– Я вас понял, – кивнул Рузвельт. – С завтрашнего дня, Честер, вы будете командовать всеми военно-морскими силами Америки. Но вы обязаны… Слышите? Вы обязаны остановить этот проклятый Альянс. И если вы это сделаете, то, клянусь, когда придет время, вы займете мое место.

Откровенно говоря, неизвестно еще, как повернулось бы дело. Колесников, даже пользовавшийся опытом и знаниями Лютьенса, все же оставался удачливым выскочкой. Нимиц, как ни крути, был одним из лучших профессионалов этой эпохи. Глядишь, и придумал бы что-нибудь, сумел нейтрализовать численный перевес Альянса, разбить его по частям, перерезать коммуникации… Мало ли – а вдруг?

Но случилось то, что случилось. Американцы еще не привыкли жить войной, им непонятна была идиома «Когда нужно сделать? Вчера». И в результате Нимиц просто не успел подготовиться. В отличие от него, Колесников никогда не тянул без нужды, и промежуток времени между принятием решения и воплощением его в жизнь был минимальным. Адмирал Нимиц еще только принимал дела, а флот Альянса уже пришел в движение, и останавливать эту стальную лавину приходилось на сплошном экспромте.

– Это что такое? – офицер с классической русской фамилией Петров и единственным кубиком младшего лейтенанта в петлице оторвался от бинокля и посмотрел на него так, словно ждал ответа. Увы, великолепная оптика (Карл Цейс – это вам не шутки) хранила молчание. Тогда Петров повернулся и повторил вопрос, на сей раз адресуя его лейтенанту Борману (однофамилец, ни с какой стороны не родственник), занимавшемуся тем же самым, чем его русский коллега. Немец повернулся и нехотя ответил:

– М3, средний танк. Не знаю, модификация «Ли» или «Грант», но, думаю, это неважно…

– Я сам знаю, что неважно, – буркнул Петров. – Мне интересно, откуда это барахло здесь взялось, да еще в таком количестве.

Немец промолчал, поскольку, во-первых, не знал ответа, а во-вторых, вопрос был явно риторическим. Куда важнее было решить, что же им теперь делать. С одной стороны, приказ-то никто не отменял. С другой же, и на американские танки нарваться здесь не планировали совершенно.

Их вообще послали сюда, чтобы нейтрализовать аэродром. Вот-вот начнется большое наступление, с территории бывшей Канады сюда хлынут сотни танков при поддержке пехотных дивизий, и совершенно незачем, чтобы американская авиация обгадила всю малину. Самолетов у янки много, все не собьешь, а от ударов с воздуха танки беззащитны. Именно поэтому к известным аэродромам противника заранее выдвигались маневренные танковые группы. Шли по ночам, днем маскируя технику и пережидая светлое время суток. И вот они успешно добрались – а здесь американцы. И прежде, чем стать самым эффективным, по словам товарища Рокоссовского, средством ПВО, сиречь танком поперек взлетно-посадочной полосы, им предстояло решить вопрос с внезапно многочисленным противником. А главное, времени нет совершенно!

Петров быстро прикинул. У американцев два десятка танков, но пехоты почти нет. Так, человек с полсотни, включая охрану аэродрома. И сам аэродром, на котором с удобствами расположились аж полсотни самолетов. У него (а он, хотя немец был старше по званию, как командир танкового взвода командовал операцией) четыре Т-34М. Было пять, но один вчера сдох. Карданный вал в глотку тому инженеру, который разрабатывал воздушные фильтры! Паршиво. А ведь для него это, вдобавок, первый бой. Офицеров катастрофически не хватало, а потому их всех выпустили ускоренно, дали звания младших лейтенантов и поставили командирами танков. Только его, непонятно за какие заслуги, еще и командиром взвода. Честь, конечно, но и спросят с него, и всем будет плевать, что он ничем не лучше остальных.

Лейтенант с завистью посмотрел на немца. В отличие от него, Курт Борман успел повоевать, участвовал в боях за Францию, воевал в Британии под командованием самого Роммеля. Наверное, поэтому и спокойный такой – не впервой, явно. С ним усиленный взвод солдат, половина с автоматами. Борман как-то признался, что автоматов у него куда больше, чем положено по штату, но сейчас шло активное насыщение армии автоматическим оружием, поэтому ничего удивительного. Еще четыре пулемета и пятидесятимиллиметровый миномет. А кроме того – фаустпатроны, эта новинка пошла «на ура». Правда, немного, всего штук десять, но тоже неплохо. Итак, четыре танка, семьдесят два солдата, прибывшие на трех трофейных грузовиках – и все!

Он еще раз посмотрел на американские танки. Барахло, конечно, жуткое – высокий корпус, похожий на гроб, по которому с размаху вмазали кувалдой. Сверху несерьезная на вид башенка, этакий косо слепленный пирожок с тонким хоботком тридцатисемимиллиметровой пушечки. Ну и из спонсона справа нелепо торчит ствол трехдюймовки, похожий… хм-м… на мужской половой орган. Лейтенант прокрутил в голове то, что им рассказывали про эти танки. Формальные характеристики, конечно, выглядят очень неплохими, но по факту все равно ерунда. Особенно по сравнению с их машинами.

Помимо воли вспомнилось, как он в первый раз вживую увидел свой танк. Машина отличалась от изображений, да и от тех танков, на которых их учили. И от Т-26, которые использовали для обучения мехводов, и от БТ разных модификаций, и даже от обычных Т-34. Башня увеличенного размера смещена назад, люк мехвода вынесен на крышу корпуса, убран курсовой пулемет, а сам танк выглядит крупнее, хотя, опять же, по формальным характеристикам, остался в тех же размерах, что и у прежних модификаций.

Не зря дед Петрова, приходской священник, любил повторять, что дьявол кроется в деталях. Здесь – именно детали. Развернули дизель поперек, вместо подвески Кристи поставили более компактную торсионную. Вот и поменялась разом вся компоновка, а танк изнутри стал куда просторнее. По слухам, скоро вместо трехдюймовки (кстати, немецкой, хотя и расточенной под советские снаряды) будут ставить новое орудие, калибром аж восемьдесят пять миллиметров. Но и без того танк хорош, и лобовая броня целых девяносто миллиметров.

Мысль о броне оказалась весьма своевременной. Махнув рукой Борману, он осторожно спустился в овраг, плюхнулся задом на сухую, жесткую траву:

– Ну что, Курт, задали нам задачку.

– Это точно, – немец говорил по-русски чуть замедленно и с жутковатым акцентом, но в целом понятно. У них вообще в последнее время стало положено учить русский. Приказ такой вышел, а немцы приказы выполнять умеют. В СССР вон тоже приказали учить немецкий – и что? Большинство отнеслось к нему абсолютно формально. А у немцев, как рассказывал Борман, за знание приплачивают хорошие деньги. Впрочем, похоже, командование нашло выход – стало составлять группы смешанные, как вон у них. Дело пошло веселее, хотя и ненамного.

– Приказ никто не отменит. Придется драться.

– Придется, – меланхолично кивнул немец. – Но их слишком много.

– Зато они нас не ждут. Я посмотрел, караульную службу тащат так, словно войны нет вовсе. Наш старшина бы за такое…

Тут Петров не сдержался и скопировал дословно одну из фраз, которую старшина регулярно выдавал для максимально доходчивого объяснения нерадивым курсантам, что с ними сейчас будет. Специально записал как-то, а потом поразился – в десяти строчках не было ни одного матерного слова, но все вместе они звучали до безобразия неприлично. Курт вряд ли понял больше половины, но все равно уважительно кивнул:

– Что предлагаешь?

Петров объяснил. Борман в международном жесте покрутил пальцем у виска. Ну а потом они принялись утрясать детали.

Танковая колонна, расположившаяся возле аэродрома, попала сюда волею случая и неизбежного армейского бардака. Кто-то кому-то отдал приказ. Какой-то штабной сержант, больше увлеченный фигуркой симпатичной девушки, бегающей туда-сюда с бумагами, перепутал два слова. Командир части к приказу отнесся совершенно некритично и в точности его исполнил… Ну, его-то можно понять, приказы не обсуждаются. И в результате вместо того, чтобы отправиться к канадской границе, где вот-вот ожидалось вторжение Альянса, двадцать «Грантов» прикатили сюда – и встали, поскольку топлива у них больше не было. Командир танковой колонны по рации получил совершенно незаслуженный втык, после чего высокое начальство принялось решать, что делать. Неспешно решать – над ними– то не капало. Ну а танкисты, пользуясь паузой, занялись мелким ремонтом, поскольку трехсотмильный перегон танкам, вообще-то, противопоказан.

Откровенно говоря, самым простым выходом в подобной ситуации было бы позаимствовать горючего у летунов. Конечно, авиационный бензин лучше того, которым заправляют танки, но лучше – не хуже, съедят и добавки попросят. Однако танки проходят по одному ведомству, самолеты – по другому, и неизбежная в таких случаях бюрократия грозила растянуться на месяцы. И в результате на помощь танкистам отправились заправщики, которые ожидались через несколько часов. Приди они чуть раньше, танки бы заправились, убрались – и не было бы кучи трупов и моря крови, но история не знает сослагательного наклонения.

Четыре выскочивших на холм танка американцы встретили с ленивым любопытством, а часовые даже не попытались поднять тревогу. Впрочем, их и не было уже, этих часовых – немцы сработали качественно, у них вообще была исключительно хорошо обученная пехота. Так что лежали часовые под кустиками и тихонько готовились разлагаться. А американцы так ничего и не поняли до того самого момента, когда русские танки открыли огонь.

Четыре танка против двадцати – это, конечно, немного. Но четыре готовых к бою танка против двадцати просто стоящих, с загорающими экипажами – это уже совсем другой коленкор. С трехсот метров, стоя на господствующей высоте, промахнуться можно, но сложно. А главное, одновременно с танками ударила пехота. Фаустпатрон – не снаряд, но если дать залп в упор… В общем, десять солдат, вооруженных фаустпатронами, сожгли шесть американских танков. А первый выстрел американцы сделали как раз в тот момент, когда танков у них осталось ровно четыре штуки. Четыре на четыре… Потом три на четыре, два на четыре, ноль… На этом – все, уцелевшие американские танкисты убегали прочь, и их даже не пытались преследовать – надо было поддержать штурмующую аэродром пехоту.

Более-менее серьезное сопротивление диверсанты встретили именно там. С вышек ударили пулеметы, и браунинги пятидесятого калибра[2] заставили пехоту залечь. Но как раз к этому моменту подоспели танки, просто опрокинувшие вышки и втоптавшие их в грязь вместе с пулеметчиками. Чего-то более серьезного у американцев не нашлось. Правда, откуда-то они откопали пару базук. Это новейшее оружие, которого не хватало даже частям, насмерть режущимся с японцами на Тихом океане, оказалось здесь и было применено против советских танков, но, как выяснилось, толстую наклонную лобовую броню шестидесятимиллиметровые гранаты проломить не могли. Оставили глубокие воронки на толстых стальных листах, словно маленькие вулканические кратеры, но и только. Гранатометчиков положили в считанные секунды, после чего атака продолжилась, и организованного сопротивления американцы больше не оказывали.

Откровенно говоря, можно было бы вот прямо сейчас расстрелять склады ГСМ, но Петров хорошо помнил приказ сохранять по возможности инфраструктуру аэродрома в целости. Поэтому он загнал пару танков на взлетно-посадочную полосу. Вот теперь можно было и проверить, насколько прав или не прав Рокоссовский (хотя немцы и утверждали, что насчет танков на полосе в первый раз сказал кто-то из их то ли генералов, то ли даже адмиралов, но Петров им не верил – ну не может немчура так чувствовать слово). И, надо сказать, случай представился очень быстро.

Пара самолетов, солидных, куда более крупных, чем И-16, и больших даже, чем новейшие Яки, попыталась взлететь, и им это почти удалось. Однако пулеметы, установленные в башнях танков, живо превратили размалеванные туши истребителей в дуршлаги, после чего танки чуть переместились – чтоб, значит, если кто еще попробует взлететь, то ему не хватило бы полосы. Впрочем, никто и не пробовал. Паника окончательно охватила американцев, и они бежали, оставив победителям грандиозные трофеи. Одних самолетов почти пятьдесят штук. А были еще автомобили, даже пара полугусеничных бронетранспортеров, которые хозяйственный Борман тут же прихватил для своих солдат. Опять же, целые склады с оружием…

Почти сразу пошел сигнал в штаб, и приказано было аэродром держать любой ценой на случай, если американцы попытаются его отбить. И они три часа сидели, готовясь отражать атаку, до тех пор, пока в воздухе не загудели моторы и прямо на аэродром не начали приземляться пузатые транспортные самолеты, высаживающие солдат, моментально организующих уже полноценную оборону объекта.

Уже позже младший лейтенант Петров узнал, что их рейд был одним из десятков подобных, направленных на захват аэродромов и обеспечение продвижения основных сил, которые могли теперь не бояться атак с воздуха. Получилось, конечно, не у всех и не везде, но и те, что справились, смогли обеспечить успех начального этапа наступления. Ну а где не смогли, пришлось бомбить и высаживать десант. Потери у десантников были жуткими, несмотря на работу штурмовиков, пикировщиков и истребителей, но дело они сделали.

За эту операцию молодой офицер получил свой первый орден, Красную Звезду, и звание лейтенанта. Два кубика в петлицах смотрелись куда представительнее одного. Чуть позже он с удивлением узнал, что ему и всем остальным участникам рейда положена крупная денежная выплата. Как оказалось, с недавнего времени солдаты, захватившие трофеи, могли рассчитывать на процент от их стоимости. Семьям же погибших выплачивали их долю в тройном размере – героизм надо поддерживать, в том числе и материально. Узнал он также, что инициатором сего полезного и приятного сердцу любого солдата новшества был командующий немецким флотом, один из тех людей, чье имя сами немцы, даже насквозь сухопутные, произносили с благоговейным придыханием. В общем, этот рейд оказался во всех смыслах удачным и дал даже небольшой толчок карьере простого деревенского парня, связавшего жизнь с армией…

Для получения максимального эффекта любое воздействие должно быть комплексным. Колесников помнил это, но также помнил и то, что всегда будет перекос в ту или иную сторону. Это нормально, поскольку всегда имеется что-то более важное, а что-то менее, идеал недостижим. И потому в войне с Великобританией, к примеру, всегда имели приоритет дела флотские. Выбьешь у островитян морскую компоненту – все, считай, победил, остальное дело техники. Сейчас же, хотя США тоже были в первую очередь морской державой и американский флот по боевым возможностям многократно превосходил сухопутные силы, окончательную точку в споре все равно предстояло ставить армии. Колесников хорошо понимал это и потому не пытался заняться перетягиванием одеяла, сконцентрировавшись на том, чтобы обеспечить Роммелю максимально комфортные условия для работы. А для этого, как ни странно, все равно требовалось обеспечить победу на море.

Американский флот даже после поражений начального этапа войны все еще представлял грозную силу. Три линкора довоенной постройки, плюс два линейных корабля, ушедшие из Панамы. Когда Колесников узнал, что их всего за два месяца успели ввести в строй, у него глаза на лоб полезли – о таких темпах работ в его времени и не слышали, да и немецкие, британские и советские верфи тоже не смогли бы повторить этот подвиг. Кроме того, американцы успели ввести в строй еще два линкора типа «Южная Дакота» (собственно головной корабль серии, которому устроенный советскими диверсантами пожар на последнем этапе строительства задержал введение в строй, и «Алабама») и два типа «Айова», а если дать им время, то имелся риск, что они построят еще парочку. Короче говоря, весело. Плюс линейный крейсер «Гуам», брат– близнец утопленной недавно «Аляски». В общем, армада, которая хоть и пряталась пока в портах, но в любой момент могла оттуда вылезти и устроить наступающим большие проблемы. И если против частей, идущих через Аляску и Канаду, американцы пока что могли выставить только собственные армейские подразделения, то атлантические коммуникации выглядели крайне уязвимыми. А главное, Колесников никак не мог понять, что там происходит с американскими авианосцами и сколько их будет – данные разведки выглядели столь противоречиво, что неясно было, чему верить.

Так или иначе, активные действия начали сразу же, не дожидаясь возвращения из ремонта «Гнейзенау». Рассудив, что противник перед ним достаточно специфический, Колесников решительно повел свои корабли на юг, создавая угрозу Нью-Йорку. Обратная сторона популизма – нельзя оставлять без прикрытия крупные города, а значит, американцы вынуждены будут драться. Для прикрытия с воздуха, помимо авианосца, в районе Галифакса развернули мощную группировку ВВС, частью переброшенную из Европы, частью состоящую из трофейных самолетов. И сейчас американцам придется драться, тем более, они теоретически могли собрать в кулак значительно большие силы, чем Альянс. Десять кораблей линии против десяти, причем теоретически американские сильнее. Редкий шанс разбить нападающих по частям. Глядя на свой личный, фюрером подаренный флаг, Колесников желчно усмехнулся: если в такой ситуации американские адмиралы проявят осторожность, им этого не простят.

Не простят, и придется американцам лезть в драку, даже если они и сообразят, что их ловят на живца. Именно так – немецко-французская эскадра играла сейчас роль наживки. Выход южной группировки Альянса планировался на сутки позже, когда американцы уже увязнут и не успеют вернуться под защиту береговых батарей. Ну а после уничтожения американского флота, какими бы ни были потери, Роммель получит возможность беспрепятственно перебрасывать из Европы подкрепления и раздавит армию США. А Нью-Йорк… Он свое получит при любых раскладах.

Однако, как это бывает, вмешалась случайность. Если конкретно, то появление адмирала Нимица, которое хваленая разведка Альянса прозевала. Недавний командующий Тихоокеанским флотом США умел быстро принимать решения и действовать в условиях жесткого цейтнота. А еще он и впрямь оказался тонким психологом, моментально сообразившим, что дело нечисто, не станет Лютьенс подставляться без дальнего прицела. И, выведя в море свой флот, он направился не на север, а на юг. А сразу после того, как немецкую эскадру удалось обнаружить, бросил против Лютьенса вместо кораблей авиацию, которой у него на берегу имелось предостаточно.

Колесникову тогда показалось, что рухнуло небо. Конечно, радары засекли появление американских самолетов издали, и «Цеппелин» успел поднять в воздух авиагруппу. Это задержало первую волну американских самолетов, однако остановить не смогло. В налете принимало участие, в общей сложности, почти четыреста машин, и прежде чем успели подтянуться силы прикрытия с Галифакса, немцам пришлось пережить немало неприятных минут. Хорошо еще, что летчики там сидели в полной боевой готовности, жрали тонизирующий шоколад и готовы были вылететь в любую минуту. Но все равно ущерб оказался серьезным.

Десять линейных кораблей и авианосец, буквально утыканные зенитками, плюс крейсера и эсминцы – это, конечно, сила. Но и американские летчики слабаками не были. Конечно, среди них практически не нашлось лихих пилотов, которые сражались на Тихом океане, но все равно это были хорошие пилоты на отличных машинах. Да и люди с боевым опытом нашлись в избытке – из тех, кто еще не так давно сражался над Англией в рядах «добровольцев» и кто дрался в Канаде. И они атаковали грамотно и храбро.

Немцам повезло, что Колесников, в отличие от остальных хорошо понимая, сколь велика может оказаться угроза с воздуха, буквально заставил при последней модернизации утыкать свои корабли зенитками. Часть британских крейсеров и эсминцев, доставшихся победителям недостроенными, были закончены уже в качестве кораблей ПВО. Тренировки по отражению воздушных атак тоже проводились регулярно. И в результате, американцев встретил огонь такой плотности, какого они в жизни не видели.

Они шли четко, словно на параде, в основном бомбардировщики и истребители – торпедоносцев на наземных аэродромах наскрести удалось совсем немного. Кто им будет противостоять, американские летчики знали неплохо. Им приходилось схлестываться и с немцами, и с русскими. Те и другие заставили себя уважать и опасаться – и мастерством пилотирования, и умением драться до конца. Но американцев было просто в разы больше, а это внушало уверенность.

Мессершмитты рухнули с неба, будто ястребы, в своей обычной манере заходя со стороны солнца. Эту атаку американцы закономерно проворонили, чего немцам, в принципе, и требовалось. Удар, залп из всего, что есть (а подвесили под крылья мессершмиттов многое), и уход с набором высоты, готовиться к следующей атаке. Не лезть в бой, даже не пытаться – немецкие истребители маломаневренны, их стихия бой в стиле ударил – отскочил. И разом больше тридцати американцев отправились вниз, в океан, или, дымя, потянули к берегу. Но бой еще только начинался, а потери американцев были мизерны.

Вторая атака у немецких летчиков провалилась, не начавшись. Плотный строй бомбардировщиков – мишень большая, но при этом исключительно неудобная, поскольку самолеты летят, ощетинившись во все стороны крупнокалиберными пулеметами, и готовы выставить перед атакующими плотную завесу из раскаленного свинца. Тем более что-что, а строй американских летчиков держать учили, вбивая им это на уровне условных рефлексов. Неудивительно, что немцы сунулись – и тут же отпрянули, потеряв два самолета. Еще через минуту подоспели американские истребители и, пытаясь навязать немцам маневренный бой, принялись тупо загонять их на высоту, где более мощные двигатели давали истребителям США серьезное преимущество.

А строй бомбардировщиков уже заходил на цель. И тут-то зенитки кораблей открыли огонь, не столько даже пытаясь сбить кого-то, сколько не давая провести прицельное бомбометание. И вот этого-то американцам оказалось многовато.

Будь атакующие летчиками морской авиации, они бы, возможно, и прошли сквозь этот ад. Но для обычных, привыкших работать над сушей авиаторов стена огня оказалась серьезным испытанием. Они просто не ожидали такой концентрации зенитных стволов. Их потери были сравнительно невелики, всего-то пара самолетов, но остальные шарахнулись вспугнутыми воронами.

Дальнейшее походило на фарс. Далеко не все пилоты испугались, более того, их было даже немного, но строй они сломали. Кто-то полез вверх, намереваясь попытать счастья с больших высот, кто-то отвернул, кто-то продолжал упорно идти к цели – и все они отчаянно мешали друг другу. Управление боем было потеряно безвозвратно, и утекали, как песок сквозь пальцы, драгоценные секунды…

Курт Шнайдер, целый генерал-лейтенант, командовавший воздушной группировкой Галифакса, сам вел своих людей. Сто десятый мессершмитт, привычный, как старый костюм, который нигде не жмет и ничего не трет, легко шел на высоте восемь тысяч метров. Отсюда очень хорошо было видно, какие страсти кипят намного ниже, там, где американские самолеты пытались уничтожить немецкую эскадру. Довольно-таки бездарно пытались, уж в этом-то Шнайдер разбирался получше многих. Зря, что ли, еще не так давно был личным пилотом самого Лютьенса. Но в том, что рано или поздно немецким кораблям достанется, он тоже не сомневался. Просто на них сейчас сыплется очень много бомб. Лютьенс как-то серьезно объяснял ему теорию вероятности. Курт, правда, тогда понял немногое, но главное, как он считал, до него дошло. Если долго-долго лупить в одну точку, то рано или поздно попадешь в цель. А американцы сейчас этим и занимались.

Будто в доказательство его мыслей внизу взлетел к небесам огромный огненный столб – попали в кого-то. Ну что же, ждать больше нельзя. Шнайдер сокрушенно покачал головой, каркающим от разом пересохшего горла голосом отдал команду и первым, перевернув самолет через крыло, бросил его в крутое пикирование, ловя в перекрестье прицела огромный четырехмоторный бомбардировщик с большими белыми звездами на крыльях. Хладнокровно вывел свой истребитель на цель, а потом одной длинной очередью перечеркнул сразу оба мотора на левом крыле американца. Успел еще проследить, как тот заваливается и уходит вниз, а потом развернулся, набирая высоту, и снова пошел в атаку. Снова длинная пушечно-пулеметная очередь, на сей раз по кабине очередного неудачника, рискнувшего встать на его пути. Снова вираж с набором высоты… Самолет вдруг затрясло, и Курт увидел в правом крыле цепочку аккуратных круглых дырок с рваными краями. Чей-то браунинг.

Однако ему сейчас было все равно. Вдохновение боя овладело пилотом, и он лишь выругался. А вокруг уже кипел бой, и самолеты, одни с немецкими, а другие с русскими пилотами атаковали, стремительно переламывая ход воздушного сражения.

Драка была страшная, потери соответствующие. Пожалуй, впервые с начала войны американские ВВС потерпели такое сокрушительное поражение. В одном бою они потеряли более трехсот самолетов, что неприятно, но не смертельно – заводы, расположенные в глубине страны, построят новые. А еще они потеряли экипажи этих самолетов, что не так страшно с точки зрения финансов, но намного хуже, если смотреть на время. Новые экипажи еще надо подготовить, и, в любом случае, они будут уступать кадровым, довоенной выучки. В общем, хребет USAF[3] от этого пинка если и не сломался, то чувствительно затрещал.

Немцам, правда, тоже досталось. В сражении они потеряли почти восемьдесят машин, но размен один к четырем все равно выгоден. К тому же внизу было море, а в нем – немецкие корабли, которые, несмотря на то, что отдельные самолеты все еще умудрялись прорываться и даже сбрасывали бомбы, вели спасательные операции. В результате более половины летчиков было спасено (а один, не замеченный, и вовсе ухитрился неделю продержаться на спасательной лодке и добраться до берега) и продолжило воевать. У американцев такой роскоши не было – их, конечно, тоже вылавливали и даже относились к ним без излишней жестокости, но ждали их лагеря для военнопленных, а значит, для американской армии эти люди в любом случае были потеряны.

Хуже всех пришлось немецкому флоту. Несмотря на все ухищрения и мощнейшее зенитное вооружение, в момент между тем, как американские силы прикрытия сумели оттеснить истребители с «Цеппелина», и появлением группировки Шнайдера, американцы все же провели несколько атак и добились результата. Досталось всем, хотя первыми удар на себя приняли, конечно, крейсера ПВО. Именно им выпала честь и сомнительное удовольствие встать на пути вражеских самолетов, чтобы защитить основные силы флота.

Крейсеров ПВО в немецком флоте было всего восемь штук. Три – на основе крейсеров типа «Фиджи», довольно удачного и сбалансированного для своего класса корабля. Эти классические «вашингтонские» крейсера – «восьмитысячники» имели неплохую дальность плавания, ход чуть менее тридцати двух узлов, что позволяло им соответствовать немецким кораблям линии и сопровождать их в походе, и на удивление приличное бронирование.

Те корабли, которые британцы уже готовились ввести в строй, трогать не стали. Не потому, что жаль было чужого труда, а просто из-за чрезмерной дороговизны перестройки уже практически готовых крейсеров. Зато три корабля, которые попали в руки немцев в недостроенном состоянии, полностью переоборудовали. Орудийные башни устанавливать не стали, что разом освободило место и создало резерв по водоизмещению. На корабли запихали более мощные локаторы и около сотни орудий, от несерьезно выглядящих, но страшных в ближнем бою двадцатимиллиметровых до знаменитых восемь-восемь. Естественно, с таким вооружением крейсера были уже не годны для рейдов в океане, но зато прикрыть свои корабли от излишне назойливых летунов могли запросто.

Еще пять кораблей были крейсерами типа «Дидо», почти в полтора раза меньшие по водоизмещению и уступающие «старшим братьям» во всем, кроме скорости. Когда в свое время Колесников выбирал именно его, он руководствовался одним простым соображением: «Дидо» и последующие крейсера серии изначально проектировались как корабли ПВО. Стало быть, только изменить вооружение на германские стандарты, и все. Минимум усилий – максимум эффекта, решил тогда Колесников и ошибся.

Как оказалось, именно эти корабли получились у англичан редкостно неудачными. Не только в плане защиты, но и в плане вооружения. Их главный калибр, универсальные орудия сто тридцать три миллиметра, могли отогнать разве что эсминец, да и то при большой удаче. Основной их задачей считалась работа по самолетам, с которой они справлялись примерно так же паршиво, главным образом из-за совершенно недостаточного темпа стрельбы и слишком медленного разворота башен. Более легкие сорокамиллиметровые орудия собственной британской разработки тоже выглядели откровенно неудачными, уступая импортным «Эрликонам» и «Бофорсам». Ну и система управления огнем даже при небольшом волнении отказывалась нормально работать. Все это выяснилось, к сожалению, когда работы уже начались и отступать было поздно. Пришлось выкручиваться.

Опять пригодилась помощь Крылова. Правда, и обошлась она в два крейсера, но Колесников прикинул, что погоды они точно не сделают, и расстался с недостроенными британскими трофеями с легким сердцем. Бравый старикан и впрямь стоил своих денег и умел находить варианты решения проблем, наверное, лучше всех остальных кораблестроителей вместе взятых. И сейчас он тоже оказался на высоте, родив интересный симбиоз британских, немецких и советских технологий.

Вместо орудийных башен на два корабля установили спаренные щитовые установки со статридцатимиллиметровыми орудиями советского производства. Эти универсалки, разработанные для вооружения эсминцев, обладали впечатляющими характеристиками и заметно превосходили британские аналоги. Еще три крейсера оснастили теми же орудиями, но в башнях, опять же советской разработки, выглядящих неказисто, но зато работавших куда эффективнее английских. Орудия меньшего калибра заменили на все те же «Эрликоны» с «Бофорсами», доведя общее количество стволов до шестидесяти. Систему управления огнем сделали сами немцы, имеющие опыт в такого рода разработках. Получившийся благодаря общим стараниям гибрид оказался куда лучше прототипа, хотя и менее эффективен, чем хотелось бы. После испытаний результат признали удовлетворительным, и принялись срочно перестраивать остальные корабли, а уже готовые включили в состав идущей через Атлантику эскадры. И вот – пригодились.

Сложно сказать, что в тот момент чувствовали немецкие артиллеристы, но скорострельность они развили бешеную, практически техническую. И напоровшись на стену огня, полыхнули в небе американские бомбардировщики. Сбитых оказалось немного, даже несмотря на то, что линкоры и «настоящие» крейсера не остались в стороне, добавив на чашу весов свои зенитки, однако главную задачу артиллеристы выполнили. Их огонь загонял атакующих на высоту, откуда бомбить было можно, но сложно. По площадям, неприцельно, крупные мишени вроде городов – запросто, а вот отчаянно маневрирующие корабли с высоких горизонталей достать было куда сложнее. И все же досталось всем, особенно тем самым крейсерам ПВО, которым по выполняемой задаче не удавалось маневрировать наравне с остальными.

Крейсер «Бреслау» получил бомбу аккурат между трубами. Взрыв был такой силы, что со стороны казалось, будто корабль разорвало пополам. Однако набор корпуса выдержал и, хотя центральная часть крейсера оказалась искорежена, и погибло почти пятьдесят человек во главе с командиром, тонуть «Бреслау» не собирался и даже из боя не вышел. Правда, эффективность огня его резко упала. Однотипному с ним «Эмдену» в палубу угодило сразу несколько бомб, снеся часть орудий и покалечив надстройки. Однако тип «Фиджи» отличался хорошим, даже лучшим, чем у более мощных собратьев, горизонтальным бронированием. Американские бомбы, каждая массой в полцентнера, обладали хорошим фугасным действием, но проломить броню оказались не в состоянии, и все жизненно важные центры корабля уцелели. Третий крейсер этого типа, «Гамбург», и вовсе отделался косметическими повреждениями, которые не оказали заметного влияния на его боевые возможности.

«Дидо» досталось сильнее. Из пяти крейсеров три ярко горели и почти прекратили огонь. Четвертый, «Любек», сильно кренился на левый борт – авиабомба, иглой проткнув тонкую, всего– то дюймовую бронепалубу, дошла до самого днища и взорвалась, вырвав хороший кусок обшивки. Не смертельно, однако когда корабль кренится почти на тридцать градусов, ни нормально стрелять, ни маневрировать он уже не в состоянии. Последнему, «Данцигу», угодившая под корму полутонная бомба оторвала два винта из четырех и загнула перо руля так, что через получившуюся конструкцию можно было плевать, как из трубочки. Корабль лежал в дрейфе, и уже было ясно, что самостоятельно он отсюда не уйдет.

Проломив самоходные противовоздушные батареи, американские самолеты взялись за основные силы флота и, не подоспей Шнайдер со своими орлами, имели шансы устроить им серьезные неприятности. Но и без того из всей эскадры не пострадали только «Бисмарк», «Ришелье» и «Шарнхорст». Ну и авианосец, который по мере сил пытались закрыть от ударов вражеской авиации. Все остальные корабли имели повреждения, и, хотя в конечном счете авиация США понесла жуткие потери, можно было считать, что сражение они выиграли – флот Германии оказался на время практически небоеспособен.

Колесников, зло скрипнув зубами, вышел из боевой рубки, вдохнул морской воздух вперемешку с запахом раскаленного масла и пороховым дымом. Вот так. Со стороны многим это будет казаться едва ли не победой, но себя обманывать не стоит – зарвался ты, адмирал, и получил по сопатке. Хотя, конечно, легенда об удачливости адмирала обрастет новыми подробностями – несмотря на мощь воздушного удара, ни один корабль не потерян. Хотя, с другой стороны, противника тоже будут считать, что проиграли именно они…

Адмирал не был дураком и понимал, что США со своими играми в демократию – страна весьма специфическая. Реакция американцев на бомбардировку японскими кораблями их побережья подтвердила его мнение. Вывод, который он сделал, был достаточно прост: в войне с Америкой надо не только и не столько победить, сколько убедить противника в его поражении. А что может быть убедительнее безнаказанного удара по одному из крупнейших городов, к тому же уже пострадавшему один раз от удара с моря? Вот и пускай убедятся лишний раз, что их не только не защитили, но и, несмотря на явную угрозу, даже не попытались этого сделать. И операцию Колесников планировал исходя именно из этой задачи.

Для удара он решил использовать очередную новинку, созданную на стыке немецких и советских технологий. Шнелльботы, сиречь торпедные катера в Германии использовали давно, но задачи, которые они могли выполнять, были весьма ограничены. К тому же, по сравнению с аналогичными катерами как союзников, так и противников, порождения сумрачного тевтонского гения имели большие размеры и довольно низкую скорость. И вот эти недостатки Колесников, не долго думая, превратил в достоинства.

Рассуждал он просто. Торпедные катера, разумеется, смогут прорваться в порт и даже утопить там что-нибудь, но на большее они просто не способны. Не то оружие торпеды. А устанавливать на катер артиллерию – занятие неблагодарное. Сорокамиллиметровые скорострельные орудия, конечно, вполне способны отогнать катер противника, но первый попавшийся эсминец разнесет шнелльбот и не заметит этих пукалок. По берегу из них лупить и вовсе бесполезно. Ставить что-то большее… Ну, можно семьдесят пять миллиметров воткнуть, и даже сотку – если снять торпедные аппараты. Опять же, несерьезно. Однако если обратиться к послезнанию… Именно это Колесников и сделал, безо всяких угрызений совести присвоив чужие идеи, которые и без того вот-вот родятся.

Откровенно говоря, он изначально, еще до начала вторжения допускал, что будет испытывать потребность в кораблях, способных наносить мощные удары по побережью, и которые при этом не жалко будет потерять. Именно тогда верфи Германии получили заказ на строительство сразу восьмидесяти новых шнелльботов на основе типа S-100 с измененным вооружением. Вместо торпедных аппаратов и части артиллерии были установлены направляющие для запуска ракет советского производства. Колесников хорошо помнил, сколь эффективны были «Катюши» для ударов по площадям. А город – это площадь, да еще о-го-го какая. Можно было, конечно, поставить и более точные немецкие ракеты, но, во-первых, они имели меньшую эффективность, а во-вторых, с качающегося катера все равно белке в глаз выстрел не сделаешь. Вот и построили шестьдесят катеров, несущих по тридцать две ракеты калибром сто тридцать два миллиметра и двадцать катеров под шестнадцать ракет калибром триста десять миллиметров. Катера со скрипом, но выдержали эти бандуры, прошли испытания и одновременно с основными силами флота вышли из Галифакса. Точнее, из неприметной бухты неподалеку, где они расположились подальше от чужих глаз.

Удар, который был нанесен ночью по спящему городу, оказался неожиданным и страшным. Шнелльботы спокойно и нагло вошли в гавань, благо малая осадка позволяла не заморачиваться с гидрологией района. Колесников, немного подумав, решил, что первое применение нового оружия должно быть массированным, тогда оно даст максимальный эффект, а потому задействовал все имеющиеся под рукой катера. И на рассвете на спящий город обрушился шквал огня, который, хотя и наносился по промышленной зоне, смел и несколько жилых кварталов – точность реактивного оружия оказалась предсказуемо низкой.

Вообще, это было чистейшей воды варварством. Наносить удары, заведомо разрушающие город и убивающие мирных жителей – военное преступление, но Колесников резонно рассудил, что вопросы о виновных решают победители. Вон, в той истории американцы японские и немецкие города выжигали до основания – так чем он хуже? И вообще, эти самые мирные жители работают на военных заводах, так что безобидными их не назовешь. Его же самого американская пресса начала через два слова на третье называть чудовищем еще когда Германия воевала с Англией. И одернуть ее никто не пытался – демократия. Ну а раз так, если они хотят видеть суперзлодея – то почему бы им его не показать? Обдумав это, он бестрепетной рукой расписал диспозицию – и Нью-Йорк превратился в филиал ада.

Все же основной удар пришелся на склады, где скопилось немалое количество военных грузов, в том числе взрывоопасных, да и просто горючих материалов хватало. В результате возник колоссальный пожар, который начал быстро распространяться, охватывая все новые и новые кварталы. Пожарные оказались на высоте, и даже несмотря на недостаток техники, благодаря поддержке поднятых по тревоге армейских подразделений они смогли остановить распространение огня, но справиться с ним окончательно сумели лишь спустя двое суток. Погибло около четырех тысяч человек, а материальный ущерб оказался колоссальным. Порт Нью-Йорка был полностью разрушен и не функционировал до самого конца войны. Адмирала Лютьенса вновь поносили в прессе – но не со злорадством. Теперь в каждом слове журналистов таился искренний, неподдельный страх.

Человека можно убедить в чем угодно, если кормить пореже. Если же его при этом еще и бить, то он убедится и быстрее, и качественнее. Сейчас Америка разом получила и бескормицу, и удар. Бескормицу потому, что ее экономика традиционно существовала за счет ограбления соседей, а сейчас американцам не давали никого грабить, напротив, грабили самих. Ну а объятый пламенем Нью-Йорк, один из крупнейших городов Америки – это как хук в боксе. Не нокаут, но после пропущенного удара колени начинают подгибаться. Очень хорошее время для переговоров. Вот только сейчас Колесникову было не до того…

Разумеется, адмирал весьма полагался на немецкую разведку, и не без основания – подводила она редко, чему способствовала широкая сеть осведомителей. А учитывая еще и добавившиеся к ней возможности русских, проколы благодаря перекрестной проверке сведений и вовсе стали редки. Вот только помнил Колесников и поговорку о яйцах и корзине, а потому создал для нужд флота собственную «карманную» разведывательную службу. Естественно, ее возможности и близко не лежали с теми, которыми обладал Абвер, но зато кое-какие оперативные вопросы позволяли решать быстро, без волокиты с межведомственной перепиской, которой поневоле обрастали любые официальные действия в Германии. Стремление немцев к аккуратизму привело к созданию невероятно громоздкого и неповоротливого бюрократического аппарата, и Колесникову совершенно не хотелось каждый раз по мелочи плодить груду анкет. Вместо этого он организовал замкнутую на себя службу и без зазрения совести пользовался ее возможностями.

Естественно, специфика у нее была своеобразной. Основным занятием было не внедрение агентов в стан врага (отдел, который этим занимался, создавали, что называется, на вырост и для будущего в качестве перспективного направления), а воздушная разведка в интересах флота. Ну и армии тоже – на просьбы Роммеля о поддержке Колесников старался не отказывать. И потому, что делали они общее дело, и, опять же, на перспективу. Чем крепче будут связаны армия и флот, тем меньше неприятных эксцессов может возникнуть в будущем, считал адмирал.

Вторым перспективным направлением адмирал считал создание подразделений специального назначения. Тут, наверное, серьезно повлияла память о будущем и вбитая на уровне подборки грозная слава спецназа ГРУ. Как оказалось, спецназ, или, точнее, осназ здесь уже существовал в СССР, однако чисто армейский – флот в этом плане находился, что называется, в загоне. Пришлось извращаться самому.

Взяв за основу уже существующие и быстро развивающиеся подразделения морской пехоты, Колесников начал усиливать их подготовку, работая сразу в двух направлениях. Во-первых, готовить разведывательные подразделения, для создания которых пришлось просить у русских поделиться инструкторами из того самого осназа. Сталин поделился, хотя, как подозревал адмирал, больше для того, чтобы приглядывать за телодвижениями излишне резвого гостя из будущего. Ну, пускай приглядывает, не жалко, тем более, результаты оказались хорошими. Учитывая, что немцы – народ крепкий, а в морскую пехоту отбор сейчас был жесточайшим, материал в руки инструкторов попал исключительно перспективный, и подготовка велась семимильными шагами. И на начальном, диверсионном этапе вторжения в Америку показали себя эти подразделения хорошо. Правда, в основном на вторых ролях, но и этого было достаточно, чтобы до посинения пиарить их в Германии, обеспечивая приток добровольцев в ряды непобедимого флотского спецназа. В общем, гремучая смесь реальной эффективности и показухи, что пока Колесникова вполне устраивало.

Другое направление, напротив, проходило без показухи и в обстановке строгой секретности. Используя немного итальянские, но в основном все же оказавшиеся неожиданно серьезными британские наработки, разведка флота начала готовить боевых пловцов. Готовили всерьез, вкладываясь, помимо прочего, в экипировку. А что, взять за жабры молодого и перспективного морского офицера по фамилии Кусто, да и поинтересоваться, как там дела с аквалангом? А потом предложить неограниченное финансирование и хорошую должность. Согласился, как миленький, и результат выдал с завидной оперативностью, так что сейчас у Колесникова имелся в рукаве серьезный козырь. Правда, еще ни разу не опробованный в деле.

Однако сейчас отличилась именно воздушная разведка. Не лихой спецназ и не тихонько крадущиеся в глубине с пристегнутыми к гидрокостюму ножами аквалангисты, а обычные летчики, осуществляющие патрулирование Карибского моря. На вооружении у них были самые обычные летающие лодки «Дорнье Do 24», правда, с дополнительными баками, которые увеличивали радиус боевого применения со штатных неполных трех почти до пяти тысяч километров. Четыре десятка таких самолетов были заказаны Колесниковым для нужд флота, что резко подняло акции дышащего на ладан производителя. Идя на высоте четырех километров, эти несуразные на вид, но весьма надежные трехмоторные машины вели поиск кораблей противника, чтобы навести на них подводные лодки. Порой это и впрямь удавалось, и эффективность действий подопечных Денница благодаря связи с авиаразведкой заметно повысилась. Последнее обстоятельство привело, помимо собственно военных успехов, к потеплению отношений между Денницем и Лютьенсом, до того общавшихся сдержанно-нейтрально. Однако сейчас пара «Дорнье» обнаружила в море не крадущийся транспорт и не подводную лодку с развевающимся над ней звездно-полосатым «матрацем», а целый флот, бодро идущий на юг.

Командир ведущего самолета, увидев перед собой эту красоту, разом погрустнел. В отличие от молодняка на ведомом, майор Штайнмайер воевал с первого дня и начинал в бомбардировочной авиации. Пилотом «Штуки» он заработал и ордена, и звания, быстро продвигаясь по службе, а последний его полет был во время одного из ставших легендарными сражений адмирала Лютьенса. К тому времени Штайнмайер освоил взлет и посадку с авианосца и был включен в авиагруппу «Цеппелина». Во время отчаянного сражения с англичанами рядом с его самолетом взорвался снаряд крупнокалиберной зенитки, и осколками перебил лихому пилоту ноги, но Штайнмайер сумел дотянуть до корабля и потерял сознание уже после того, как его самолет остановился, чудом не проскочив палубу авианосца.

Рыцарский крест и новые погоны ему вручал в госпитале лично адмирал Лютьенс. Он, в принципе, именно тогда заложил быстро ставшую популярной традицию, по которой командующий хоть раз после боя, но навещает раненых в госпитале и вручает им награды. А через три месяца майор воспользовался этим шапочным знакомством для того, чтобы обратиться к командующему флотом с просьбой.

Дело в том, что даже первоклассная германская медицина оказалась не в состоянии полностью вернуть подвижность сильно пострадавшей левой ноге пилота. После такого ранения не летают… Однако для летчика оказаться прикованным к земле смерти подобно, и майор, наплевав на субординацию, сумел пробиться на прием к адмиралу. И, как оказалось, не прогадал.

Слухи о том, что адмирал весьма трепетно относится к товарищам по оружию, оказались правдивы. Лютьенс не стал звонить и рычать по телефону, не стал даже поручать кому-то разобраться в ситуации. Он просто одним росчерком пера перевел майора в разведку, летать на «Дорнье». Не пикировщик, конечно, но все равно намного лучше, чем сидеть на земле. Да и нога на сравнительно тихоходной летающей лодке практически не мешала.

Вот только сейчас Штайнмайеру было совсем невесело. Он все же был опытный летчик и прекрасно понимал, что флот, идущий по своим делам, не нуждается в чужих глазах. Отчаянно ворочая головой, он быстро обнаружил в воздухе ожидаемые черные точки, и взгрустнулось ему еще сильнее. Идущие на перехват самолеты он узнал сразу же, очень уж характерная форма крыла у них была. И еще он понял, что от «Корсаров», вдвое превосходящих его скоростью и еще больше огневой мощью, уйти ему не удастся.

Они попытались, конечно, однако четыре тяжелых палубных истребителя легко настигли беглецов. Вначале получил свое ведомый, сдуру вместо того, чтобы держаться за хвост Штайнмайера, попытавшийся уйти самостоятельно. Вначале он полез вверх, но истребители превосходили его и в скороподъемности, и в потолке. Тогда пилот «Дорнье», толкнув штурвал от себя, попытался уйти в пикировании, и на какие-то несколько секунд казалось, что у стремительно разгоняющегося самолета появилась тень шанса. Однако именно тень – истребители легко настигли беглеца и буквально разнесли его в клочья. Когда разведчик почти вертикально рухнул в воду, на его борту не оставалось уже ничего живого.

Однако же его ошибка подарила майору несколько минут, за которые он успел нырнуть в очень кстати появившиеся облака. Искали его, конечно, со всем прилежанием, и пару раз даже находили, украсив борта летающей лодки цепочками дыр, однако каждый раз ему удавалось скрыться. Здесь и сейчас малая скорость морского разведчика оказывалась только на руку. «Корсары» просто не могли идти с той же скоростью, их срывало в штопор. А проскочив мимо, они неминуемо теряли «Дорнье» в облаках. Ну и, конечно, сказалась разница в классе. Штайнмайер, конечно, асом не был, но все же опыта у него было куда больше, чем у молокососов-американцев. Все это позволило ему уклониться от боя и уйти, что выглядело совсем уж невероятным. Увы, улетел он недалеко.

Истребители все же старались не зря, и выяснилось это довольно скоро. Стрелка датчика уровня топлива начала стремительно скатываться вниз – как оказалось, баки им американцы все же разворотили. Примерно через полчаса моторы встали, и Штайнмайер повел свой самолет на вынужденную посадку, которую успешно выполнил. Правда, самолет пришлось немедленно покинуть – через дыры в бортах его начало очень быстро заполнять водой. К счастью, все три члена экипажа оказались живыми и даже не поцарапанными, и резиновая лодка, имеющаяся на борту самолета, уцелела. После двух суток болтания на волнах их заметили с американского эсминца и подняли на борт. Оставшуюся часть войны Штайнмайер провел в плену, но главное он все же сделал – его сигнал дошел до цели, и адмирал Лютьенс узнал о местоположении и курсе американского флота до того, как стало бы поздно. Всего одна радиограмма, но она всерьез повлияла тогда на весь ход войны.

Узнав о том, куда направляется американский флот, Колесников с трудом сдержался от того, чтобы не покрыть всех и вся неприличными словами, причем по-русски. Однако же все-таки у него хватило выдержки, чтобы просто окинуть своих офицеров тяжелым взглядом, от которого многим захотелось немедленно нырнуть под стол. Несколько секунд адмирал размышлял, не обращая ни на кого внимания, а когда заговорил, его приказы были четкими и ясными. Не все ли равно, что у тебя на душе – идет война, и личное приходится отодвигать в сторону, чтобы не причинить ущерб делу.

Адмирал Кузнецов мог чувствовать законную гордость – еще ни у одного русского флотоводца за спиной не было такой силы, как у него сейчас. Семь линкоров (правда, три итальянских, а макаронники те еще бойцы), два линейных крейсера и два авианосца плюс крейсера и эсминцы. С такой эскадрой и впрямь можно идти на Америку.

Откровенно говоря, Кузнецову полученное задание не нравилось, хотя умом он и понимал его смысл. Нанести удар по побережью США, в качестве цели выбрать любой город, главное, создать побольше паники. Да, умом понятно – лишить противника уверенности в собственных силах, демонстративно выпороть… А заодно уничтожить все военные корабли, которые попадутся на пути. Это даст возможность безбоязненно проводить транспорты с войсками.

Противодействия американского флота можно было не опасаться. Лютьенс, специально прилетавший в Панаму, объяснил Кузнцову нюансы операции. Все очень логично – пока американский флот будет связан необходимостью противостоять более серьезному врагу, немцам, у советско-итальянской эскадры и впрямь развязаны руки. И, хоть и обидно немного чувствовать себя на вторых ролях, следовало признать, что операция выглядит достаточно логичной и выполнимой.

Кузнецов в очередной раз обернулся, посмотрел на итальянские корабли. Те шли отдельной колонной – три линкора, невероятно красивых корабля. Пожалуй, так могли строить только итальянцы. По сравнению с ними и немецкие, и французские, и даже русские корабли выглядели массивными и неуклюжими монстрами. Хотя они-то еще ничего, а вот британские, те, которые последней серии, достроенные уже в Германии, и вовсе утюги утюгами.

Три итальянских линкора, если они будут стрелять лучше, чем в прошлый раз, это сила. Впрочем, по берегу сложно промахнуться. Могло быть и четыре, но – увы, «Литторио» в сражении при Панамском канале получил такие повреждения, что сейчас находился в Италии, на ремонте. «Рому» подлатали на месте, равно как и русские корабли, а вот итальянский флагман больше напоминал обгоревший металлолом. Удивительно, как он выдержал переход через океан, хотя служившие на нем макаронники так хотели домой, что, наверно, оказались способны на маленькое чудо.

Вспомнив результат того боя, Кузнецов непроизвольно поморщился. Вояки… Правда, свежеиспеченный командующий итальянским флотом вроде бы нормальный мужик, храбрый и решительный, и порядок на вверенных ему кораблях наводил воистину драконовскими методами, но все равно, веры им пока нет. Хотя осуществляющий общее командование военно-морскими силами Лютьенс почему-то относится к Боргезе исключительно хорошо.

Лютьенс… Почему-то Кузнецов рядом с ним чувствовал себя мальчишкой, да и итальянец, похоже, тоже. Притом, что знаменитый немецкий адмирал не показывал своего превосходства. А ведь оно было – как же, с малыми силами выиграл войну на море, не проиграл ни одного сражения, не потерял ни одного корабля! На такое, помнится, способен был разве что Ушаков, к которому немецкий адмирал, кстати, относился с невероятным уважением. Сейчас под его началом мощнейший в Европе, а может, и в мире флот. Кузнецов прекрасно понимал, что немец и впрямь может позволить себе смотреть на подчиненных свысока, однако же Лютьенс никогда так не делал. Всегда был ироничнодоброжелателен, любил пошутить и знал толк в хорошем коньяке. И не скрывал своих тактических приемов и наработок, объясняя интересующимся смысл любого маневра. Правда, Кузнецова не отпускало ощущение, что в бою действия адмирала были, скорее, экспромтом, а объяснение им находилось (или просто выдумывалось) позже, когда появлялось на то время. Да и вообще, как-то внезапно проснулся талант обычного среднестатистического адмирала, ничем кроме личной храбрости ранее не примечательного.

Странный он все же, Лютьенс. Большинство немцев все же излишне чопорные и на русских поглядывают с ощущением превосходства. А этот, хоть и не демонстрирует всем и каждому свою открытость, чем грешат многие коллеги советского адмирала, но зато готов помочь делом, всегда найдет что сказать и за словом в карман не лезет. Свободно владеет русским языком, знает массу анекдотов – а главное, понимает их смысл. В море выходит под пиратским флагом – ну, это-то как раз понятно, его сам Гитлер, по слухам, сделал. В подарок.

А еще, Лютьенс пользуется доверием товарища Сталина. Почему, как – совершенно неясно, однако каждый раз, когда адмирал прилетал в Москву, они со Сталиным долго беседовали наедине. И когда флот уходил в поход, Сталин лично приказал Кузнецову слушаться немца, как родную маму. Странно все это и непонятно. Хотя, конечно, странностей и без этого хватало. Кузнецов прекрасно знал, кто помог СССР достроить новые корабли, оснастить их по последнему слову техники и подготовить экипажи. В общем, информации для размышлений много, но ясно главное: Лютьенс Советскому Союзу не враг, скорее, наоборот, и его действия направлены не только для блага Германии, но и, в равной степени, СССР. И возникает логичный вопрос, зачем немцу, ни разу не коммунисту, этим заниматься? Они ничего не делают, если не видят в том собственной выгоды, а вот как раз ее-то Кузнецов узреть здесь не мог. Прямо хоть лупой вооружайся!

– Товарищ адмирал!