головой, прижав затылок как можно крепче к стволу, на секунду как бы обмяк и - изо всех сил, уже почти ощущая входящую в мозги пулю, ударил головой назад, одновременно поворачивая ее резко влево, так что ствол сразу ушел в сторону, почти не почувствовав содранной металлом кожи, услышал стук упавшем и, судя по звуку, сразу уехавшего с прикроватного половичка под кровать пистолета, и без интервала, почти наугад, но все же успев увидеть и оценить главные расстояния - четыре пули подряд над их головами, и всей тяжестью американской офицерской бутсы, извернувшись, но продолжая опираться на кровать правой рукой - по зеленым дудочкам, под самую развилку, и коротеньким рыльцем бульдожки второму поперек переносицы, чтобы сразу кровь в глаза, и снова первого, уже поднявшегося, с поворотом спиной, каблуком чуть правее нижней пуговицы клетчатого коричневого пиджака, по затылку просто кулаком, и второго, ослепшего, кольцом рукоятки прямо сверху, по макушке, чуть сзади заходящего на лысину красно-пергаментного термитного ожога, по съехавшей мятой шапке, и прыжок к двери, и Нинке - "Одевайся, иди в коридор, если соседи придут - чтобы никто ни о чем!", и, пропустив обезумевшую, в немецком халате наизнанку, задравшемся выше задницы, успокоив дыхание им:

- За "приятного аппетита" - спасибо, но запомните: порядочные люди этим делом днем не занимаются. Теперь слушаю вас.

Стиляга опомнился первым: помоложе, покрепче, да и "ванюшей" не паленый. Сел на полу, осмотрелся, с омерзением задержался взглядом на собственных мокрых штанах, подавился рвотой, обтер негритянские, да еще и в темных каких-то пятнах, вроде веснушек, губы. Выговорил неразборчиво:

- Молодец, Миша, - кое-как собрался, переполз на стул, глянул на покачивающиеся у двери два ствола, короткий Мишкиного "кадета" и тяжелый своего "люгера". - Слушаешь, значит... Ну, ладно... Где татарка?

- Не ваше дело, юноша, - строго ответил Кристапович и вдруг сообразил, что между ними и разница по возрасту - года три, не больше. Улыбнулся - скорее не искренне, а специально, чтобы полный страх навести. - Татарка там, где надо. Слушаю дальше.

- Деньги отдай, Миша, они не мои, меня кончат за них, - тихо попросил стиляга. - И нас отпусти, а мы тебя больше искать не будем и народ серьезный на тебя не выведем. Ты что, думаешь, на тебя умельца не найдется? Найдется, Миша, не мне чета. Твои яйца трещать будут...

- Глупый ты, малый, - все так же строго сказал Кристапович. - Трещат у того, кто их в чужую дверь сует. А раз у тебя умных предложений нет, ты теперь своим другом займись, потом я тебе свой план сообщу.

Парень пошарил вокруг глазами, взял стоящий на столе чайник, потрогал стенку - холодный, с великими трудами встал со стула, из носика вылил воду на голову обожженного. Бухгалтер зашевелился, залитым кровью глазом из-за распухшего носа окинул с полу происходящее, в пространство сказал о суках фашистских и снова затих.

- Очухается, сотрясение легкое, - сказал стиляга, - как бывший медик говорю. Меня Фредом зовут. Деньги отдашь, Миша? Процентов десять из своих тебе отпишу...

- Добрый, - снова усмехнулся Мишка, надо было держать фасон, хотя было все труднее, от невошедшей в мозги пули поднималась дрожь. - Щедро, но не нужно. А нужно мне от тебя, друг Федя, вот что, запоминай...

Изложил кратко, Фред кивал вдумчиво, морщился, заведя руку за спину, растирая сдвинутые тяжелым башмаком почки. Вдвоем подняли обожженного, зажав с боков, вывели в коридор, большой пистолет сзади за поясом упирался Михаилу в крестец, бульдог давил сквозь карман ляжку. Лицо Нинки белело в пыльной темноте, как мертвое.

- Все остается в силе, - сказал Кристапович, проходя мимо. - В комнате прибери, не психуй, с Яцеком поговори, не бойся...

- Рожу гражданину бы обтереть, платка нету? - спросил стиляга уже в подъезде. - Внимание москвичей привлечем...

- А то москвичи пьяных не видали, - холодно бросил Михаил. - И вообще уже темно, успокойся.

Вышли на воздух. В багажник "адмирала" ткнулся носом старенький "ким".

- Авто у тебя для линдача несолидное, - отметил Мишка.

- Отстаешь, Миня, - чуть отдышавшись, стиляга не оставался в долгу. Нету уже линдачей, и линды нету, мы стилем увлекаемся, атомным, может, слыхал?

- Не слыхал, извини, - Мишка, отлепившись от тяжко обвисшего на Фреде, который и сам еще с трудом стоял, бухгалтера, бросил, открыв багажник малолитражки, "парабеллум", старательно прикрыл крышку. - Гаубицу твою возвращаю, она у тебя, может, казенная. Сейчас приятеля своего сажай и трогая на первой, понял? Насчет трепа не предупреждаю, мальчик ты умный. Блатным своим скажи - дело будет, и деньги будут, а девка, скажи, совсем от вас смотала, завязывает, скажи, татарочка. Когда мое дело начинать, я тебе сам сообщу, найду. Вы где стилем-то бацаете, в коке?

- В коктейль-холл пускай папина "победа" ходит, у нас бати не при пайках, - Фред сложил бухгалтера на тесное заднее сиденье, кривясь, сам протиснулся за руль. - В "Метрополе" найдешь, если жив будешь.

- Не каркай, буду. - Мишка пошел к своей машине, оттуда негромко, но отчетливо приказал: - Сейчас поедешь впереди, я за тобой до Лубянки, там свернешь в Охотный, потом свободен. И не шути со мной, у меня с юмором слабо, ты видел...

- Йес, мистер Кристапович, - ответил Фред, и в фамилии, произнесенной с нажимом, Мишка расслышал все - и то, что не так прост он, стиляга, если сумел его, Мишку, точно вычислить, и что союз их до первого поворота спиной. Пришлось снова подойти к "киму", наклониться к не закрытой еще дверце.

- А как ты, кстати, нашел меня, Федя? - спросил Мишка самым ласковым, самым страшным голосом. - Мне ведь это знать хочется. От Файкиного подвала следил?

- Допустим, - Фред усмехнулся уже совсем нагло, и Михаил понял, что голос не сработал - стиляга выходит из-под контроля. - Догадливый ты, Миня...

- Догадливый, - подтвердил Кристапович, и вдруг его осенило, он понял, чем он сейчас эту раннюю наглость собьет. - Догадливый... Я вот еще о чем догадываюсь: о том, что тебе здешний участковый по моей машине все данные дает. Так он лихо пожалеет, Федя, увидишь. И дружки твои пожалеют. Считайте, что этого мусора уже больше нет, им скоро свои займутся, спецследствие. Как скрывшим истинное лицо. Понял? Спасибо за то, что вывел родные органы на этого гада... Стиляга сник сразу, никак не попадая ключом в зажигание, глаз не поднимал...

Кристапович сел за руль, дождался, пока малолитражка вывернет на улицу, поехал следом...

В начале девятого он спустился в метро "Площадь Революции", дядя Исай был уже на своем месте - возле матросского револьвера. Разложив на скамье свои узелки, он пугал бездомные парочки своим барахлом, невероятным багровым носом индюка, седыми курчавыми волосами и рваной тенниской в ноябре.

- Здравствуйте, дядя Исай, - Мишка подсел, вытащил из кармана давно запасенный и сейчас пригодившийся карманный китайско-русский словарь на тончайшей бумаге, двадцать тысяч иероглифов в объеме записной книжки, полтораста рублей отдал в букинистическом у Китай-города, вот и не зря, не только старику приятно, но и самому теперь польза будет.

- Здравствуйте, Михаил Устинович, - дядя Исай поздоровался, как всегда, приподнявшись и с полупоклоном, но тут же растерял воспитание, увидев книгу, - уткнулся, зачмокал, забормотал, присюсюкивая. Мишка спокойно ждал, хотя время поджимало, но сейчас докучать безумцу было бессмысленно.

Четыре года назад в его институте нашлись шутники: сказали профессору шепотом, имитируя все положенные в таких случаях эмоции, что вечером его возьмут. Основания верить в это у блестящего, ведущего из ведущих китаиста Исая Портнова были - пять лет в Пекине, специальные задания Коминтерна и близость к большим людям были основаниями более чем достаточными. Шутка достигла цели - Портнов исчез, даже без помощи голубых фуражек, освободив дорогу в советники одному из шутников. Вечером Исай не пошел домой - в забитую книгами и красными лакированными коробками с драконами комнату в большой квартире на Тверском, в комнату, где он жил в свое удовольствие пятидесятилетним розоволицым холостяком, - вместо этого он спустился в метро, затерялся там, а через месяц уже стал постоянным его жителем, безумный обросший старик, с индюшачьим носом от постоянных простуд, в той самой тенниске, в которой был в проклятый день, с какими-то тряпками, которыми одаривали его сердобольные молочницы, едущие по утрам от трех вокзалов... Его не искали - к удивлению хорошо понимающих обстановку людей - и даже не гнали из метро - к еще большему их удивлению. Впрочем, много чего было вокруг, что удивляло людей, хорошо понимающих, по их собственному мнению, обстановку, и что совсем не удивляло, к примеру, Мишку, все происходящее прикидывавшего на универсальные мерки если не "Графа Монте-Кристо", то хорошо памятного бегущем Эрфурта или Магдебурга: безумие не подчиняется правилам... Служащие и милиция центральных станций терпели и даже любили старика - он стал чем-то вроде метрополитеновского раввина, с которым шли советоваться о подпольном аборте и прописке казанской родни, о ссуде у знакомого под облигации и о достоинствах постановки "Свадьба с приданым" и прелести актера Доронина. Старик советовал, черпая мудрость из Конфуция и танских поэм - мудрость темную и невнятную, как и положено раввинской мудрости. Но именно невнятность и многозначность, как ни странно, больше всего и нравились сержантам и дежурным но станциям...

Мишка познакомился с дядей Исаем в букинистическом, сошелся очень, старик его полюбил на удивление здравой любовью человека беспомощного к сильному. Мишка же отдыхал с интеллигентным безумцем от строительных сослуживцев и девушек с высоко зачесанными надо лбом волосами и твердым матом вполголоса.

Наконец Кристапович решил оторвать ребе от забавы.

- Посоветоваться хочу, дядя Исай, - сказал Мишка и тихо, но не шепотом, в чрезвычайно кратких словах и без предисловий изложил весь свой дальнейший план. Старик слушал внимательно и никак не проявляя отношения, но если бы кто-нибудь сейчас заглянул в его обычно блуждающие в слабой улыбке глаза, очень бы удивился: взгляд сумасшедшего был ясен, тверд, сосредоточен, как у шахматиста над задачей.

- Другому бы отсоветовал вообще, - сказал дядя Исай, дослушав Мишку, - вас же, Михаил Устинович, одобряю полностью и верю в абсолютный успех. Знаю вашу биографию, особенно военную, знаю ваши аналитические возможности и прекрасные спортсменские качества, и потому одобряю и даже не имею добавить чего-либо существенного. Разве что одно: никаких отступлений от обдуманного и каждый этап - обязательно до конца, до полного исключения всяких последствий. Смерть, Михаил Устинович - не более, чем прекращение того, что уже как бы прекратилось в ином времени. Особенно смерть врага... Во времена танских династий...

Тут Мишке пришлось выслушать небольшую лекцию с цитированием стихов, принадлежащих перу императоров, но минут шесть он вытерпел - это было неизбежное зло при общении с дядей Исаем, да и не такое уж зло, поскольку в этих бессмысленно изящных стихах и прозрачно пустых изречениях удалось с помощью старца кое-что почерпнуть для продумывания отдельных деталей...

Оставив бродягу погруженным в словарь, Кристапович выбрался на поверхность. Сизый воздух поздней московской осени прелестно пах какой-то гарью, папиросами хорошими, что ли, или чем-то еще, что всегда было связано для Мишки с благоустроенной, необщей жизнью в многоэтажных домах по обе стороны начала улицы Горького, с Моховой в районе американского посольства - короче, с хорошей жизнью. И от этого Мишке всегда делалось грустно.

В таком настроении он и шел к машине, приткнувшейся среди загульных "зимов" возле "Метрополя". И счастье Мишкино, что никакое настроение не могло сделать хуже его зрение или полностью выключить внимание - война научила не рассеиваться. Почти от метро увидел Кристапович мелькнувшую за задним стеклом "адмирала" тень, а еще через десяток шагов был уже уверен: сидит, скорчившись на заднем сиденье, какой-нибудь дружок стиляги Фреда и паленого бухгалтера, дружок из числа наибольших асов по части пришить фраера за баранкой. Мишка не умерил шага - полусотни метров ему хватило, чтобы вспомнить и мысленно проиграть все необходимое в таком случае и прикинуть способ выполнения в конкретных условиях.

Открыл багажник, низко нагнувшись. Ломик-монтировку протолкнул ладонью в рукав. Выпрямился. За задним стеклом чисто - тот угнулся, приготовился, услышав возню сзади. К своей, шоферской дверце - три шага. Наклонился к ее замку - будто ключом не попадает. Рывком, но не нараспашку открыл заднюю дверь. Десятая секунды - поймал взглядом скрюченную фигуру не совсем там, где ожидал: не на полу между передним и задним сиденьями, а по-глупому, непрофессионально - на самом заднем сиденьи, ничком. В движении перестроившись, глубоко всунулся в машину, левой рукой резко столкнул-скатил не успевшее напрячься тело туда, на пол, где оно и должно было быть, а правой, в коротком махе выпуская фомку из рукава и успевая зажать край выскользнувшего угрино-черного металла, загнутым расщепленным концом - точно за ухо, с еле расслышанным сквозь гудки подваливавших к Большому "зисов" хрустом. Броском, не вынимая себя из машины, ломик бросил вперед, на пол у правого переднего сиденья - кровь с пола надо вытереть потом. Полупальто волосатое - резко на голову мертвого, чтобы слишком не залило пол. Выпрямился, дверь спокойно захлопнул, за руль, газ, сцепление со всей плавностью - направо, еще раз направо, налево, на Маросейку, направо еще раз, по спускам и проездам мимо Хитровки или как ее там, дальше, мимо одной из строящихся громад, дальше, на шоссе Энтузиастов остановиться, потушить огни...

Дожидаясь хорошего "студера" или "доджа", хотя бы шального, буйного ночного полугрузовичка, которые в этот ночной час обязательно должны были здесь появиться, Михаил успел все: вытащить из кармана неудачливого оппонента его единственное оружие, немецкий кинжал с кожаной ручкой, в которую врезан партийный знак, а по лезвию - "Германия превыше всего"; найти и единственный документ - справку об освобождении по зачетам; прикинуть по часам дальнейший график - вполне успевал, неожиданность нисколько не помешала, если бы не она, все равно бы еще пришлось ждать около часа, до половины двенадцатого... И тут расслышал гул со стороны вагоноремонтного - шел наверняка "студер" или, в крайнем случае, "урал-зис". Поехал медленно, поглядывая назад. Грузовик нагонял, километров под шестьдесят давил усталый шоферило. Мишка ровно держался впереди, метрах в двухстах - на таком расстоянии ни марку не увидишь как следует, ни среагировать и понять, что произошло, не успеешь... Задняя дверца была уже приоткрыта, уже и тело было облито водкой из купленного по дороге в каком-то бакалейном мерзавчика - для запаха, и впереди уже был поворот. Михаил начал притормаживать. Словно по его плану, грузовик, наоборот, прибавил. По тормозам - раз. Резко руль вправо - два. Оглянуться, услышав слабый удар - три. Порядок, труп лег ровно поперек, не объедешь. Услышать визг негодных тормозов раздолбанного "зиса", поймать быстрой оглядкой момент наезда - все, и теперь только уходить направо, по переулкам, мимо глухих заводских заборов, по скользким путепроводам, вдоль спрятавшихся под откосами забытых богом железнодорожных дворов - все, готово. Вышел пьяный дурень беспаспортный на дорогу, легковая свернула, а грузовик не успел - только и происшествия.

В двадцать три двадцать пять Кристапович набрал номер из автомата на Пресне.

- Можно бойца Самохвалова попросить? На посту? Передайте ему - сосед звонил, дома у него неприятности, у сожительницы. Большие, ага...

Положил трубку и только в машине сообразил, что говорил слишком грамотно, обычной своей манерой, подмосковного говорка не прибавил, да ладно... И через пять минут был уже на месте - на Садовой. Тихонько въехал на тротуар между Бронной и аркой, ведущей из Вспольного, - пришлось проехать по кольцу поперек движения, да по ночному времени обошлось загасил подфарники. Перекресток, несмотря на туман, вдруг задымивший над городом, отсюда виден отлично, и топтун виден в хорошем свете из-за забора, и залитая огнями со стройки - носит сегодня Мишку от одного высотного к другому - обширная площадь, выпирающая выпуклым пустырем за дальним перекрестком.

Здесь нашлось время все привести в порядок. Вытереть как следует пол, старательно присматриваясь при свете с улицы, и спрятать грязную ветошь в карман пальто; тщательнейше проверить револьвер и ловко приткнуть его под руку, сбоку сиденья; снять пальто, с трудом выпроставшись из шершавой байковой подкладки, и аккуратно сложить его в углу сзади - движения должны быть точными и легкими, а кожа мешает. И как раз когда делать было уже совершенно нечего, а фигура в длинном габардине в очередной раз скрылась за углом, правая дверца тихо открылась. Колька, пыхтя, плюхнулся на сиденье.

Михаил искоса оглядел друга - полный порядок: черная шинель, черная ушанка с неразборчивой эмблемой, морда сытая - сойдет.

- Порядок в хозяйстве? - спросил больше для формы; если бы был непорядок, по Кольке сразу было бы заметно.

- Порядок, капитан, - с совершенно мальчишеской радостью отозвался Колька, можно было думать, что и впрямь предстоял штурм блокгауза, тайно от матерей переделанного из поленницы. - Психа начальству изобразил, как народный артист Михоэлс. Трясся весь, оплевал их всех... Оружие сдал - и бегом по коридору до поворота, начальник караула пошел меня подменить, а я в дежурку, замок на шкафу пальцем открывается, перышком "рондо" закрывается, пушку в карман - и в такси... Только по коридорам пройти замучился: полное министерство народу. Сидят, заразы, звонка ждут...

- Пушка твоя, записанная?

- Зачем моя? Из первой кобуры с краю, Костюка, он болеет.

- Не хватятся?

- До конца дежурства шкаф никто не откроет, а уж к концу я или на месте буду, или к мамаше насовсем переселюсь..

Докладывая, Колька расстегивал шинель, засовывал казенный наган в наружный карман, поправлял его, чтобы не слишком оттопыривался... Потом минут сорок молчали, Мишка будто задремал, Колька поерзывал, вполсилы вздыхал, шепотом выматерился раз-другой. В двадцать восемь минут первого Мишка пошевелился, сказал будто в пространство:

- Скоро поедут.

Колька сразу зашебуршился, придвинулся, задышал: