– Отличный план, товарищ лейтенант. Так и поступим. Ракеты и ракетницы в госпитале есть, пулемет тоже найдется.
– Тогда приступайте. Я выдвигаюсь к мосту.
Особист неожиданно протянул мне руку, и я с выбившим меня из колеи непоколебимого спокойствия удивлением ее пожал, секундой позже поручкавшись и с Заруцким. Бабуля расцвела улыбкой и изволила нам кивнуть.
Перед тем как спуститься вниз, я кивнул Бугаеву и зашел в первую же попавшуюся палату, безымянные особист и стиляга политрук подглядывали за нами в открытую дверь.
На металлической кровати у входа лежал красивый плечистый парень с обмотанной бинтами грудью и серым покрытым потом лицом, дергаясь в бреду под неуклюжие попытки молоденькой санитарки в белой косынке его успокоить. Я подошел к раненому и провел ладонью по его волосам.
– Выздоравливай, братишка. – И обратил свой командирский взор на подчиненного. – Понял, Бугаев, ради чего все это?
Старший сержант окинул взглядом палату и задумчиво кивнул:
– Я понял, товарищ лейтенант.
– Вот так вот. Пошли, товарищ старший сержант. Немцы нас ждать не будут.
Задумчивый Бугаев молча пошел за мной.
Делай что должно, случится чему суждено. Шло время моей шестой жизни или смерти, а я собирался просто побеждать. Хотя бы сейчас.
Но для этого мне нужно было рассмотреть свои предыдущие действия и оценить тяжесть и, главное, причины совершенных мною ошибок. Итак, рассмотрим, каких косяков я напорол на этот раз.
Начнем с расстрелянного из-за взаимной глупости и непонимания взвода ВВ-шников. Такие происшествия при любых условиях являются преступными и, что еще более важно, ложатся тяжким грузом на людскую совесть, если она, конечно, имеется.
Я посчитал себя самым умным, внаглую попытался подчинить себе постороннее подразделение, вполне обоснованно получил встречное требование опытного человека, собаку съевшего на работе со всякими подозрительными личностями, предъявить документы, повел себя неправильно и был сочтен германским диверсантом, что получило неожиданное продолжение в виде геройской стрельбы «по танкам врага» с вполне предсказуемым и никому не нужным итогом. И виноват бы в этом один я, и больше никто. Младший лейтенант действовал как раз правильно, до конца выполнив свой долг. Как он его понимал.
А вот с передовым немецким мотоциклетным взводом все прошло как по маслу. Как мой друг герр лейтенант ни осторожничал, ничего ему не помогло, я построил ситуацию таким образом, что после выхода из рощи для захвата моста шансов на выживание у немцев не было. Как только немецкий командир принял решение о его самостоятельном захвате, судьба подразделения была предрешена.
Да, действительно, я пережил пару неприятных минут, когда противник выдвинул разведывательную группу и отправил людей за насыпь, но выгода моей позиции, наличие боевых машин и правильный замысел боя позволили все немецкие действия легко парировать. А вот дальше все стало плохо.
Я расслабился и, по сути, попытался свои действия бездумно повторить, непонятно почему рассчитывая, что фрицев ни трупы на лугу не насторожат, ни вполне резонное предположение, что данный узел коммуникаций могут прикрывать помимо явно виденных укреплений у моста еще и пара замаскированных дотов[38] «Линии Сталина». Да, безусловно, предположение, что немцы рискнут на атаку в лоб под прикрытием противотанковых орудий, что позволит их моим орудиям переработать, частично оправдалось, но не более того. Чем больше прошло времени после стычки с немецким разведвзводом, тем вероятнее был удачный обход, чего я не предусмотрел. Я в очередной раз понадеялся на мощь тепловизоров, которыми вел наблюдение по сторонам, и вполне справедливо был наказан за это.
Фрицы, похоже, переправились за рощей Дубовой и, прикрываясь ею, зашли ко мне в тыл, в лесу случайно наткнулись на неприкрытую пехотой БМД, закидали ее гранатами и ударили взводу в спину, одновременно с начавшейся атакой с фронта.
Наступающие с фронта немцы плотным и неожиданно эффективным пулеметным огнем задавили моих неокопанных стрелков, загнав их на обратный скат, а подразделение в моем тылу, несмотря на понесенные от огня боевых машин потери, выдвинуло под насыпь штурмовую группу с пулеметами и ПТР. Штурмовая группа, прикрываясь насыпью, незамеченной выдвинулась под высоту и неожиданным кинжальным огнем во фланг решила исход боя.
Помимо очередного неудачного расчета на мощь тепловизоров и немецкий идиотизм были еще проблемы.
Что понаделал глупостей – это понятно, теперь прикинем, что мне можно будет сделать в следующем раунде. Замысел на работу от скрытности с устройством огневой засады полностью оправдался, в новой жизни его следовало бы повторить.
По подходу основных сил противника, что обнаружат перед собой расстрелянных мотоциклистов и неизбежно попытаются охватить взвод с фланга, от меня требуется принять меры по нейтрализации этого обходного маневра, причем не факт, что осуществленного только с одной стороны, и уничтожить наступающих – желательно полностью. Силы врага я оценил как усиленную моторизованную роту.
В случае захвата отправленных в обход подразделений противника врасплох, допустим при переправе, замысел командира немецкого передового отряда – работать на обходах и охватах – обращался бы против него. Я получал возможность уничтожать немцев по частям.
Свои действия требовалось как можно тщательнее обдумать, умирать мне уже изрядно надоело. Особые сожаления в данном контексте у меня с ходу же вызывало отсутствие как у моих наводчиков, так и у меня самого полноценной подготовки для стрельбы с закрытых огневых позиций, а у самих машин – того же бокового уровня.
В нашей ситуации невидимая артиллерия, обрушивающая на противника вал огня, будучи неуязвимой от ответного, была бы просто неоценимой и серьезно облегчала бы стоящие перед взводом задачи. Для обеспечения таких возможностей и растянуть две трети моих бойцов по наблюдательным пунктам было бы не жалко, бой пехоты в этой ситуации практически исключался, переходя в бесконтактное избиение в «american style». Я бы разносил засеченных наблюдательными постами немцев через считанные секунды после их обнаружения.
Однако, так как спутниковая группировка ГЛОНАСС осталась в моем времени и свое место машина отслеживать перестала, да и заложить в баллистический вычислитель координаты ориентира стало проблемным, реализованные конструкторами возможности стрельбы с ЗОП ушли в прошлое.
Да, лихорадочно припоминая знания, полученные в училище, можно было бы попытаться что-то придумать с привязкой к разрывам, но на это у меня не было времени. Немецкая разведка уже в данный момент выходила к мосту, если не рассматривала его в свои бинокли.
Митинг с подчиненными с разъяснением своей позиции по легализации в прошлом в этот раз прошел еще на большее ура, чем предыдущие, в разговор мягко вклинился Бугаев и, потрясая пудовыми кулаками, мгновенно завладел вниманием коллектива, не забыв упомянуть помимо раненых в госпитале сочных колхозниц из Коровино, «на дойки которых, сразу забыв свою костлявую подружку, таращил глаза сержант Егоров». Свое отделение он, видимо, успел обработать по пути, сержанта в его речи настолько единодушно поддержали бойцы, что наша сходка стала сильно напоминать заседание Государственной Думы с речью председателя партии «Единая Россия» Дмитрия Анатольевича Медведева во славу мудрой государственной политике Владимира Владимировича Путина. С единогласной поддержкой речи фракцией данной партии, хотя, впрочем, в данном варианте обошлось без долгих продолжительных аплодисментов.
Учитывая высоту нашего берега и предусмотренные мною меры предосторожности, остановить активного немецкого лейтенанта-мотоциклиста от попытки захвата моста могло только мельтешение бойцов на гребне, поэтому я повторил предыдущий маневр со скрытно выставленными наблюдателями и заставил остальных бойцов рыть окопы на обратном скате, отсутствие которых так дорого обошлось взводу в моей предыдущей жизни.
Выставление наблюдательного поста в роще Дубовой было очень привлекательно касательно обнаружения обхода с левого фланга, но на данном этапе скрытность была гораздо более важна, отправлять за железку машину было совсем не вариантом.
Впрочем, чуть поразмыслив, мнение, что на данном этапе можно ограничиться наблюдением с машин, я изменил, и невезучий ефрейтор Ханин стал старшим парного дозора, отправленного в рощу – выдвинуться по лесу вдоль опушки пешим порядком, с задачей занять там позицию с хорошим обзором закрытых от наблюдения с опорного пункта участков местности, по возможности где-то повыше.
Наблюдая за его выдвижением и понимая, что не имею возможности накрыть обнаруженного с НП противника огнем боевых машин с закрытых огневых позиций, я почувствовал, как тоска вновь посетила меня. Будь у меня такие возможности, избиение противника, особенно застигнутого при переправе, с учетом скорострельности наших боевых машин обещало быть полностью безнаказанным. Игрой в одни ворота как она есть, враг бы меня даже не видел.
Справа я прикрылся наблюдением с опорного пункта, выставленным Петренко на дереве по опушке, и наблюдательным постом предков на высоте 43,1, присутствие и связь с которым я собирался установить позднее, после того как нейтрализую немецкую попытку захватить мост с ходу и отпадет необходимость в избыточной скрытности.
Что интересно, размышляя о своих действиях в ожидании, когда немецкий лейтенант выведет своих людей из леса навстречу смерти, я в очередной раз пришел к выводу, что будь я не Сурововым, а Суворовым, все мои действия на послезнании можно было бы делать сразу, просто внимательно рассмотрев карту и оглядев местность с высотки 44,8. По уму, наличие наблюдательного поста на левом фланге – это железная необходимость, а удобного для этого места ближе рощи Дубовой просто нет. Впрочем, Ханина немцы могли по лесу обойти и там, однако вероятность этого я счел довольно низкой, слишком большой и неудобный по маршруту крюк требовался бы для обхода, который был бы приемлем лишь в случае знания о наличии в роще наблюдателей.
В итоге, выставленные мной на гребне наблюдатели немцами обнаружены не были, и немецкий лейтенант повторил смертельную ошибку из предыдущего варианта своей жизни – он рискнул захватить невзорванный железнодорожный мост самостоятельно. Похоже, как и некий другой лейтенант, тоже грезил о Железном Кресте из рук человека, имя которого нельзя называть вслух.
Выдвижение немецкой разведки, как я теперь знал, прикрытой стрелками и пулеметами из Огурца, оставило меня равнодушным. При соблюдении моими бойцами требований боевого приказа это были трупы, которые просто не знали об этом. В отличие от людей из отправленного в разведку отделения, у немцев, которых я планировал расстрелять на открытом пространстве, были хоть какие-то шансы выжить. У разведчиков, занявших окопы мостоохраны, их не было. Под пушками и пулеметами они не могли рассчитывать их даже покинуть.
Гибель немецкого мотоциклетного взвода повторилась до мелочей, разве что подпустил я основные силы немцев на двести метров к реке, отправив БМД Юнусова за железку одновременно с командой остальным выдвинуться на гребень. В этот раз неприятных секунд при расстреле нам не сумели создать даже пулеметчики у моста. Немецкий расчет был расстрелян «Кордом» сразу по его появлению.
В этот раз странная идея, что целый взвод трупов, валяющихся среди воронок от 100-миллиметровых орудий на насыпи и вокруг нее, никого не то что наведет на мысли о вооружении противостоящего противника, но и даже не насторожит, меня не осеняла. Да и о том, что расстрел могли наблюдать вживую, допустим, оставленные для охраны техники стрелки, я тоже подумал. Поэтому отделение Бугаева отправилось копать окопы на высоту 41,2, что позволяло растянуть опорный пункт и тем самым избежать излишней скученности в случае применения немцами полковой и дивизионной артиллерии, а я сам с двумя бойцами под прикрытием орудий двух БМД прогулялся по мосту на другой берег.
Честно сказать, желание глянуть мертвым врагам в лицо после стольких смертей и такого времени одолевало меня даже больше, чем моих подчиненных. Да и желание добыть документы, а то и пленного, и наконец разузнать, с кем я имею дело и каких сил мне у моста следует ожидать, играло свою роль. Возможный обстрел моей группы из рощи, прежде чем его заткнут пушки боевых машин, был сочтен малозначимым.
Результаты обстрела из «Бахчи» по реальным целям вблизи действительно впечатляли. Стомиллиметровые снаряды на такой ничтожной дистанции ложились прямо в траншею, выкашивая попавших под них немцев осколками и срывая с них обмундирование взрывной волной. Двух пулеметчиков у моста пули «Корда» разорвали практически на куски, оставшихся порешили 30-миллиметровые осколочные снаряды, снесшие местами целые метры бруствера основательно оборудованных сталинскими ВВ-шниками окопов.
Хорошо наблюдаемые с высоты горбы дзотов удостоились отдельного внимания, все огневые сооружения снарядами были полностью разрушены. Глянув поближе на остатки перекрытия одного из них, я этому не удивился. Два наката из связанных катаной шестимиллиметровой проволокой 15–18 сантиметров бревен с шапкой земли поверх защитить могли разве что от минометной мины. Да и от неё – далеко не всякой.
Пленных в окопах не нашлось, хотя двое из немцев пытались перевязаться. Истекший в ячейке кровью командир отделения – унтер-офицер с его окантовкой алюминиевым галуном по забрызганным кровью из пробитого горла погонам – даже дожил до нашего прихода, скончавшись при попытке довести до конца его перевязку.
Окопы мостоохраны артогнём были зачищены так основательно, что с оставшихся там трупов удалось снять только три пригодные солдатские книжки и как дополнение к ним парочку овальных алюминиевых солдатских жетонов с их пунктирной прорезью посередине, шифром части и, как я понял, личным номером бойцов на половинках.
Радость почувствовавшего себя гением войсковой разведки лейтенанта, решившего проверить данные зольдбухов данными жетонов, бесследно испарилась сразу же, как их удалось рассмотреть поближе. Шифры войсковых частей на жетонах и на первых страницах зольдбухов не совпадали. Вообще. Три книжки и два жетона не дали ни одной совпадающей пары даже у разных военнослужащих. Чувство превосходства представителя армии XXI века, догадавшейся перейти к безликой буквенно-цифровой кодировке, испарилось неизвестно куда.
Без знания системы занесения данных в жетоны и личные документы военнослужащих шифры частей только запутывали дело. Как в этой связи было понять 5./Inf. Reg. 50, 5./J. R. 50, 1./Krsch. Btl. 53, 1./Kradschütz. E. Btl. 3 и 2./Inf. Ers. Btl. 50, с ходу ясности не было ни на грамм. Расслабиться удалось только после того, как я догадался полистать солдатские книжки и изучить содержащуюся там информацию. Созревшее уже решение отправить бойцов ковыряться в растерзанных трупах можно было отставить.
Насколько можно было сделать вывод из вписанных туда данных, расстрелянные мотоциклисты были подразделением 1./Krsch. Btl. 53 – первой роты 53-го мотоциклетного батальона вермахта. Последнее не внушало мне ни малейшего оптимизма, поскольку, если исходить из имеющихся исторических знаний, против нас действовала если не танковая, то моторизованная дивизия вермахта точно. Наличие в немецких пехотных дивизиях мотоциклетных батальонов меня бы откровенно сказать очень удивило.
Бойцы, что, кривя морды, обшманывали более-менее целых мертвецов, кроме смертных жетонов и солдатских книжек разжились парой парабеллумов и где-то затрофеенным немцами пистолетом «ТТ» в коричневой кожаной кобуре со шлевками. Те, кому исправных пистолетов не досталось, прибарахлились пулеметом, счастье обладания которым я немедленно испортил распоряжением собрать патронные коробки и обматывающие некоторых убитых ленты, найти на трупах комплект ЗИП пулемета и не забыть валяющийся на дне траншеи футляр с запасными стволами к нему. Детская радость обладания знакомой по фильмам игрушкой скрылась за грозовыми тучами хмурых физиономий в считанные секунды.
Сам я положил глаз и наложил лапу на МР-40 умершего от ран унтер-офицера, хотя два поврежденных в подсумках осколками магазина и пришлось выкинуть.
Попытка бойцов продолжить мародерку в направлении лежащих на путях и под насыпью в 150 метрах от нас трупов была своевременно пресечена, и я скомандовал возвращаться на правый берег. Затянуть время грабежа и бежать на наш берег по мосту под пулями мне вот совершенно не улыбалось.
Последнее, что я сделал перед уходом, это собрал ненужные мне жетоны и солдатские книжки в немецкую каску и бросил ее в ячейку к умершему от ран унтеру. В свете разбирательств с НКВД при легализации наводить следователей на ненужные мысли совсем не стоило, а продолжать войну с трупами было бы несколько стыдным.
По итогам выхода номер противостоящей нам части мне ничего не дал, номер дивизии, даже знай я его, не дал бы, по сути, тоже, а вот изучение самих мертвецов наводило на неприятные мысли. Средний возраст осмотренных убитых составлял около 25 лет (никого возрастом старше тридцати я не увидел), все они были неплохо развиты физически и имели средний рост более 170 сантиметров. Печать интеллигентности на лицах понятие субъективное – особенно если лица мёртвые, однако, коли судить по мозолям на руках, расстреляли мы если не самый что ни на есть германский пролетариат, то сочувствующее ему и угнетаемое капиталистами крестьянство.
Впечатляющая основательность в действиях противника, в данном случае получала хорошее объяснение. Нам противостоял контингент из невыбитой еще в войне немецкой кадровой армии, разбавленной призванными из запаса серьезными взрослыми мужиками, в достаточной мере выпустившими из голов свистевший там когда-то юношеский ветер. С дополнительными осложнениями в виде хрестоматийного германского менталитета. Ничем хорошим для меня это не пахло даже без присутствия бронеобъектов противника, откровенно сказать, немцы пока и наличными силами прекрасно справлялись.
Настоящее немецкое качество, мать его так, все что делаем – мы делаем хорошо. Включая бешеную агрессивность в лесном бою накоротке с карабинами наперевес против вооруженного автоматическим оружием противника, раз уж герр лейтенант такой приказ отдал.
Однако противника на войне не выбирают. Теперь мне нужно разобраться с основными силами вышедшего к мосту врага.
К моменту обнаружения германцев в рощах перед нами взвод располагался следующим образом.
На левом фланге, в листве высокого дуба рощи Дубовой засел дозор ефрейтора Ханина, которому я назначил позывной «Топор Тринадцать», по его докладу имевший достаточно хороший обзор скрытого лесом «мёртвого пространства» на нашем берегу, реки и её левого берега за излучиной.
В районе высоты 40,9 на опушке леса за железной дорогой замаскировалось отделение сержанта Егорова, имевшее задачей уничтожить противника, атакующего за насыпью, и прикрыть взвод от возможного обхода слева. Глухая оборона на данном направлении не планировалась, окопы бойцы не рыли, инженерное обеспечение позиции свелось к маскировке БМД.
Машины взвода материального обеспечения встали в лесу с другой стороны железнодорожных путей, за болотцем у переезда. Отводить машины, коли это понадобится, по дороге на Борисово было наиболее оптимальным.
Высоту 44,8 обороняли парашютно-десантное отделение младшего сержанта Севастьянова и ГПО. БТР-Д гранатометчиков и БМД-4М стрелков находились в готовности к выдвижению наверх на заднем скате высоты, где экипажи при помощи больших саперных лопат из комплектации машин среди вырытых ранее стрелковых ячеек оборудовали окопы.
Стрелковые окопчики наверху для обеспечения возможности свободного маневрирования подразделений (на рытье хода сообщения на обратный скат у меня категорически не хватало времени) бойцы рыли в линию по топографическому гребню высоты, с расположением моего КНП и окопа АГС-17 посредине позиции. К моменту обнаружения немцев всеми бойцами и мной лично были вырыты одиночные стрелковые ячейки для стрельбы стоя; работы по связке ячеек между собой в парные окопы в полном объеме закончены не были, к устройству ходов сообщения приступить не успели вообще. АГС-ники, выкопав и оборудовав свой окоп как по наставлению, установили гранатомет и молча помогли мне управиться с КНП.
Примерно так же дела обстояли у Бугаева на высоте 41,2, за правым плечом которого на высоте 43,1 госпиталь таки разместил свой наблюдательный пост из десятка бойцов, видимо, в основном из выздоравливающих раненых, с полевым телефоном, самозарядными винтовками и ручным пулеметом, привезенными госпитальным особистом и хипстером политруком на раздолбанной полуторке.
Представители сталинского политаппарата и карательных органов, высадив бойцов на отметке 43,1, не преминули проехать к мосту, чтобы разузнать о причинах стрельбы и как идут дела, посмотреть в бинокль на трупы в мышиных мундирах, практически с детским восторгом повертеть в руках трофейный MG.34 и погладить броню моих алюминиевых танков, когда я этих туристов выгнал с вершины, борясь с желанием расколотить им физиономии.
В госпитале все обстояло нормально. Связавшееся со штабом армии руководство получило подтверждение продвижения немцев в нашем направлении и наличия между ними и госпиталем только отходящих подразделений Красной Армии, местонахождение и силы которых в штарме, впрочем, представляли достаточно приблизительно. Четвертая танковая группа, разгромив соединения 11-й армии при очередной попытке её задержать, рвалась к Лужскому рубежу.
Эшелон для вывоза госпиталя ожидался не ранее восемнадцати-девятнадцати часов. Лейтенант Суровов лично от начальника автобронетанковых войск армии получил приказ стоять насмерть, но немцев к госпиталю не пропустить.
Конечно, страна прикажет быть героем, героем станет вмиг любой, однако тут я не выдержал:
– А о платформах для моей техники он побеспокоился? Вы довели до него, что техника совершенно секретная?
Моднявый политрук закивал так, что я испугался: вдруг у него отвалится голова.
– Товарищ полковник сказал, что не имеет информации о такой роте, но если мы подтверждаем, что техника незнакомая, – побеспокоится лично.
Дела, куда ни глянь, шли отлично. Условия для будущей легализации складывались превосходно, мы безнаказанно порешили немецкий разведотряд, оставалось только так же разобраться с остальными подошедшими к мосту фрицами и не оставить им никаких вызывающих излишние вопросы артефактов. Я уже чувствовал, что могу это сделать.
Подошедшие к мосту немцы обоснованно осторожничали. Я, особо не скрываясь, наблюдал за ними в бинокль. Немецкий командир вывел довольно много людей к опушке Огурца; то здесь, то там мелькали фрицы, пренебрегавшие маскировкой. Бороться с искушением вывести наверх БМД и, используя тепловизионные каналы прицелов, расстрелять фашистов на исходных позициях было довольно сложно, от ожидания у меня играли нервы и нарастало чувство совершаемой ошибки. Тем не менее, первоначальные резоны выманить на луг и уничтожить наступающего противника на открытом пространстве я оценил более весомыми.
Мне нужно было дождаться атаки или удержать фрицев в лесу до темноты; решись они на активные действия ночью, мое превосходство станет реально вопиющим. Если в данном варианте развития событий немцы опять решатся на обход, что было вполне реальным, ибо лезть вперед, не зная ничего о противнике, уже полностью уничтожившем передовой взвод, как минимум крайне неосторожно, я планировал бить противника по частям. По донесению Ханина – взять БМД и, выдвинувшись в район Дубовой, застигнуть отправленное в обход немецкое подразделение на переправе и там его полностью уничтожить.
По моим временны́м расчетам, даже пойми немецкий командир, что к чему, еще при выдвижении боевых машин, у него не хватит времени удачно атаковать и в районе моста закрепиться. Снимать с высот свои ПДО и гранатометчиков я не собирался, отделения Егорова за железкой для добивания отдельных немецких стрелков на переправе было вполне достаточно.
Собственно выход немецких подразделений из рощи под грохот пушек, расстреливающих фашистов на переправе, был бы для меня самым идеальным вариантом немецких действий. После расстрела фрицев в воде машины возвратились бы как раз вовремя, чтобы вышедшая на приречный луг гитлеровская пехота не могла ни вперед пройти, ни назад вернуться, но только умножить количество трупов перед мостом.
Вариант – отправить на зачистку обходящих взвод фашистов одно егоровское отделение – по размышлению был мной отброшен. Предыдущие смерти хорошо лечили от самонадеянности. Немецкая пехота имела если не высокоэффективные, то вполне приемлемые для поражения легкобронированной техники противотанковые средства, местонахождение и количество которых ни я, ни сержант Егоров не знали и знать не могли, соответственно отправка одинокой БМД имела риск ее внезапной и глупой потери с полным или частичным срывом планов моих дальнейших действий.
По мере того как шло время, чувство тревоги и неуверенности в себе все продолжало и продолжало нарастать. Как командиру, пытающемуся удержать под контролем оперативную обстановку, мне стала более понятна фраза: «Если ты пребываешь в бездействии, то совсем не факт, что в бездействии пребывает противник», с дополнительным тремором от мыслей, что я чего-то в действиях этого самого противника не предусмотрел.
От нервов хорошо помогал физический труд. Периодически прерываясь на наблюдение за обстановкой, я с гранатометчиками соединил наши окопы ходом сообщения, после чего они вывели зигзагом еще один на обратный скат. Стрелки Севастьянова тем временем связали окопчики общей траншеей сначала между своими ячейками, а потом и с окопом гранатометчиков. Оборонявшие высоту бойцы получили возможность достаточно безопасно маневрировать в пределах позиции, ходов сообщения полуметровой глубины с учетом высоты бруствера для этого было вполне достаточно. Личный состав бугаевского отделения, включая самого старшего сержанта, активно занимался тем же самым, периодически попыхивая злобой на предков, на их глазах, устремленных в оптические приборы, вяло ковырявших лопатами на высоте 43,1, не брезгуя многочисленными перекурами.
Сигнал о появлении противника за рощей Дубовой оказался подобен манне небесной, командир отправленного немцами в обход подразделения, как я и ожидал, поленился давать слишком большой крюк. Дальше оставалось подождать, пока немцы затеют переправу, и стереть их в порошок.
Если, понятно, по «закону бутерброда» тут что-то не пойдет не так.
Дождавшись фразы Ханина касательно обнаружения основных сил немецкой обходной группы, повторившей номер с высылкой вперед передового отделения: «Вышли на берег и приступают к переправе, Топор Десять!» – я обрадовался, воспарил, передав командование на высоте – Севастьянову и всей спешенной группой – Бугаеву, пулей пролетел по ходу сообщения к моим БМД. Бронегруппой взвода в данном случае я решил руководить лично.
Замкомвзвода остался оборонять мост и брод личным составом двух спешенных парашютно-десантных отделений и полным пулеметно-гранатометным. Усиливать шесть пушек БМД крупнокалиберным пулеметом бронетранспортера в моей ситуации было, как минимум, нерационально, поэтому БТР-Д остался на месте – поддерживать огнем своего «Корда» спешившиеся отделения.
Чувство совершенной мною ошибки вернулось ко мне на переезде через железнодорожную насыпь, когда несколькими секундами позже ее преодоления из-за реки взлетели три красные ракеты и несколькими секундами позже – две белые. Я обмер. Противник, как оказалось, тоже не брезговал наблюдением.
Но коней на переправе не меняют, следование не лучшему плану обычно лучше беспорядочного шарахания, поэтому после секундного колебания я рыкнул мехводу Гибатуллину по ТПУ:
– Ходу, Денис, ходу, пока фрицы с переправы не свинтили!
Секундой позже продублировал приказ остальным двум БМД бронегруппы. Как я посчитал, жизнь или смерть немцев на переправе теперь зависела исключительно от скорости реакции сторон. Переправиться назад и укрыться в лесу они явно не успевали. А те, кто успевал, должны были вполне просматриваться моими тепловизорами. Ума сразу припустить в глубь леса в немецкой ситуации ни у кого не хватит.
В этой связи первоочередной целью боевых машин по подходу к месту переправы назначались немцы на левом берегу, после их уничтожения приходил черед успевших переправиться. На приречном лугу, в нескольких сотнях метрах от хорошо просматриваемой почти лишенной подлеска дубовой рощи деваться им было некуда.
В принципе так это и оказалось, но, к сожалению, опять не в полностью предусмотренном мною ключе.
Мелькавшие по опушке леса на другом берегу тепловые пятна с ходу получили порцию 100– и 30-миллиметровых снарядов, щедро разбавленных пулеметным огнем, и буквально в пару минут превратились в трупы либо исчезли с экранов наших прицелов, и я радостно скомандовал:
– Хватит с них, кончаем фрицев на нашем берегу!
Бой опять складывался удачно.
Поделиться книгой: