С капитаном Талызиным также случился неприятный казус. Присяжный поверенный, защищавший интересы губернаторского семейства, настоял на включении артиллериста в число ответчиков. В результате солидарная материальная ответственность как корова языком слизнула небольшое фамильное имение небогатого военного. Петр хмурился, надеясь на материальный удар исключительно по главным виновникам своих злоключений. Штабс-капитан, хоть и сыгравший роль спускового крючка в той истории, особой злости у Самохвалова не вызывал. Увидев колебания истца, Плевако выпросил у председательствующего краткий перерыв, оттащил клиента в сторону и зло спросил:

— Петр Андреевич, когда вас прижали к стене и грозились отправить на каторгу, кто-нибудь из них вас пожалел? Пришел на помощь? Думаете, Талызин носил бы вам передачи в острог? Дудки! Вам помогли лишь брат да Можайский. И я, за большие деньги. Почему вы их должны жалеть?

— Да, но...

— Никаких «но». Соберитесь, сударь. Мне нужна ваша твердая уверенность в правоте, чтобы ободрать их до нитки.

Вручив Самохвалову копии решений по обоим делам, звезда адвокатуры неожиданно заявила:

— Начинается самое трудное.

— Но мы же выиграли?

— А кто принесет вам ваши деньги? Писарь-делопроизводитель от судебных приставов Петербургского окружного суда отправит бумагу в Минский департамент юстиции. В курсе, мой друг, что ненаглядный князь оправился от удара, и вновь держит губернию в ежовых рукавицах? Теперь представьте местного пристава, явившегося к нему с требованием в пятьдесят тысяч рублей.

— Задача. Советом поможете?

— Извольте. Обратитесь к питерским исполнителям. Как только в Минске задержка с взысканием выйдет, пристав туда отправится и такой шум учинит, что Трубецкого даже его родство с Гедиминами и Романовыми не спасет. Но с судейским делиться придется.

— Сколько?

— По-разному. От десятины и выше.

Снова поправив свое материальное положение, Плевако, любивший говаривать «я сытый, давно сытый человек», с торжествующим видом укатил в Москву. Самохвалов скрепя сердце побрел к столоначальнику приставов. Несмотря на победу в трех делах, им владело желание впредь всеми силами избегать российскую юстицию, хищное, жирное и абсолютно бесчеловечное чудовище.

Первые деньги поступили лишь к зиме — с продажи усадьбы злополучного капитана. Петр оплатил постройку новой аэродинамической трубы — огромной, в которой можно продуть самолет в натуральную величину.

— Однако-с! Дистанции огромного размера, — впечатленный увиденным, Жуковский даже Грибоедова процитировал. — А внутреннее убранство подобно вашему первому опытному залу.

— Намекаете на мою комнату в доме на Васильевском? Не судите строго, дорогой Николай Егорович, сваять трубу диаметром четырнадцать метров мне не под силу, да и незачем. В небе нет ровных потоков. Обдуваю аппараты как есть.

Пригород столицы, ограниченный несколькими железнодорожными ветками и перечеркнутый речкой Волковкой, был отдан воздухоплавателям по принципу: «Бери, Боже, что мне негоже». Излюбленное место лихих людей, дуэлянтов и прочих далеких от законопослушания субъектов приглянулось военным для артиллерийских учений. Когда же с увеличением дальности стрельбы Волковское поле стало тесноватым, эту местами заболоченную и обильно изрытую воронками местность отдали аэронавтам волей военного министра Ванновского. Подумаешь — болота, небо-то везде одинаковое, и во вновь образованном Воздухоплавательном парке ввысь поднялись первые русские офицеры.

Когда Самохвалов, пользуясь репутацией брата-поставщика лошадей для кавалерии и собственной славой планериста, пробился на прием к генералу, тот на просьбу выделить охраняемый армией кусок территории сразу вспомнил про Волково. Там, где Можайскому указывали на дверь, Петр Андреевич проскользнул как нож в масло. Во-первых, он не просил святого — казенных денег, и без того на всех не хватавших. Во-вторых, его аппараты летали, а не елозили по траве.

Соседство аэронавтов пришлось как нельзя кстати. Рано или поздно начнутся полеты, и самолетами неизбежно заинтересуется Военное министерство, причем всерьез, а не как взбалмошные офицеры губернского гарнизона. Здесь же военная школа людей, грезивших небом, но имевшим шанс прикоснуться к нему только пока на воздушных шарах.

