Обвинитель гнул продуманную линию, потом Плевако привычно перехватывал инициативу и упорно продавливал тезисы защиты. Каждый ответ подсудимого и свидетелей неуклонно подтверждал, что Александр Трубецкой сам и по своей инициативе нарушил мыслимые и немыслимые правила обращения с взрывчатым веществом, покончив с собой так же верно, как если бы запихивал порох не в пушечный обрез, а в собственное отверстие. Присяжные — пара мелких чиновников, лавочники и разночинцы — с восторгом внимали публичному уничижению губернатора, который выставлялся как самодур и изначальный инициатор бездумных действий, приведших к трагедии. Князь наливался красным, потом темно-пунцовым, затем к его палитре примешался некий синеватый, не известный живописцам оттенок.

Обвинитель и защитник привычно пикировались, заявляли протесты на действия друг друга, требовали отклонения вопросов противной стороны. Словом, ломали комедию состязательного судопроизводства, но не слишком нагнетали обстановку.

Больше всего адвокат выдавил из Талызина. Когда на артиллериста было уже больно смотреть, Плевако раскрыл Уложение о наказаниях уголовных и зачитал статью седьмую: «Зло, сделанное случайно, не только без намерения, но и без всякой со стороны учинившего оное неосторожности, не считается виною», затем спросил, считает ли военный, что именно так стоит расценивать действия Самохвалова. Талызин согласился, к явному оживлению присяжных и зала, но тут встрял председательствующий, обвинив адвоката в принуждении неюриста к юридической квалификации факта. Эпизод было приказано вычеркнуть из протокола, но тут поверенный стал в позу и заявил:

— Господа присяжные заседатели! Вам, не имеющим юридического университета за плечами, также предстоит ответить на вопрос виновности, однако я не смею сомневаться в вашей способности разрешить дело, исходя из здравого смысла и совести. Прошу заметить, что господин председательствующий распорядился вычеркнуть из протокола цитированные мной слова Уложения о наказаниях, утвержденного лично Государем Императором, Самодержцем Всероссийским, помазанником Божьим. Прошу занести это в протокол.

Зал замер, словно морозом повеяло. Плевако притянул за уши небрежение к закону и извратил намерение судьи. Однако в таком толковании получился недвусмысленный намек на публичное непочтительное отношение надворного советника к документу, скрепленному высочайшей подписью, и, следовательно, общую политическую неблагонадежность судейского чина. В воздухе запахло проблемой, по сравнению с которой дело Самохвалова виделось мелкой шалостью.

Секретарь поднял глаза на председательствующего, молча спрашивая: что писать-то? Тот обреченно дернул бакенбардами — пиши что хочешь, бумага стерпит. После этого ни единый протест обвинителя о недопустимости эскапад Плевако не был удовлетворен.

Вечером накануне судебных прений и оглашения вердикта, адвокат баловался чаем с компаньонами-авиаторами.

— Много разных людей повидал, но губернатора я решительно не понимаю, — рассуждал Петр Андреевич. — Все уже с очевидностью доказано, нет бы на сделку пойти, хотя бы об изменении статьи. Сидит, шевелит усами, сверлит глазами, бордовый до синевы — однако ни в какую. А когда под присягой свидетели княжеское обещание приводили, ну когда они с сыном слово дали, что опыты делают на свой страх и риск, он дернулся, но промолчал.

Отхлебнув чаю, Самохвалов даже улыбнулся от своей наивности. Даже если бы он расписку с Трубецких взял, что бы изменилось?

— А перед кем господа хорошие слово давали? Пред вами, безродный вы наш? Так вы для них — быдло. Поверьте незаконнорожденному, пока я наверх по судейскому делу не пробился и титул не получил, оставался в их глазах бессловесной скотиной. Посему по отношению к вам они склонны вести себя, как такое же быдло, что их внутреннему настрою как нельзя лучше подходит. Да что купеческому сыну, князь и контр-адмиралу в глаза плюнет. От превосходительства до светлости изрядная дистанция.

Можайский досадливо кивнул. На флоте контр-адмирал — величина, командующий отрядом кораблей или даже эскадрой. Капитан корабля — бог на борту, а контр-адмирал бог над богами. В Питере же генерал-майоров, контр-адмиралов, гвардейских полковников и прочих пролетариев генеральского сословия в десять раз больше, чем матросов на верхней деке фрегата. Княжеских фамилий сколько, сорок? Вот и разница.

— Завтра серьезная драка предстоит. Софиано в угол загнан, но он не дурак. Хотя и не знает, чем я его удивлю, — от предвкушения схватки Плевако даже зажмурился.

Несмотря на личный интерес в исходе дела, авиаторы решительно не понимали, какое удовольствие можно получить от судебного крючкотворства. Разве что извращенное. Они еще не видели моноспектакля «Судебная речь».

Товарищ прокурора имел преимущество, зная приемы известного московского адвоката из прессы. Он проанализировал наиболее сильные стороны позиции защиты и построил речь, желая застать поверенного врасплох. Софиано неожиданно согласился с линией защиты, что Александр Трубецкой грубо нарушил правила обращения с порохом, пренебрег разумной предосторожностью и поплатился. Но Самохвалов, автор и хозяин «Самолета» обязан был категорически настоять, просто костьми лечь, убеждая, что эксперимент опасен. Если бы подсудимого связали и забрали аппарат силой, тогда он мог бы заявить о непричастности. Прямой приказ губернатора — просто просьба, которую авиатор мог оставить без внимания.

Простые и ясные доводы прокурорского чиновника явно произвели впечатление на присяжных. Впервые контр-адмирал не возмущался, что его имя не упоминается в соавторстве на воздушный аппарат, а подсудимый тоскливо заерзал. Спокойный, как скала, Плевако неторопливо встал, вышел на средину и начал.

— Господа присяжные заседатели! Защищая господина Самохвалова, я не могу пройти мимо поруганного имени Александра Николаевича Трубецкого, человека беззаветного мужества, который, к моему глубочайшему прискорбию, уже никогда не сможет вступиться за себя сам.

Зал ахнул. Члены суда ущипнули себя. Прокурор словил за бороду отпавшую челюсть. Адвокат, выводивший линию защиты по принципу «сам дурак — и сам взорвался», ничтоже сумняшеся сделал поворот кругом и помчал в противоположном направлении.

В течение получаса присяжные и весь зал слушали необыкновенный по эмоциональному накалу монолог, прославляющий романтиков неба — Самохвалова, Трубецкого и Талызина — которые, рискуя всем и не щадя живота своего во славу России, покоряли недостижимые ранее высоты. Попытка отправить на каторгу подсудимого, многократно презревшего опасность и вознесшегося ввысь на своем странном аппарате есть попрание светлой памяти княжьего сына.

— Давайте же осудим и господина Талызина! — у капитана сердце ухнуло вниз организма. — Но не за подожженный фитиль, а за целую плоть, когда Петр Андреевич переломал ребра, а Александр Николаевич поплатился жизнью. Помните, господа, любой риск во славу Отечества оправдан. Когда капитан-лейтенант Андрей Петрович Лазарев на шлюпе «Ладога» исследовал Камчатку, погибла часть экипажа. Об этой опасности знали до выхода из порта? Безусловно! Но в нашем жестоком мире нельзя открыть новое и неизведанное, ничем не рискуя.

Дальше шли примеры из военной истории России, возбуждающие у публики чувство гордости за причастность к великой державе. Атмосфера в зале накалилась до экзальтации. Самохвалов отметил себе, что никакой репортаж с изложением защитительной речи не способен передать впечатление от выступления Плевако. Он царил. Он управлял публикой, как опытный дирижер оркестром. Он приводил факты из уголовного дела, о которых подзабыли и сами участники событий.

Наконец оратор повел речь к заключительной стадии.

— Вы видели эту фотографию во время судебного следствия. Что сделал мой подзащитный после трагической гибели своего соратника вместе с первым аппаратом? Он был повержен, уничтожен, но не отступился. Когда невежественные полицейские порубили топором другой самолет, Петр Андреевич мужественно принял второй удар и начал опыты по созданию нового аэропланного мотора. И он заработал! Изнемогая под тяжестью неправедного обвинения, скорбя о погибшем товарище, в нечеловеческих условиях подзащитный продолжал двигать авиационный прогресс. Каждая нация подобна человеку и состоит из тела, рук, головы, ног. Несправедливо осудив военного, мы отсекаем руку, держащую меч, ученого — наносим рану голове. Но сейчас мы можем потерять крылья нашего Отечества. Я верю в народ, мы все равно найдем дорогу к облакам. Но сделаем это гораздо позже, когда объявятся новые Александр Трубецкой и Петр Самохвалов. Однако и другие не сидят на месте. Именно сейчас, господа, вам предстоит решить, как полетит Россия — гордой статью во главе журавлиного клина или ковыляя за преуспевшими европейскими странами. Человека осудить можно, но нельзя отправить на каторгу будущее, господа! Я призываю вынести вердикт по божьему праву, по совести, по зову сердца и спасти славу России!

Тишина. Потом встал московский репортер и несколько раз ударил в ладоши. Зал взорвался. Председательствующий кричал, мотал колокольчиком, потом кинулся к судебному приставу, который, как ни в чем не бывало, тоже радостно хлопал. Когда судья бормотал напутственное слово присяжным, зал до конца так и не утих.

На следующий день, когда страсти улеглись, а по Минску разнесся слух, что у губернатора случился удар и парализовало правую часть тела, Самохвалов спросил у адвоката:

— Федор Никифорович, каковы шансы на отмену и новое рассмотрение?

— Нулевые. За оправдательный вердикт никого не накажут — присяжные суть субстанция непредсказуемая. А за попытку отстоять обвинение и проиграть они запросто креслом поплатятся. Минские судейские отвратительны, но не самоубийцы же они. Вам бы я рекомендовал покинуть город. Популярны вы нынче, что оперный тенор, однако и врагов нажили изрядно.

— Всенепременно. Уже пакуемся. Значит — конец истории?

— Отчего же? Рано, голубчик, успокаиваться. Пора заниматься гражданскими исками. С вашим безвременно погибшим соратником дело очень хорошо обстоит — князь-батюшка успел на него имение отписать. Вот и заявим претензию на наследственное имущество. Полицейские чины, когда аппарат рубили, не как обыватели действовали, а как представители казенного ведомства, опять же там деньги есть. Всего доброго, господа! Увидимся в суде!

Околоточный надзиратель Калинкин проводил партнеров на поезд. Вещей совсем мало осталось — аэропланы и паровая лебедка погибли, первый мотор взорвался. Остались импортные двигатели да один экспериментальный. А еще бесценный опыт и куча фотографий.

— Не затрымаецесь на дзень? — полицейский искренне болел за своих поднадзорных и мечтал от всей души надраться за их победу. Особенно за их счет.

— Нет, Лука Матвеевич. Питер ждет. И так у вас загостились. Но за гостеприимство — спасибо. Да, Александр Федорович?

Прямолинейный контр-адмирал мог бы многое высказать по поводу гостеприимных хозяев губернии, но что толку говорить об этом околоточному, относившемуся к авиаторам исключительно по-доброму. Странный народ населял эти земли. Тышкевич и другие землевладельцы шляхетских родов, купцы, селяне, мастеровые, нижние полицейские чины с родней — люди как люди. Даже евреи. С князем Трубецким все ясно, медицинский случай. А остальные, среднее чиновничество и мелкое дворянство, — Можайский и слово для них не сразу подобрал: никакие. С виду тоже нормальные, но попадись на их голову диктатор губернского, да что там — уездного пошиба, так по приказу готовы любого сгноить, лишь бы теплое местечко сберечь и конфуза с начальством миновать. Агрессивно покорные. Только пьют чуть меньше, чем в центральной России.

Глава 9

3 июля 1890 года — 30 октября 1891 года.

Санкт-Петербургская губерния

Александр Федорович болел. От пережитых волнений в поезде у него несколько раз прихватывало сердце, ближе к столице совсем занемог. Квартира за Обводным каналом давно покинута, контр-адмирал переселился к Самохвалову, где и жил постоянно, кроме вояжей в Беларусь.

Знакомый военно-морской врач развел руками — перед апоплексическим ударом медицина бессильна. Только покой и молитва. Если сердце сумеет зарубцевать рану, старик поживет. Если нет — все под Богом ходим.

Петр собрался было зазвать самых дорогих медицинских светил, но больной категорически отказался.

— Знаю я их. Много умных слов наговорят, кровопускание сделают. Найдут десяток болячек, о которых не ведал, споро вылечат их за полтыщи целковых, а с главным недугом не справятся. Дорого в нашем Отечестве болеть и здоровье надо иметь отменное, чтобы лечение выдержать.

— Зря вы так. Неужто на Руси честных докторов не осталось?

— За всех не скажу, а я бы только земскому врачу доверился, привычному к простым людям. Светила медицинские как ваш особняк увидят, у них мысль одна — как бы денег с вас взять. Посему, батенька, извольте мне эскулапами не докучать.

Как назло, июль выдался жарким. Можайский, не привыкший проводить время в постели, как-то сказал компаньону, что скучает по привычному шуму аэродинамической трубы.

— Вам бы отдохнуть, Александр Федорович.

— Пустое, Петр Андреич. Отдыхай — не отдыхай, конец близко. У меня в жизни две радости остались — ваша дружба и самолеты. Продолжайте начатое. А если принесете чертежик показать или модельку обсудить — мне лишь на пользу.

С той поры трубой и авиамоделями занимались двое студентов из Техноложки — Ян Кшесинский и Владимир Таубе. Жуковский их научил снимать замеры, добавив важное новшество: к деталям крепились восковыми каплями тонкие красные полоски. Сразу стало заметно, как по крылу поток идет, где ровно, а где с завихрениями. Однажды, замеряя подъемную силу на крутых углах атаки, Янек отметил любопытное явление. За неким максимальным углом атаки полоски на верхней поверхности крыла перестали трепыхаться по ветру. Так был доказан срыв потока при резком кабрировании аппарата, о котором еще Арендт догадывался.

Опыты с двигателями Петр в доме не позволил, не хотел, чтобы шум и дым беспокоили больного. После долгих разговоров ему на Путиловском выделили участок. Не многие верили в большое будущее авиации, но потребность в легких и мощных двигателях внутреннего сгорания ни у кого сомнений не вызывала.

Самохвалов, несмотря на летние отпуска, настойчиво просил Менделеева исследовать физико-химические свойства бензина. Беда в том, что в России пока никто не признавал его топливом. Так, химическое средство для чистки жирных пятен. Стало быть, никаких стандартов не было. Выделяемые при перегонке нефти легкие продукты, взрывоопасные и летучие, никто всерьез не воспринимал, котлы топили мазутом и даже сырой нефтью. Успехом пользовался лишь керосин для ламп. Сколько и каких легких фракций можно из нефти извлечь, какова их цена при массовом потреблении — никто не знал.

Великий химик все на свете ухватить не мог. Он много лет занимался углеводородами, но иными, на спиртовой основе. Здесь же надо было выяснять свойства разных бензиновых фракций, испаряемость, теплотворность, способность к сжатию в составе топливно-воздушной смеси и иные, по любимому выражению Дмитрия Ивановича, «характеристические» свойства. Без них дорогостоящие опыты с двигателями оставались непрофессиональным кустарным делом, которое Самохвалов презирал. Максимум, чего Петру удалось добиться — обещания включить исследование нефтепродуктов в университетскую программу на ближайший год.

Между тем из Европы стали приходить известия о новых изобретениях аэропланов, спровоцированные публикацией репортажей и снимков о полетах «Самолета-1» и «Самолета-2». Читая западную прессу, равно как и российские статьи, Самохвалов дивился самонадеянности энтузиастов. Сейчас, подталкивая сразу три программы — по аэродинамике, моторостроению и исследованию топлива, он пытался осмыслить кучу иных проблем. Подбирал материал для обшивки крыла, пытаясь заменить дорогостоящий и сложный в ремонте шелк, доводил конструкцию шасси, безопасного для приземления. Изобретатели-конкуренты, вдохновленные газетным фото, за вечер раздумий выдавали новый «летательный снаряд» и на утро бежали подавать патентную заявку, громко расхваливая свой проект репортерам. Естественно, уровень технической проработанности «снарядов» уступал даже монстроидальному прожекту Можайского.

Совершенно неожиданно в особняке на Васильевском острове объявился собственной персоной грамотный инженер, а не авантюрист.

— Знакомьтесь, Петр Андреевич! Этот молодой человек, гм... простите — ваш ровесник, капитан прославленного парохода «Ада», изволил проведать меня как моряк моряка, — Александр Федорович приподнялся на подушках. — Прошу любить и жаловать, Костович Огнеслав Степанович.

— Наслышан, как же, рад знакомству, — Самохвалов пожал руку серба, напряженно пытаясь вспомнить подробности участия капитана в русско-турецкой войне, о которых газеты в свое время писали взахлеб. В памяти всплыла нашумевшая история получения им русского подданства. — Как-то читал о вас и вот что хотел спросить, если позволите. Вам приписывают фразу: «Я славянин, и за мать всех славян — Россию — готов отдать жизнь!» Столкнувшись с нашей реальностью, как себя чувствуете?

Костович усмехнулся.

— Молод был, любил горячие слова. Касательно вашего вопроса, представьте, добился я успехов приезжаю домой и вижу свою мать — не слишком образованную, не самую красивую и плохо меня понимающую. Она все равно остается моей матерью, как и Россия славянам. Сербия, конечно, православный край, но, поверьте, Австро-Венгерская империя — совсем не славянская страна. В России я себя чувствую как дома, хотя не склонен считать ее идеалом. Один только ваш судебный процесс чего стоит. Здесь каждый может в подобный переплет попасть.

Самохвалов с Можайским переглянулись. Они оценили ответ. Оба были русскими, но не жаловали официозный патриотизм с трескучими лозунгами и верноподданническими поклонами императорскому дому.

Серб думал немного иначе: вы, урожденные российские подданные, не понимаете, каково быть православным в мадьяро-германской империи, где славяне по природе своей — особи второго сорта. Посему для выходца из Балкан российский паспорт есть важная веха в жизни, а не естественное благо по праву рождения.

— Чем сейчас занимаетесь, Огнеслав Степанович? Помню, вы аэроплан строили в те же годы, что и я свой снаряд, потом за аппарат легче воздуха взялись.

— Увы, господа, изобретения мои морские и воздушные денег не принесли. Пришлось заводчиком стать. Произвожу арборит, это фанера многослойная, клеенная. Легкий и прочный материал, для аэропланов и кораблей удобственный весьма.

— Занимательно, — протянул Самохвалов. — Жаль, что воздушные прожекты до конца не доделали.

— Ну, не все пошло прахом. Мотор мой до сих пор на Охтинской судоверфи работает, не хуже паровых, а по размерам куда скромнее.

— Подробнее не изволите рассказать? — насторожился Петр.

— Отчего же. Двигатель с циклом Отто, восемь цилиндров, электрическое зажигание, двести сорок килограмм, восемьдесят лошадиных сил. С 1885 года трудится, больших поломок не было.

Самохвалов застонал, Можайский схватился за голову. Потом все заговорили разом.

— Огнеслав Степанович! Без ножа зарезали! Коли б я знал, что уже тогда в Питере замечательный мотор есть! Мой снаряд с ним аки птица летал бы! — контр-адмирал, несмотря на логику и здравый смысл, отказывался до конца поверить, что его чудо-аппарат не имел ни малейшего шанса подняться в воздух.

— А я столько сил потратил на опыты с четырехтактным двигателем, чуть мастерскую в Минске не взорвал, — возмущался Петр. — Что ж вы все в секрете держали?

— Не я, а Морское министерство. На патент заявку давно подал, но чиновники российские так шустро шевелятся, что мох быстрее растет.

— Прискорбно.

— Зато могу показать его в рабочем состоянии, если интересуетесь. Жаль, Александру Федоровичу променады не предписаны.

Компаньоны сами и просить не смели. Как конструкторы своего мотора они Костовичу прямые соперники. Но того с головой накрыло новое увлечение. Назавтра по дороге до верфи он рассказывал Самохвалову про арборит.

— Что есть фанера, сударь? Лист тонкий древесный, легко гнется и трескается. Представьте ровное сосновое бревно не как волокнистую массу, но бумажный рулон. На специальном станке я разматываю его, полученные листы склеиваются, чтобы волокна шли аккурат в разных направлениях. Лист в четверть дюйма становится жестче, нежели дюймовая доска.

— А вес? Сдается мне, от пропитки клеем дерево тяжелеет. Где масса важна, в авиации опять-таки, ваш арборит не годен.

— Ошибаетесь, милейший! С помощью арборита можно собрать мудреную конструкцию легче деревянной или металлической.

Костович заливался о своих достижениях: арборитовых бочках, сундуках, машиностроительных узлах и даже... казачьих пиках! Он утверждал, что изобретенный им клей-цемент делает изделие стойким к влаге и гниению, посему он — материал будущего. Со временем, пожалуй, само слово «фанера» будет означать не жалкие однослойные полотна, а арборитовый сэндвич.

Самохвалов начал понимать, что в повозке рядом с ним сидит такой же энтузиаст, пораженный изобретательской заразой, как и Можайский. От инфекции в первую голову отмирают чувство меры и здравый смысл. Если компаньон Петра, похоже, и на смертном одре будет думать, какой силовой агрегат надо было вставить в его снаряд, чтобы тот взмыл в облака, то Костович собрался заместить фанерой половину известных материалов, на полном серьезе рассуждая о полых фанерных валах для передачи вращательного момента к винту на судах и дирижаблях. Сдерживая улыбку, авиатор представил, как серб предлагает Морскому министерству фанерную броню для крейсеров, стойкую к воде, гниению и снарядам врага.

Восьмицилиндровый двигатель, слава богу, был из металла, так как увлечение фанерой пришло много позже. Для летательных аппаратов он решительно не годился. Двести сорок килограмм весила лишь его главная часть. Массивная система водяного охлаждения, работавшая от водопровода, огромный плоский испаритель топлива в системе питания тянули еще килограмм на восемьдесят и превращали мотор исключительно в стационарную установку. Но пару идей Самохвалов подсмотрел. Во-первых, электрическая система зажигания питалась не от лейденских банок, а от генератора, вращавшегося от коленвала. Во-вторых, цилиндры располагались горизонтально по четыре с каждой стороны с тем, что рабочему ходу поршня соответствовало сжатие в противоположном цилиндре. Не сразу, но в будущем, когда потребуются мощные авиамоторы, оппозитная схема себя покажет.

Суперагрегат, вопреки заверениям создателя, пару лет не работал. Его сгубили не железные хвори, а электричество. На подходе к верфи Петр заметил дымящую трубу котельной. Внутри не менее половины всей механизации электрифицировано, а лампочки с угольной начинкой вытеснили газовые и керосинные светильники. Прогресс, господа. Электростанцию дешевле и проще кормить углем, чем аппарат с циклом Отто — экзотическим бензином.

— Впечатляет?

— Слов нет, Огнеслав Степанович. В Европе два цилиндра — редкость. А тут восемь!

— Это что. Я еще арборит покажу.

Понимая, что добром от Костовича не избавиться, не осмотрев воплощение его идеи-фикс, Самохвалов надел маску заинтересованности и дал отвезти себя на фанерный завод. Там, взяв в руки неожиданно тяжелый, но твердый и гибкий лист, понял, что отыскал один из самых важных материалов для самолета.

— Три слоя, общая толщина миллиметров пять. А тоньше возможно?

— На нынешних станках — не тоньше трех или довольствоваться двумя слоями.

— Все равно, для нервюр — идеальный материал.

— Да, особенно если выпилить отверстия для облегчения.

Пробуя гибкость, Петр согнул заготовку, и она треснула.

— Жаль, переднюю кромку крыла из арборита не выгнуть. Там наибольшее давление, деформация шелковой обшивки. Геометрия нарушается.

Вместо ответа Костович усмехнулся и протянул образец двухдюймовой трубы из пяти слоев.

— Но как?

— Элементарно. На заготовку крепится первый слой, на него клеятся остальные в уже согнутом положении.

— Замечательно! Жаль, что вес не позволит обшить фанерой все крыло.

— Не будьте столь категоричны, Петр Андреевич. Арборит возьмет часть нагрузки, стало быть, сэкономите на наборе. Затем выигрыш получите за счет жесткости обшивки — дерево лучше держит аэродинамическую форму. Оно крепче аэростатной ткани, дыру починит любой столяр.

— А цена?

Костович назвал.

— Немыслимо! Сосновые рейки раз в двадцать дешевше.

— Сравните с ценой на шелк, лаком пропитанный, и на стальные конструкции. А где можно простой рейкой обойтись — кто же вас неволит.

Поколебавшись, Самохвалов решил заказать метровый кусок крыла на пробу, сравнив его вес и подъемную силу с таким же, но обтянутым шелком, как на первых двух аппаратах.

Финансовый вопрос помог решить незабвенный Плевако, который появился в столице ближе к октябрю и дал на подпись пострадавшему от военно-полицейского произвола конструктору два исковых заявления на мильен рублей каждое: к Трубецким за уничтожение «Самолета-1» и к прокуратуре с полицией за гибель «Самолета-2». С присущей ему непринужденностью московский поверенный убедил присяжных, что невежественные вандалы-провинциалы уничтожили бесценные творения питерского гения Самохвалова, имевшие невероятную техническую и культурно-историческую ценность. Гвардейский поручик Александр Трубецкой, выдающийся соратник Самохвалова и герой России по версии защитительной речи в Минском суде, превратился в жалкого недотепу, который полез не в свое дело и взорвал уникальное изобретение, затормозив воздухоплавательное развитие страны не менее чем на полгода.

Конечно, присуженные суммы оказались далеки от мильенных, но с лихвой окупили затраты на приглашение адвоката в оба гражданских и в уголовный процесс, а также львиную долю денег, вложенных в авиацию. Вызванные в столицу полицмейстер и двое его подручных получили громадные регрессные иски за ущерб казне, которую она понесет, выплачивая компенсацию за порубленный планер.

Ни родственные связи, ни усилия дорогого присяжного поверенного не уберегли губернатора от материальной ответственности — слишком выпуклой была его роль в событиях перед взрывом и в организации травли авиаторов. Однако, к неудовольствию последних, взыскание распространилось не только на самого князя, но и на имение Трубецкого-младшего, причитавшееся по наследству вдове с детьми. Плевако категорично отмел колебания своего клиента по сему поводу — у княжеской фамилии вдосталь средств, дабы не оставить без куска хлеба двух осиротевших родственников.