В радиообмен вклинился шипящий голос Ханина, решившего проявить инициативу:

– Топор Десять – Тринадцатому! Фрицы в лесу, самого противника не наблюдаю. Снимаюсь с точки, выдвигаюсь ближе к опушке для обнаружения. Приём.

Я на пару секунд впал в ступор. Чтобы переправиться через реку и одолеть триста метров луга до рощи, переправлявшимся немецким подразделениям явно не хватало времени, как, впрочем, и уйти назад на левый берег. Укрыться в траве они тоже не могли, хоть кто-то бы высунулся посмотреть на подошедшие танки и попал в засвет французских матриц наших прицелов.

Пока я размышлял, куда они делись, егоровская БМД развернула башню и дала длинную пушечную очередь по роще, добавила пулеметом и пустила 100-миллиметровый осколочно-фугасный снаряд, срубивший дуб сантиметров шестьдесять толщиной.

– Топор Десять, противник в роще, наблюдаю тепловые сигнатуры. – Егоров, попавший на срочную службу после исторического факультета педагогического института и оставшийся на контракт с серьезной надеждой аттестоваться на офицерскую должность, привычно напрягал рабоче-крестьянское окружение избыточно умной речью.

– Взвод! Уступом влево! Противник в дубовой роще! Уничтожить!

Машины сильно сбросили скорость и, не прекращая движения, растянулись уступом влево, залив тепловые пятна немецких солдат в роще валом огня. Как раз, чтобы по радиостанции завизжал испуганный голос Ханина, снова сбивший меня с мысли, куда с реки так быстро подевались немцы и где их надо теперь искать:

– Вы нас сейчас перебьете, Десятый!

– Что?! Какого черта ты там у немцев делаешь, дебил?! Минута тебе свалить и найти укрытия, идиот!

Огонь смолк, и в прицелах немедленно замелькали спины и задницы улепетывающих в глубь леса немецких солдат. Чувство ошибки и неправильности моих действий кричало не переставая. Все оправдалось, несколькими секундами позже в наушники ворвалась автоматная трескотня, и ефрейтор неожиданно спокойно доложил:

– Обнаружен. Веду бой.

– Ханин, лежать! Пулеметами, огонь!

Машины изрыгнули из себя длинные очереди своих ПКТ.

Впрочем, трассеры пулеметов, вероятно даже, не успели долететь до опушки, когда ничуть не умолкшее в ходе спасения этого идиота чувство неправильности навело меня еще на одну мысль:

– Егоров, роща! Остальные – башни на реку, фрицы под берегом! – И это было вовремя, соседняя машина как раз заискрила под трассерами летевших снизу струй пулеметных очередей.

Немцы, командир которых сообразил, что сбор подразделения после переправы и пробежки в триста метров по высокой траве рискует занять больше времени, нежели два километра для направляющихся в его сторону танков, о чем ему, похоже, явно и недвусмысленно подсказали ракеты, занял оборону у уреза воды, пользуясь обрывистым берегом Чернянки, в результате чего я без малого чуть не попал меж двух огней. Скрашивало ситуацию только то, что отправленное в разведку передовое отделение было вовремя обнаружено и загнано в глубину рощи огнем боевых машин и ханинский дозор, как я понадеялся, кого-то там дополнительно положил и связал боем оставшихся. Егорову осталось только их добить.

– Егоров, спешивай отделение и спасай этого имбецила! Фрицев, что не получится добить, загони в лес. Сам туда сильно не лезь, сразу снимай людей. По выполнению доложишь.

– Принято, Топор Десять.

– Остальные, противник на два часа по урезу воды! Уничтожить! В ближний бой не лезть, срыва дистанции не допускать, бортов не подставлять, держать фрица на носовых курсовых углах! Отработаем их пушками, парни. Не подставляйтесь!

На самом деле, несмотря на преподнесенную немцами неожиданность, ситуация для них виделась мной весьма кисло. Передовая группа, отошедшая в рощу, оказалась вовремя нейтрализованной и лишилась возможности вести по мне огонь в борт и спину, а с фронта немецких ПТР и пулеметов я сильно не боялся. В итоге, для того чтобы безнаказанно переработать обнаруживших себя засевших под речным берегом германцев, мне нужно было удерживать с ними дистанцию и стрелять, стрелять и стрелять. Пока они не кончатся. И это нужно было сделать как можно быстрее, в районе моста тоже заворачивалась буча, на связь вышел деловитый Бугаев:

– Топор Десять – Топору Одиннадцать. Сильный пулеметный огонь, противник атакует с обеих сторон железнодорожного полотна в направлении моста и брода. Силы до роты. Веду бой. Приём.

В принципе, при наличии времени и соблюдении указанных условий сделать мне этот зажатый немецкий взвод ничего не мог. Ну, за исключением схемы с высылкой вперед храбрецов гранатометателей, ползущих по голому полю навстречу танкам, как в советских фильмах о войне. Тактический прием, который встречал полное непонимание абсолютно всех военных, которых я встречал в жизни, что единодушно списывали его на кинематографические условности, включая преподавателей с кафедры тактики родного училища.

Теперь же, наблюдая, как осколочно-трассирующие снаряды 30-миллиметровых орудий поднимают фонтаны земли на берегу и воды в реке в местах, откуда еще недавно поливали нас пулеметами, до меня как-то сразу дошло, что киношники, в меру разумения и пересказов почиканных цензурой и литобработчиками воспоминаний, пытались показать. Возникли очень большие подозрения, что после уничтожения противотанковой артиллерии обороняющихся немцы вовсе не стремились для уничтожения засевшей в окопах пехоты использовать огонь и набившие оскомину гусеницы, но только один огонь, который в ином случае в достаточно обширном «мёртвом пространстве» вокруг танка на бойцов с ручными противотанковыми гранатами не действовал и действовать не мог. А вот вставшим в двухстах метрах от траншеи боевым машинам обороняющиеся реально противопоставить ничего не могли, кроме подвига ползущих на смерть бойцов. Этот номер собирался провернуть и я, тем более, что засевших под обрывистым берегом немцев давить гусеницами, даже пожелай мы того, в принципе бы не получилось.

Тем не менее, сказать было легче, чем сделать. Мгновенно задавленные валом огня с боевых машин, немцы исчезли под обрывом. Тридцатимиллиметровые осколочно-трассирующие снаряды для поражения укрывшейся пехоты в данной ситуации были непригодны, эффектно, но явно безвредно взрываясь на поверхности земли и в воде, со 100-миллиметровыми было получше, но поймать именно тот градус, что позволял бы снаряду пробить слой грунта и взорваться среди укрывшихся фашистов, было тоже непросто. Соответственно ситуация становилась патовой – я мог зачистить фашистов только затратив очень много времени и снарядов, а они, укрывшись, не могли достать мои машины.

А между тем, времени у меня не было, фрицы в районе опорного пункта, несмотря на сопротивление спешенных отделений, активно продвигались вперед. К поддержке атаки помимо пулеметов подключились противотанковые орудия, в очередной раз спалившие первыми же выстрелами вылезший на вершину БТР-Д гранатометчиков и немедленно начавшие осколочными снарядами зачищать окопы стрелков, к счастью, пока не слишком в этом преуспевая.

Когда Егоров спешился под уничтожение противника в роще, я решился:

– Топор Тридцать один, разверни башню на реку, остаешься на месте, не давай фрицам высунуться. Юнусов, дай крюк назад метров на двести и бери фрицев во фланг с речного берега, я охвачу их слева. Зачищаем по-быстрому и возвращаемся к мосту! Где пулеметами и тридцахой не достать, отрабатываем соткой осколочными. Вперед!

Машины, выплюнув струи дыма, рванули вперед и охватили прижавшийся к берегу немецкий взвод с флангов.

На моем направлении шансов у них не оказалось. Гибадуллин увидел пологий спуск в воду и без команды направил машину к нему, в результате чего последнее, что увидел десяток укрывшихся под берегом немецких солдат, это морду въехавшей одной гусеницей в воду БМД-4 и стволы её боевого модуля, в считанные секунды расстрелявшие их. А вот Юнусову не повезло, касательно обхода с фланга я оказался не самым умным, и устремившаяся к берегу БМД выскочила прямо на группу немецких солдат и была немедленно ими подорвана:

– Фрицы рядом, – орал по радиостанции Юнусов, – я подбит, подбит! Отойти не могу, ПТР, пехота под машиной, не достаю, склонения не хватает!

Несколькими секундами позже над бронёй его вставшей на берегу машины что-то мелькнуло, через несколько секунд на броне мелькнула вспышка взрыва, и Юнусов из сети исчез. Фрицы приводили подбитую БМД гранатами в полную негодность, теперь надо было спасать и этого пассажира. С учетом крыши-бака боевой машины при поражении гранатами горючее там не могло полыхнуть только благодаря божьему промыслу, наличие которого относительно нас грешников я вполне обоснованно сомневался. Будь мы святыми, не попали бы в сердце данного эксперимента.

Тем не менее, несмотря на случившуюся неприятность, исход боя был ясен. Наводчик егоровской машины Филиппович задавил немцев вокруг подбитой БМД огнем, а я, продвигаясь на машине вдоль берега у уреза воды, их окончательно зачистил. Трупы мы не проверяли, часть немецких солдат могла притвориться мёртвыми либо найти укрытия во всяких береговых промоинах, но это для нас было малозначимым. Отправленный в обход опорного пункта немецкий взвод перестал существовать как организованная сила. Больше мне тут ничего не было нужно, надо было спасать опорный пункт, управлявший обороной которого Бугаев за прошедшее время начал ощутимо нервничать.

Подбитую БМД-4 Юнусова мы временно бросили, сняв с неё контуженый экипаж. Бойцы сообразили не покидать незагоревшуюся машину, поэтому немцы их не расстреляли.

Ханин тоже остался жив, оба дозорных были ранены.

– Топор Двенадцать, иду на помощь, держись!

– Принял, Топор Десять! Поторопитесь, плотный пулеметный огонь, не могу поднять головы. Противотанковые орудия крошат окопы прямой наводкой, есть потери. Противник в ста метрах от реки, продвигается вперед, пытаемся остановить.

– Бронегруппа, газу! Скорость на максимуме, у моста тяжелое положение.

Несмотря на подбитую юнусовскую машину, считать бой проигранным было преждевременно. Двух оставшихся БМД было ещё более чем достаточно, чтобы решить его исход в нашу пользу. При правильном их применении, конечно.

Появились машины у моста весьма вовремя. Фрицы, атаковавшие за железкой, численностью до взвода, уже освоили окопы мостоохраны и накапливались под мостом для броска по нему:

– Егоров, фрицы у моста твои, уничтожить! Держи эту сторону!

БМД Егорова хищно повела башней, сбросила скорость и свернула влево, ближе к реке, практически сразу же открыв огонь с ходу. Моя тем временем перемахнула переезд и устремилась к высоте 44,8, в кустарнике на вершине которой огромным костром горел БТР-Д, устремив в небо густой дымный столб.

– Никишин, на передний скат не лезь, маневрируй, не подставляйся и отрабатывай пушками через гребень. Первоочередные цели – противотанковые орудия и пулеметы в рощах, с пехотой мы потом разберемся. Я буду на КНП, Гибадуллин, сбрось меня у вершины.

При виде первой же воронки от 30-миллиметрового снаряда, разметавшего кусок бруствера хода сообщения, ведущего на обратный скат, мне захотелось перекреститься. Труд бойцов не пропал даром, не будь на вершине высоты окопов, они были бы уже мертвы, а ограничься я индивидуальными и парными ячейками, те немногие, что оставались бы там живы, сидели бы на дне и не высовывали носа, будучи не в состоянии их покинуть, перед тем как в свеженасыпанный бруствер окопчика влетит снаряд немецкой тридцатисемимиллиметровки.

Якунин был жив. Младший сержант следил за немцами у реки в бинокль и хрипло выдавал Аушеву дистанцию. Гранатомет стоял, усыпанный гильзами и звеньями лент, на дне окопа, расчет замер вокруг него в готовности подхватить и выставить машинку наверх.

Аушев, с шалыми глазами и покрытым копотью лицом ковырявшийся с прицелом, заметил меня первым:

– Последняя лента осталась, товарищ лейтенант.

– Достреливайте и за автоматы, я на КНП.

Уже спрятавшийся за бруствером Якунин глянул на меня и кивнул бойцам. Гранатометчики дружно вздернули АГС наверх, несколькими секундами позже за спиной кашлянул пристрелочный выстрел.

КНП был занят, из него вели огонь механик-водитель БТР-Д в опаленной хэбэшке и бронике, так и не снявший свой танкошлем, и кто-то из пулеметчиков.

Выгнать бойцов, что, расстреляв магазины, нырнули вниз на перезарядку, я не успел. Взгляд, которым я окинул окружающую обстановку, пытаясь прикинуть варианты последующих действий, оказался последним в моей очередной жизни.

Я увидел немцев на левом берегу, несмотря на оставленные позади себя шевелящиеся и неподвижные тела, перебежками продвигающихся вперед, смещаясь в направлении брода, струи летящих из Огурца трассеров пулеметных очередей, фонтан взрыва 100-миллиметрового снаряда за железной дорогой, разбитый ПКП на разваленном и залитом чем-то тёмным бруствере ячейки, находящейся спереди слева от меня, БМД Никишина, выходящую на позицию для стрельбы с обратного ската, и, наконец, шарик трассера снаряда противотанкового орудия, летевший, как мне казалось, прямо в лицо.

Последней мыслью сквозь вспыхнувшую обиду было: ведь все же должно было случиться совсем не так…

Вспышка…

…Грохот грома. Я сижу на башне БМД и вижу очки «Revision Sawfly», скрывающие глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

– Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ старший лейтенант!

Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

Жизнь седьмая

…Кто еще до сражения пытается победить предварительным расчетом, у того шансов много; у того, кто до сражения не пытается победить врага своим расчетом, у того шансов мало. У кого шансов много – тот побеждает; у кого шансов мало – тот проигрывает; тем более же тот, у кого шансов нет вовсе. Поэтому для меня уже при виде этого одного ясно, кого ждет победа, а кого поражение…

Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

Действия попавших под инопланетный замес соратников за предыдущие шесть жизней я выучил наизусть и в результате отрабатывал необходимую мне роль на автомате, в основном мои мысли занимал исход последнего боя, точнее обстоятельства, при которых я в очередной раз погиб.

Не сказать, что я в последнем эпизоде наделал уж очень много глупостей, но как оказалось, и не только откровенно ошибочных, но и просто неоптимальных решений иногда может хватить, чтобы бесповоротно решить исход боя не в свою пользу. Нелюбимый многими военный историк, полковник Лев Лопуховский, как выяснилось, как в воду глядел, обосновывая свою неприятную позицию касательно потерь в Великой Отечественной жестокой фразой: любой враг силен ровно настолько, насколько вы позволяете.

Итак: как я позволил врагу быть сильнее меня.

Засада на мотоциклистов прошла идеально. Немецкий командир подразделения купился на мою провокацию и рискнул захватить мост с ходу действиями одного своего подразделения, данным решением подписав себе смертный приговор. Всё, что мне было нужно в сложившейся ситуации для полного уничтожения противника, – всего лишь не понаделать слишком больших ошибок.

Что собственно и произошло. Имея в данной ситуации три боевые бронированные машины с «Бахчами» и бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом, мне нужно было по-настоящему облажаться, чтобы умудриться фрицев упустить. Даже сложно придумать, что могло запороть уничтожение фашистов в данной засаде, на ум приходит разве что открытие огня сразу после их выхода из рощи, либо полное неумение подразделения стрелять и никак иначе.

Замысел прикрыться дозорами по флангам и при обнаружении попытки обхода уничтожить противника действиями бронегруппы тоже в общих чертах был верен, это определенно.

А вот дальше начались нюансы.

ОШИБКА. Дозоры не были надлежащим образом проинструктированы. Ладно «госпитальный», с которым по уму следовало бы наладить, как минимум, связь, время у меня не резиновое и на чужих бойцов с неизбежными проблемами с подчинением тратить его следовало по остаточному принципу, но пять-десять минут на личный инструктаж я был обязан найти, хотя и мучаясь, и избегая демаскировки с другого берега при этом.

С ханинским дозором все вышло еще хуже. Имея все возможности довести ему порядок правильных действий при уничтожении переправляющегося противника, я эти вопросы упустил, за действия дозора не подумал, в результате избыточно храбрый ефрейтор проявил абсолютно неуместную инициативу, полез в бой и, попав под огонь моих пушек, по сути дела, спас укрывающееся в роще немецкое отделение от мгновенного уничтожения пулеметно-пушечным огнем, ибо о возможностях моих прицелов немцы даже не подозревали. Далее, чтобы зачистить немцев, пришлось терять темп, спешивать отделение Егорова и добивать гансов в лесу его действиями. То, что стрелки отделались там одними ранеными, – это чистое везение, легко могло и не повезти.

ОШИБКА. Заминка в действиях у дубовой рощи, вполне вероятно, что сыграла свою роль при дальнейшей потере БМД. Возможно, немцы сообразили растянуться вдоль берега при переправе, возможно, с появлением «танков» немецкий командир сообразил вывести им во фланг противотанковую группу с ПТР и гранатами, но результат был одинаков. При попытке охватить с флангов обозначившего себя противника одна из боевых машин выскочила прямо на группу солдат противника, была подбита и на короткой дистанции даже закидана гранатами. Её экипаж уцелел только потому, что БМД каким-то чудом не загорелась.

В общем, возможности того, что противник попытается маневрировать, прикрываясь речным берегом, я не предусмотрел. Не сказать, что данная ошибка была сильно серьезна, дай машина чуть больший крюк, ее бы достали только из ПТР, но подумать, как бы я действовал на месте противника, получив информацию в ходе переправы о выдвижении в моем направлении неприятельских танков, мне бы определенно не помешало. Тем более что ситуация не имела бы принципиальных изменений, будь я пешим, а выдвигались в моем направлении «Абрамсы» или «Брэдли».

Переправа назад грозила паникой, потерей управления и, вполне вероятно, не обеспечивалась временем, высокий речной берег обеспечивал максимально возможное укрытие и даже способность к маневру. Ручные противотанковые гранатометы высокие вероятности поражения танков и обеспеченных динамической защитой и противокумулятивными экранами БМП в лоб не дают, соответственно, чтобы подразделение гарантированно отбилось, нужно было бы выводить гранатометчиков к их бортовым проекциям. Читай, действия второго немецкого лейтенанта, встреченного мной в своей жизни, в общих чертах тоже вполне просчитывались, и у меня даже было время, чтобы его действия прикинуть, просто как наиболее для ситуации оптимальные.

ОШИБКА. Основной лежащей передо мной боевой задачей было удержание моста и опорного пункта на высотах за ним, с целью провокации приложения основных усилий противника к его захвату и соответственно обеспечения времени госпиталю для подготовки эвакуации. В этих условиях использование всех трех БМД для уничтожения охватывающих подразделение с фланга отрядов врага было нерациональным, одиночный БТР-Д, оставленный на опорном пункте, не обеспечивал достаточной плотности и эффективности огня. А в условиях наличия у противника противотанковых средств – и боевой устойчивости. Я обязан был как предусмотреть вероятности попыток врага воспользоваться возможностями своего тяжелого вооружения, так и обеспечить такие возможности для своих машин.

По большому счету, с использованием послезнания немцам, серьезно превосходившим взвод численно, хватило бы для поддержки атаки одних станковых пулеметов в роще. Станковые МG своим неожиданно эффективным огнем с большой дистанции даже сами по себе в буквальном смысле задавили моих стрелков, серьезно ограничив эффективность ведения огня по наступающим, а ведь кроме них они использовали и противотанковые орудия в качестве больших снайперских винтовок, из которых после уничтожения бронетранспортера, насколько можно это оценить, расстреливали стрелковые ячейки поочередно.

Из последнего исходит еще одна ошибка, совершенная мной и моими командирами отделений:

ОШИБКА. Расчету АГС следовало вести огонь не по наступающей пехоте, а на подавление поддерживающих атаку огневых средств, как, впрочем, и крупнокалиберному пулемету с бронетранспортера, пока тот был цел, дабы не допустить подавления огневой системы обороняющихся. При нерасстроенной огневой системе опорного пункта, двух пулеметов и восьми автоматов было бы вполне достаточно если не отбить атаку самостоятельно, то нанести наступающим заметные потери и замедлить ее до возвращения боевых машин, которые вопрос наступающей немецкой роты, несомненно, решили бы очень быстро и качественно. И все перечисленное мне было вполне по силам предусмотреть.

Проведя разбор своих действий, я внезапно пришел еще к одному парадоксальному выводу, решительно противоречащему речам преподавателей в военном училище и содержимому профильной литературы, от которого чуть ли не впал в ступор.

– А ведь, если разобраться, цена ошибки в разы более высока именно на тактическом уровне! И чем ниже уровень – тем она выше! А не наоборот, как меня всегда убеждали. Да, безусловно, неверное решение комдива, не говоря уже о командующем армией, как правило, оборачивается сотнями жертв и десятками единиц уничтоженной техники. Однако сколько этих людей в подчинении у комдива или командарма? Какой их процент выбивается вследствие этого неверного решения? Когда у ВДД число боевых бронированных машин составляет около пятисот единиц, одномоментная потеря вследствие неудачного решения комдива пятидесяти из них – это всего лишь десять процентов, и сложно представить ситуацию, когда командир дивизии одним решением способен угробить разом хотя бы треть дивизии, не говоря обо всей! Не в последнюю очередь потому, что ниже– и вышестоящие ступени командования работают в данной ситуации защитой от дурака, своими грамотными действиями нейтрализуя последствия ошибок вышестоящего командования. Все заканчивается реально плохо, только когда ошибочных решений достаточно много на всех ступенях боевого управления.

А вот на взводно-ротном уровне ничего этого нет. На взводном полную гибель подразделения – стопроцентные потери вообще может обеспечить одна-единственная ошибка… слишком в нем мало людей и техники, слишком велико могущество современного вооружения.

Что для стоящего в засаде, не обнаруженного и не уничтоженного вовремя танка вышедшие в атаку по неудачной местности три мои БМД? Три удачных выстрела – и стопроцентные потери боевой техники взвода и тридцати – роты.

При том ведь, если разобраться, никакая удача ни оперативной, ни стратегической операции невозможна без тактических успехов, и соответственно, чем эти успехи выше – тем меньших ресурсов операция потребует и тем большие результаты удастся из нее получить, – и что интересно, этого никто не отрицает. Как-то сразу захотелось, коли удастся вывернуться из данной порнографии с развлекающимися инопланетянами, внимательно проштудировать Людендорфа. Последний, как сразу вспомнилось под гнетом обстоятельств из полупропущенного мимо ушей в прошлой жизни, со своего генеральского пенька ставил тактику выше стратегии и даже обосновывал сие какой-то мудрой и хлесткой фразой при этом.

Забытую фразу сразу захотелось законспектировать и как следует изучить не только данного германца, но и других классиков военного искусства. Подспудно начали возникать подозрения: история всегда идет по спирали, а умный человек всегда предпочитает учиться на чужих ошибках, а не на своих. Стратегия в виде размена юнитов, где побеждает тот, у кого юниты кончаются последними, как-то теряет свою гениальность, если ты не стратег за шахматной доской, а стоишь на ней в виде этого самого юнита и тебе почему-то хочется повысить свои шансы, и дожить до конца матча, даже когда тебя решил списать вышестоящий начальник.

Но ладно, бог с ним, к счастью, у меня есть очередной шанс сделать всё правильно, что само по себе уникальное везение, как ни крути, и этим надо воспользоваться.

* * *

Очередной сеанс переговоров в деревне и госпитале прошел без изменений касательно предыдущей версии событий, за исключением того, что я, кроме Бугаева, провел по палатам командиров отделений. Нападения предков на послезнании я сильно не боялся, психологический же эффект экскурсии по госпиталю, судя по реакции замкомвзвода в предыдущей жизни, мог превысить любые ожидания. Так и произошло.

Бойцы, морально накачанные командирами отделений, приняли идею надрать задницу гитлеровцам просто на ура, пришлось даже успокаивать самых гиперактивных, среди которых оказались Егоров с Якуниным с явно сочувствующими остальными сержантами позади. Данную парочку осенила идея помчаться вперед и беспощадно покарать фашистов огнем с брони, ибо семьдесят лет разницы и все такое.

Что тут можно сказать, – я тоже когда-то думал, что это просто. Однако с тех пор многое изменилось, поэтому моих бравых сержантов пришлось немного охладить, подтверждая свой командирский авторитет:

– Да неужели, товарищи сержанты?! По газам, значит, и вперед на запад, сверкая блеском стали? Да нет проблем, пусть знают десант! Принципиально я согласен. Но есть моменты, которые мне хотелось бы у вас, товарищи сержанты, уточнить, ну, перед тем как поехать крошить фашистов. Сущие мелочи. Не согласится ли уважаемый коллектив их осветить?

Коллектив ощутил проявившийся в голосе яд, заподозрил неладное и заметно напрягся. Естественно, кроме двух слишком активных командиров отделений, которые, влезая в ловушку, радостно согласились.

Вообще, на послезнании сбивать людей с толку было бы как конфетку в песочнице отобрать, но вдаваться в дебри демагогии мне не хотелось. Я ограничился исключительно общими вопросами. Плюс-минус пятнадцать минут роли не играли, правильная моральная накачка личного состава и внушение веры в меня любимого – гениального командира взвода – стоили гораздо дороже.

– Итак. Начнем с гвардии сержанта Егорова. При затрудненности ответа допускаю подсказки зала. Товарищ сержант, какие типичные средства противотанковой обороны вермахта вы знаете? И какие из них могут противостоять нам? Вводная – действия взвода на машинах со спешиванием по необходимости и без отрыва от боевой техники против моторизованной пехотной части противника со штатным вооружением. Я слушаю.

И тут Егоров сумел меня удивить:

– На данный период основу противотанковой обороны немцев составляет тридцатисемимиллиметровая противотанковая пушка ПАК-36 по прозвищу «Дверная колотушка». Бронепробиваемость говно, однако пушка лёгкая, порядка четыреста килограммов, легко перекатывается расчетом, если не ошибаюсь, противотанковые подразделения даже в обычных пехотных полках полностью механизированы. Орудия сводятся в роты по двенадцать штук в каждой. Одна рота в пехотном полку и три в противотанковом дивизионе дивизии. В моторизованных и танковых дивизиях противотанковые роты могут быть смешанными с пятидесятимиллиметровками и им подобной матчастью из европейских трофеев.

Личный состав заинтригованно загалдел:

– Влад, ну ты даёшь!.. – и так далее. Довольный вниманием коллектива сержант, видимо, засёк мою кислую мину и старательно давил самодовольную ухмылку.

– Тихо всем! С Егоровым мы еще не закончили. Продолжай, Влад…

– Точную бронепробиваемость, конечно, не помню, в пределах сорока миллиметров бронебойным снарядом, однако, кроме него, имеются и подкалиберные. Сколько эти пробивают, вообще не скажу, что-то вертится в памяти, что бронепробитие где-то на треть, может полтора раза, больше обычных, точно помню, что ими далее пятисот метров стрелять запрещено из-за высокого рассеивания.

Тут до Владислава дошло, что он сказал, что в данной ситуации могу ответить я, и сержант немного поскучнел, впрочем, тут же получив поддержку боевых друзей.

– Сорок? – включился мехвод машины Егорова, младший сержант Шевчук. – С морды не пробьет. У нас вдобавок и листы под наклоном. Разве что сильно вблизи.

Гибадуллин не в пример коллеге оказался менее оптимистичен:

– Забыл, что у нас броня алюминиевая, Саш? Немецкие таблицы точняк по стальной составлялись.