К железнодорожным путям, уходящим на Витебск и далее в злополучное княжество Трубецкого, Самохвалов пристроил ветку с тупичком. Туда и приходили вагоны с качественным зимним лесом. На старом фундаменте, верно, еще екатерининских времен, вырос сарай-переросток двадцать на четырнадцать метров, без единой центральной опоры, с покатой арочной крышей.

В одной из стен сарая красовались три двухсаженных отверстия с огромными пропеллерами, которые раскручивал купленный за недорого восьмицилиндровый двигатель с Охтинской верфи. В центре на замысловатом подвесе замер муляж самолета — крылья в натуральную величину, деревянный летчик в кресле, деревянный же макет мотора с двухлопастным винтом, хвостовое оперение.

В ангаре — ни единого лишнего предмета, пол из булыжника. Все имущество в соседнем, тоже весьма вместительном помещении.

Посмотрев через окошко новую аэродинамическую трубу в действии, Жуковский задал вопрос, который меньше всего ожидался от математика- теоретика:

— Петр Андреевич, вы второй год опытами занимаетесь, хотя и прошлогодние ваши снаряды лучше всех в мире были. Не пора ли летать?

— По больному режете. Каюсь, слишком хочется сразу создать хороший аппарат, пригодный к долгим полетам, да и испытателям риск уменьшить. Труслив я стал, батенька, после тех аварий.

— Осторожность — разумная штука. Только на макете и в трубе вы многого не поймете. Я, как обещал, помогу. Только уж зело заманчиво правоту своих выкладок в аэроплане увидеть.

— А самому полететь? Хотя бы пассажиром.

— В глубину души моей глянули, Петр Андреевич! Был бы премного благодарен. Один совет сразу дам: у вас крылья ровные, а мотор из одних углов. Вы бы и его ленточками покрыли, дабы узнать, где завихрения прячутся.

— Ленточки не в тягость, только как мотор обтекаемым сделать? Опять же, поток цилиндры обдувает и охлаждает.

— Значит, нужна гладкая крышка на мотор с прорезями для обдува. Боюсь, со временем придется все обтекателями закрыть. Раскосов и расчалок меньше делать, а может, и к одному крылу вернуться, как в прожекте вашего друга. Части, что сопротивление лишнее оказывают, — убрать. Как, кстати, Александр Федорович?

— Лучше. Даже к работе приступил. С Джевецким винты дорабатывают. Но из дому редко выходит.

— Прискорбно. Увы, годы берут свое, и нас не минет чаша сия. Но хочется поболее успеть. Посему еще раз спрашиваю: когда планируете начать летающий прототип?

— К зиме.

— Отчего так?

— Общая конструкция «Самолета-3» сложилась. Осталось решить два вопроса, в которых мне помогает Костович: доводка бензинового мотора и обшивка крыла. Вдобавок, зимой мне проще укатать летное поле. Коли машина полетит, весной уговорю военных засыпать неровности и воронки от артиллерийских потех.

— Обязательно позовите. Ныне хочу навестить Менделеева и, конечно, нашего бравого контр-адмирала.

— Был бы весьма благодарен. Его родные сыновья разве что письмо пришлют раз в полгода.

Самохвалов скрыл от Жуковского другой резон к началу полетов. В апреле в Питер приезжал Отто Лилиенталь. Немец начал с балансирных глайдеров, менее успешных, нежели у Арендта, зато смог извлечь максимум выгоды из публикаций о полетах в Минской губернии и построил подобный планер-биплан. Хотя часть своих открытий Петр успел защитить в России и Европе, а германский планерист не знал конструкцию и аэродинамический профиль крыла «Самолета-2», стало очевидно — Европа дышит в затылок с отставанием в каких-то два-три года, не более. Путиловские бензиновые авиамоторы, еще не поставленные на поток, покамест лучшие в мире, но в Германской империи трудятся Даймлер и Бенц, которые обязательно придут к тем же, а может — и лучшим конструктивным решениям ради автомобилестроения.

Отдавая должное Лилиенталю, Самохвалов отмечал честность гостя. Тот интересовался русскими достижениями достаточно деликатно, дабы не быть обвиненным в шпионстве. Дважды упомянул, что копировал схему «Самолета» исключительно в экспериментальных целях, а для платных развлекательных полетов и продажи планеров в Западной Европе и САСШ предлагал создать на паях коммерческое товарищество. Петр взял сутки на размышление, затем объявил германцу, что рассмотрит его оферту через год, когда будет готов годный для массового производства аппарат с бензиновым двигателем. Немец удалился, обескураженный. Он рассчитывал уже в текущем году заработать первые десятки тысяч марок от продажи аппаратов для парящего полета, аэропланы почитал следующим этапом.

А Самохвалов продолжал работать как одержимый. Фанерное крыло Костовича идеально держало форму, но одна обшивка плоскостей бипланной коробки тянула восемьдесят килограмм. Теоретический взлетный вес аэроплана получался порядка четырехсот килограмм, примерно втрое меньше, чем полная масса снаряда Можайского, но втрое больше, чем у «Самолета-2» с Петром на борту.

Так что твердое крыло — задумка на будущее, для скоростных самолетов с мощными моторами. Шелк дорог, и ремонтабельность крыла оставляет желать лучшего. Испробовав десятки, если не сотни материалов, Костович и Самохвалов набрели на французскую ткань под торговой маркой Percal. Серб тут же запатентовал плотное хлопчатобумажное полотно, пропитанное одним из его «секретных цементов». Российская авиация получила неприхотливый материал, чуть более тяжелый, нежели лакированный шелк, и не столь жесткий, как арборит, но прекрасно сохраняющий форму на каркасе из нервюр, лонжеронов и стрингеров, позволивший сэкономить около сорока килограмм по сравнению с фанерным крылом, примерно десять процентов взлетного веса.

Огорчил Менделеев.

— Дорогой Петр Андреевич, на двух десятках образцов бензина получены категорически разные результаты. Их свойства сведены в таблицы, которые я вам немедленно передам, да только применить вы их вряд ли сможете, ибо неведомо, какой бензин купите в следующий раз. Надобна стандартизация перегонки нефти, подобная таковой в ректификации спирта.

— Что же делать, Дмитрий Иванович? Ехать в Баку и уговаривать тамошних заводчиков улучшить разгонку светлых продуктов?

— За чей счет, позвольте уточнить. Вкладывать изрядные средства в продукт, потребность в котором лишь с ваших слов известна, никто не решится — как чистящее средство бензин и так продается. Нет, нужно самим потребность породить. Коли Санкт-Петербург начнет моторное топливо не ведрами, а цистернами потреблять, они обеспокоятся.

— Как же создать спрос на бензин, не имея бензина для создания бензиновых моторов? Тришкин кафтан.

— Скорее — замкнутый круг. Но я помогу его разорвать. Первостепенное дело — наладить быстрый анализ образца бензина. Купите десять бочек из одной партии, я померяю параметры, и летайте на здоровье.

— Грандиозно. Кончится партия, можно делать новый мотор под новые параметры.

— Есть и другой способ. Скупить «верхушку» нефтепереработки, поставить перегонный куб и самим выделить фракции.

— Сколько будет стоить куб? Его производительность? Понимаете, Дмитрий Иванович, за час работы мотора спалятся десятки литров. Я как начну летать, меня никто не остановит. Промышленные объемы нужны, а не лабораторные.

К августу Самохвалов сдержал обещание, данное Жуковскому, и запустил постройку «Самолета-3». За неимением лучшего места, сборку он разместил прямо в аэродинамической трубе, остановив опыты на ней. Собственно говоря, львиная доля конструкции планера была заказана на заводике Костовича: крылья, подкосы, хвостовое оперение, ажурный каркас фюзеляжа, несколько вариантов пропеллера.

Серб, снова воспылав к авиации, как проклятый трудился над доводкой авиамотора. Их совместное детище готовилось к выходу в свет в виде четырехтактного двухцилиндрового агрегата о тридцати лошадиных силах и почти ста килограммах веса. Наддув системы питания давал прирост аж до пятидесяти лошадей, но устойчивой работы в этом режиме пока не добились и запуск решили не откладывать аэроплана до отладки наддува.

Джевецкий настаивал, что пропеллер должен работать в диапазоне двести-триста оборотов в минуту, тогда как коленвал на полной мощности раскручивал больше тысячи. Моторно-винтовая установка прибавила в весе за счет маховика и редуктора.

В конце сентября, когда летательный аппарат начал принимать форму, впервые за всю авиационную эпопею Самохвалов решился на долгий коммерческий разговор с братом Василием.

— Ты надо мной потешался, а я таки выполнил отцовскую волю — увековечил нашу фамилию. Теперь в любом воздухоплавательном справочнике значится: создатель первого в мире аэроплана — Самохвалов.

— Петя, не строй иллюзий. Зря брата темным считаешь, и я газетки почитываю. В единый голос все твердят, что будущее за аппаратами легче воздуха, как их бишь... — заводчик зашелестел стопкой газет на своем бюро. — Во, дирижаблями. Самохваловых запомнят как анекдот — придумали нелепый прибор, за слом коего сняли последние сапоги с почтенного князя Трубецкого.

Готовый к отповеди, Петр зашел с козырного туза — выложил коммерческие расчеты Лилиенталя полугодовой давности, полагаясь на извечный пиетет русского человека перед европейской мыслию, и не прогадал. Пока Василий проверял германские расчеты, насупив черные брови с ранней проседью, авиатор рассматривал брата, коего видел гораздо реже, чем энтузиастов небесных дел. Самохвалов-старший был полной противоположностью щуплого и низкорослого Петра: крупный, плечистый, с выпуклым пузом любителя выпить и закусить, окладистой бородой и черно-седой гривой, настоящий образец типичного русского купца.

— Занимательно, хоть и рискованно. Я в сей прожект ни гроша б не вложил, но тебя, пострела, насквозь вижу — не остановишься. Скорблю лишь, что деньги твои снова придется из верных дел доставать, — управляющий семейным капиталом Василий всегда радел о братской доле не меньше, чем о своей.

— Прими как данность и лучше советом помоги, как меньше дров наломать.

— Дров будет вагон и тележка — по неведомой тайге пробираешься, — Василий закусил коньяк осетриной и густо зачерпнул черную икру. — Могу лишь то сказать, что едино для продажи лошадей и твоих еропланов. Я так мыслю, что платные полеты на потеху публике сиречь реклама и забава, а не серьезный заработок, что бы твой Отто о них ни писал. Продавать аппараты для охотников сломать голову куда прибыльней. Покамест монополия у тебя, можешь ероплан сам-два, а то и сам-три продавать, кучу тряпок и железок по цене ахалтекинского рысака.

— Мой партнер Можайский всегда мечтал продавать самолеты Военному министерству. Что ты скажешь?

— Что средства, кои армия на покупку лошадей могла тратить, изведет на твои забавы. Ладно, шуткую. Сядь, не мельтеши, глядеть тошно. Когда повзрослеешь? Отец не дождался, царство ему небесное, и я не дождусь. Про Военное министерство так скажу, нескорое оно на новшества. С лошадьми проще: товар понятный, с кем надо приватно уладил — заказ в кармане. Но и там свои хитрости. Армии, скажем, не нужен арабский конь — быстрый аки молния, но нет выносливости в дальних маршах, ухода требует изрядного, болеет от бедной кормежки. Военным кони нужны тяглые и верховые, ко всему терпеливые, в меру быстрые и к подножному корму привычные. Твой ероплан, чтоб перед чистой публикой красоваться — любой годен, абы летал. Военные такой не примут. Скажут — надобно долго над врагом летать, разведку делать или, там, бомбу отвезти.

— Разведку любой сделает, кто над врагом пролететь способен.

— Не кажи гоп, Петя. Я тебе давеча говорил о лошадях, чем слушал? Ежели бы мой завод выводил лошадей, кои мне нравятся, а потом Ванновского убеждал их в кавалерию брать, Самохваловы давно бы на паперть перебрались. И про газеты сказал, читаю. В еростате военном завсегда двое, один прибором правит, другой в биноклю глядит. Сколько еронавтов твой ероплан возьмет? По очам вижу, не думал. Помни, брат, продажа казне не одними подношениями решается. А ежели — война, и от твоих ошибок на еропланах люди гибнуть начнут? Не отмолишь ни в храме, ни в ските! Посему — летай, но Военное министерство до поры не впутывай.

Петр Андреевич чувствовал стыд. Бесконечно далекий от авиации Василий на основании одних только жизненного опыта и здравого смысла указал на проколы, о которых они всей толпой — Можайский, Джевецкий, Жуковский, Костович — и не помышляли.

— Ладно, не кручинься. Что-нибудь да будет. Денег много надобно?

— Нет. С кормильца — князя Трубецкого — еще приход идет, да Костовича думаю в компаньоны брать. У него деньги есть и идей масса. Тебя не зову.

— Уж точно не мое это дело.

— Василий, а в нефтеперегонку не хочешь вложиться? Дело выгодное независимо от «еропланов».

— Не хочу. А чего про нефть пытаешь?

Петр рассказал про топливную проблему

— Доколе тебя всему учить. Вкопай на Волковском поле в землю железнодорожную цистерну. Потом сторгуй бензина на всю ее емкость. Присовокупи, ежели качество надлежащее — возьмешь еще. Увидишь, как нефтяные купцы зашевелятся. Лишку отдай аптекам да лабазам — на цистерне скидку получишь, аптекам дороже продашь.

— Спасибо, брат. Последний вопрос, не сердись, опять про военное ведомство. Коли аппараты продавать начну, секреты за кордон уйдут. От аэроплана для забав до военного — один шаг. Как тут интерес России соблюсти?

Василий приговорил очередную стопку коньяку, крякнул и отрезал:

— Никак. Мотай на ус. Вывели мы породу новую, армии — самый раз. Первых коней три года назад по военному закупу сторговал. Государю так понравились, что жеребца и трех кобыл он кузену германскому презентовал, кичился, стало быть, перед Европой. Третьего дня читаю — уже и Франция мою породу полюбила. Вот как в России наши секреты хранят. Посему твой военный аппарат сразу у германцев окажется. Кто раньше выпуск освоил — отхватил монополию на два, добре если на три года. Не веришь? Купцы, что флоту и артиллерии товар продают, бают — везде так. Тут как пловец на море, уставши руками сучить — утонул или отстал от прытких.

Петр Андреевич вернулся на Васильевский в смешанных чувствах. Приятно, что есть брат, готовый поддержать словом и делом, да и мыслью толковой. Плохо, что впереди бесконечная конкурентная битва. Нет сомнения, что первый в мире аэроплан с двигателем внутреннего сгорания взлетит в России не позже текущей зимы. А потом? На Родине изобретение не оценят, или с опозданием, или медленно да враскачку, пока наглые европейцы не сопрут конструкцию и не обгонят. Можно вырваться вперед на голом энтузиазме там, где пока нет большой конкуренции. Когда иностранцы поймут перспективность аппаратов тяжелее воздуха, Самохвалову и кучке его единомышленников не выдержать гонку со всем миром.

Часть вторая

ВЗЛЕТ

Глава 1

1 декабря 1891 года — 25 марта 1892 года.

Санкт-Петербургская губерния

Декабрь 1891 года в окрестностях столицы выдался слякотным. Готовый к испытательным пробежкам «Самолет-3» томился в бревенчатом ангаре, как зверь в клетке. На выпускном коллекторе новенького мотора чернел нагар от пробных и вполне успешных запусков. Но кроме обдувок в аэродинамической трубе, в том числе с запущенным двигателем, ничего нельзя было сделать. Самолет, рванувшийся ввысь и норовивший пробить крышу сарая, бессильно сдался привязным канатам. Ни на лыжах в отсутствие снега, ни на колесном шасси, гарантированно вязнущем в грязи, выкатить машину не было решительно никакой возможности.

Самохвалов как мог, избегал огласки, но слухи о новом аппарате расползались, как бациллы. Кроме двух десятков человек, так или иначе прикосновенных к рождению третьей модели, о новорожденном были наслышаны все аэронавты Воздухоплавательного парка. Понятие «военная тайна» в мирное время не очень-то в России котировалось, да и Петр сотоварищи были людьми штатскими, как и их объект, хоть и на территории военного заведения. Вот и судачили офицеры, полетит — не полетит, а полетит — не разобьется ли. Сторонники аппаратов тяжелее воздуха спорили с поклонниками аэронавтики, кого из них больше — трудно сказать, ибо многие по нескольку раз на дню меняли лагерь. Понятно, что летавшие на аэростатах имели полное основание доверять проверенному способу, тогда как авиация оставалась чем-то гипотетическим.

Отмахиваясь от офицеров и газетчиков, Самохвалов пережил Новый год и Рождество. Крещенские морозы не подвели, зато снега было мало, и Петр Андреевич сколотил из офицеров-добровольцев первую в мире аэродромную бригаду. Они наполняли водой десятиведерные бочки из проруби, разливая речную муть по выбоинам.

Для пробежек хватило бы метров сто пятьдесят — двести. Но, памятуя о необходимости рано или поздно взлететь и сесть по прямой, Самохвалов уговорил воздухоплавателей залить полкилометра.

К окончанию работ навалила пороша. Теперь с полосы счищали лишний снег. Только в начале февраля, спустя почти два года после вторых логойских стартов, Петр скомандовал выкатить самолет из ангара и взялся за рукоятку управления.

В тот день никто не делал никаких снимков. Снег продолжал идти, сводя на нет усилия добровольцев. Но и обманывать их ожидания Самохвалов не хотел. Джевецкий и Костович мерзли рядом, Ян взялся за лопасть пропеллера, а пилот открыл топливный кран и крутнул ручку стартового генератора.

— Контакт!

— Есть контакт!

С третьей попытки мотор подхватил, закашлялся сизым дымом, поскользнувшийся студент чуть не попал под винт.

Как все символично, подумал Петр, рассматривая круг, в который превратились крутящиеся лопасти. Если бы авиация рождалась где-нибудь на юге, первые полеты сочетались бы с теплым морским побережьем, уходящими за горизонт виноградниками и ярким солнцем над головой. Здесь мороз и мерзкая влажность с Балтики. Ничего, пусть самолеты появляются на свет там, где им суждено жить, — закаленнее будут.

Самохвалов показал палец в перчатке. Помощники схватились за нижнее крыло. Он прибавил обороты, отчего ветер резко усилился, мотор заурчал, в прозрачный щиток его самодельной летной шапки начали барабанить крошечные шарики льда. Отмашка, крылья отпущены, и машина, словно нехотя, потащилась на лыжах сквозь легкую пургу.

Пошевелив педалями, Петр ощутил, как аппарат откликается на руль направления, медленно забирая вправо или влево. По идее, с ростом скорости он должен более чутко реагировать, но и теперь хотя бы в некоторой степени можно управлять движением самолета по снегу.

Проверив элероны и руль высоты, испытатель обернулся. Его спутники бежали за самолетом, постепенно отставая и пропадая в снежном тумане. Тогда он сбросил газ, после чего голос двигателя и пропеллера с басовитого урчания сменился на лопотание, попробовал развернуться своим ходом. Не тут-то было. Потеряв скорость, аппарат просто зарылся в снег. Настигшие соратники развернули самолет за крыло, Петр снова газанул и кое-как дополз до ангара. Все вроде бы и удачно, но пробовать взлетать по такой погоде — чистой воды самоубийство.

Наглотавшись выхлопа, гремучей смеси дыма, подгорелого масла и не до конца сгоревшего бензина, испытатель первым делом затребовал установить патрубок, отводящий выхлопные газы в подбрюшье.

Только через неделю, сполна наездившись вдоль железнодорожного полотна, Самохвалов решился на подлет. Солнце не показывалось, снег кончился, и под пасмурным питерским небом на авиатора свалилась очередная неудача. При разбеге мотор закашлялся, застучал и заглох, не набрав обороты. Пробные пуски на месте да пробежки на лыжах при низкой температуре и загустевшей смазке угробили движок. Хотя нечто подобное предусматривалось, снятие, установка нового, его регулировка и обкатка заняли три дня.

Наконец, свежеотрегулированный двигатель, накормленный самым текучим в зимних условиях маслом, смог набрать полные обороты, и самолет, пробежавшись по снегу, плавно приподнялся на метр-полтора. Торопливо скинув газ, Петр спланировал обратно, успев почувствовать лишь попытку аппарата завалиться на левое крыло из-за вращательного момента от винта. Насколько проблематично будет удерживать горизонт элеронами, он не знал, да мог никогда и не узнать, потому что его чуть не убили, выдернув из аппарата и подбрасывая на руках в высоту гораздо большую, чем сегодня освоил аэроплан.

Несмотря на общий восторг, вылившийся в эйфорию, Самохвалов еще на полторы недели затянул с публичным показом, совершая подлеты, минимальные маневры над полосой на высоте не более трех метров, заставляя студентов и механика с Путиловского завода устранять мелкие, но многочисленные огрехи.

Во вторник, 23 февраля 1892 года, в ясный солнечный день, когда в воздухе висело предчувствие масленицы и весны, на обычно негостеприимное Волковское поле прибыло три десятка самых разных господ: военные, промышленники, воздухоплаватели, ученые и вездесущие журналисты. Василий Андреевич, доселе игнорировавший воздушные забавы братца, также приехал глянуть, куда в самом прямом смысле слова улетают семейные денежки. Осторожно, как античную амфору, Самохвалов привез Можайского, который грозился умереть от горя, если не увидит первую публичную демонстрацию их детища.

Джевецкий, баловавшийся авиационным конферансом со времен Планерной горы под Логойском, взял слово и здесь: