— Милостивые государи! Как вы знаете, России принадлежит приоритет первого старта аппарата тяжелее воздуха с собственным двигателем. Это достижение принадлежит моему другу Петру Андреевичу Самохвалову. Оно установлено им два года назад в Минской губернии, начальство которой оказалось не слишком просвещенным для малой родины нашей авиации. Сегодня вы увидите краткий полет на аэроплане с двигателем внутреннего сгорания. Если эксперименты двухлетней давности служили лишь для изучения самой возможности моторного полета на снаряде тяжелее воздуха, сегодня мы опробуем прибор, служащий прототипом аппаратов для длительных и высотных вояжей. Дабы не подвергать ненужной опасности авиатора и находящихся внизу людей и животных, мы пока ограничиваемся прямыми полетами на небольшой высоте. Но так как слухи о наших экспериментах взбудоражили столицу, мы не считаем себя вправе далее скрывать, как движется прогресс. Пусть вас не разочарует малая дальность и высота — если не в этом, то в следующем году мы всенепременно полетим над Невой!

Джевецкий не сорвал аплодисментов как Плевако. Но ему и не надо было кого-то убеждать или защищать. Самолет мог заявить о себе сам.

Наблюдательная комиссия столпилась у длинного сугроба высотой в полметра, перечеркнувшего полосу примерно посередине. Петр рассуждал так — ненарушенность снежного покрова будет самым очевидным доказательствам полета, а в случае неисправности он не разобьется при ударе в снег.

Бывают дни, о которых говорят — тогда вершилась история. Чушь, история движется даже в самые заурядные периоды, когда, кажется, что решительно ничего не происходит. Но действительно бывают судьбоносные даты, разрезающие бесконечную череду восходов и закатов на «до» и «после». Однако в течение самого исторического дня участники событий далеко не всегда ощущают монументальность момента. Вот и сейчас Самохвалов лишь чуть-чуть тщательнее, чем обычно проверил самолет, натянул на лицо шерстяную маску и очки-консервы, мелкие и чрезвычайно полезные изобретения последней недели. Урчание двигателя сменилось воем полных оборотов, заснеженная полоса скользнула под лыжи. Справа железнодорожная насыпь, слева замерзшая река, впереди — кучка зрителей, опрометчиво сгрудившихся у самой полосы. Ощущение отрыва, мягкое движение рукояти, компенсирующее действие винта и не дающее излишне воспарить вверх. Как только головы комиссии ушли под левое крыло, Самохвалов сбросил газ и через несколько секунд снова катился по снегу. Надеясь, что твердый наст не подведет, чуть прибавил оборотов, дал педаль, развернулся и вторично пошел на взлет, перемахнув через сугроб с юга на север. Привычным уже движением подогнал машину к ангару, вырубил зажигание, сдал самолет в студенческие руки и поковылял навстречу гостям.

Петр пожимал чьи-то руки, слушал поздравления, что-то отвечал, а сам протискивался к черной стариковской фигуре в неизменной контр- адмиральской форме. Растолкав придворный генералитет, он придвинулся к Можайскому и обнял его, зарывшись лицом в седую поредевшую бороду. Фотограф, не сподобившийся снять самолет в полете — уж слишком быстро, окаянный, мелькнул, стал разворачивать треногу в сторону обнявшихся мужчин, а Самохвалов спросил:

— Могли ли вы тогда у Дворцовой набережной поверить, что через три года полетит наш с вами самолет?

— Тогда я мог лишь верить, что при любой возможности оборву уши мелкому нахалу, что вздумал шутить над стариком, — Александр Федорович действительно взял Петра за тонкие мальчишечьи уши, но отрывать их передумал.

Потом были официальные восторги, индивидуальные и групповые фото у самолета на земле, осмотр пилотской кабины, расспросы студентов и их степенно-гордые ответы, но это уже решительно ничего не меняло. Колесо истории только что прошло одну из своих реперных точек — в России появилась авиация — и неумолимо покатилось дальше. При этом на Волковском поле внешне ничего не изменилось, только полеты становились все длиннее, а проведенное в воздухе время — больше.

Вторая площадка в километре к югу от конца первой позволила первый раз набрать высоту, сравнимую с достигнутой в парении под Логойском. Самолет провел в воздухе больше минуты, совершая небольшие повороты вправо-влево «блинчиком», без виража. По всем признакам пора было пробовать полет по кругу, с посадкой на месте взлета, но Петр откровенно боялся ненадежности двигателя. В Коктебеле и под Минском он управлял аппаратами весом в менее сотни килограмм над ровной пустошью, готовый опуститься где угодно. Вокруг Воздухоплавательного парка сплошь железнодорожные пути, овраги, заросшее деревьями кладбище, речка и прочие препятствия, разбивайся — не хочу. Выключая мотор, Самохвалов прикинул, что машина без встречного ветра пролетает вперед примерно впятеро больше, нежели теряет высоту. То есть, поднявшись метров на пятьдесят, он имеет аварийный запас по горизонтали всего двести пятьдесят метров, и если в этом радиусе нет ровного пятака — авария, а то и смерть.

Перед вылетом по кругу Петр заставил механика и Костовича разобрать и собрать двигатель, проверив каждую деталь. Но как назло мотор закашлял и потерял обороты в полукилометре от ангара на высоте метров сорока. Самолет удалось кое-как посадить на мартовские сугробы, поломав лыжи, стойки шасси и винт. Сняв коньяком нервное напряжение от аварии, Самохвалов собрал на Васильевском малый штаб авиационной аферы: Костовича, Джевецкого, студентов и, естественно, Можайского.

— Коллеги, в нашем деле нарисовался плюс и очень большой минус. Плюс в том, что имеем хорошо летающий аппарат. Минус в возможности разбиться вдребезги во время любого вылета из-за отказа мотора. Мы получили вынужденную паузу. Самолет можно восстановить за неделю, но на носу весенняя распутица — не разбежишься ни на лыжах, ни на колесах. Высказывайтесь, господа. Начинаем с самых юных братьев по разуму.

Ян Кшесинский заявил, что к планеру особых претензий не возникло, аппарат может поднять дополнительно несколько десятков килограмм груза, если это позволит увеличить мощность или надежность силовой установки. Владимир Таубе, который больше занимался силовым набором, заверил, что теоретически возможно поместить моторамы на нижнее крыло и установить два мотора, подобных используемому ныне. Понятно, что центровка изменится, пилотское кресло придется сильно вынести вперед. Зато обзор станет лучше.

— Ясно, возможен экстенсивный путь удвоения винтомоторной группы, — Самохвалов черкнул в блокноте. — Чем вы нас обрадуете, Стефан Карлович?

— Пропеллер, за который я подписался ответственным, не дает ожидаемого КПД. Мы пробовали двухлопастный винт, изменяя его шаг. Проблема в том, что внешняя часть пропеллера движется гораздо быстрее, чем ближняя к ступице. В идеале, если рассматривать каждую лопасть как отдельное крыло, у ступицы угол атаки должен быть больше, чем на периферии. С судовыми винтами, кстати, похожая проблема. Но нужны новые эксперименты и помощь Жуковского. Если хотя бы процентов на десять-пятнадцать увеличу КПД, на столько же разгрузится двигатель.

— Огнеслав Степанович, главный вы наш моторист. Как сделать, чтобы в воздухе двигатели не умирали?

— Признаюсь, трудно. Пока ничего коренного не придумали, предлагаю собрать четырехцилиндровый двигатель.

— Весом в двести кило?

— Нет, конечно. При увеличении рабочего объема вдвое я обещаю увеличить массу не более чем на шестьдесят процентов. Из тех же шестидесяти лошадиных сил без наддува сможете использовать, скажем, сорок пять — пятьдесят сил, полную мощность только на взлете. Да, взлетная масса увеличится, расход топлива вырастет вдвое. Зато энерговооруженность вырастет. Попутно придется металлургией заниматься. Гильзы цилиндров пробовать из оружейной стали, блок, наверное, из чугуна. Никогда не занимался алюминием, хочу попробовать из него сделать ребра охлаждения блока и головки.

— Считаем, сколько нужно денег, и ждем новый мотор. Остались вы, любезный Александр Федорович.

— Без меня молодежь все сказала. Ничего нового не придумаю, а предлагаю все меры соединить. Во-первых, если средства позволят, заложить один новый планер, подобный третьей модели, под двигатель в шестьдесят лошадей. Во-вторых, набросать эскизный проект двухмоторного биплана — думается мне, он поболее должен стать, чем наша тройка. Винты получше — всегда хорошо. Петр говорил, на высоте столько мощности не обязательно как на взлете. Стало быть, двухмоторный самолет безопаснее, ибо на одном моторе до посадки дотянет. Так, Петр Андреич? А с увеличением мощности и числа моторов надо бы о втором человеке на борту подумать. Сдается мне, биплан с двумя шестидесятисильными движками точно может быть двухместным — для коммерческого извозу и в армии для второго пилота-наблюдателя.

— Вот и славно, господа. Все внесли свою лепту. Теперь о сроках. К маю поле просохнет, нужно снова начинать летать. Огнеслав Степанович, если в мае не будет реального прогресса с мотором, придется к немцам на поклон идти. Лучше с германцем в компании летать, чем одному на земле сидеть.

— Чтобы славянин не справился и к ним за помощью обратился? Никогда! — заявил сербский националист и поклялся не вылезать из мастерских, пока гарантированный ресурс двигателя не станет более десяти часов.

Глава 2

25 мая — 12 июля 1892 года.

Санкт-Петербургская губерния

Умер Можайский.

В этот день немногословный компаньон Петра был молчаливее, чем обычно, задумчив, периодически по его лицу пробегала тень — болело в левой стороне груди.

— Полежали бы сегодня, Александр Федорович!

— Спасибо, Петр Андреевич, но — нет. Составите компанию в променаде?

На набережной Невы он часто оглядывался, подходил к парапету, разглядывал суда, ждущие развода мостов, дабы подняться вверх по течению. Морская техника наполняла большую часть его жизни, брошенная ради мечты о небе, которое оставалось столь же пустым, как и до него. Аэростаты над Питером не летали, а единственный подъем третьей модели на высоту около пятидесяти метров еще никак не являлся заполнением воздушного пространства.

— Что это Огнеслав вчера такой радостный примчался?

— Не хотел вас вчера волновать, но наш друг, похоже, нашел проблему, из-за которой движки ломались.

— Петр, радостные волнения мне на пользу. Что же он, два месяца неисправность искал?

— Нет, но он не хотел быть пустословным. Новая версия тридцатисильного мотора, по его словам, на двадцать килограмм легче и имеет ресурс более пятидесяти часов! Он гонял мотор с пропеллером на восемьдесят процентов оборотов непрерывно в течение суток и обнаружил всего четырехпроцентное снижение компрессии.

— Не верится.

— Пока сам не взлечу на новом движке, мне — тоже. Но объясняет он весьма логично. В его старой восьмицилиндровой машине был полукубовый испаритель бензина, в котором воздух медленно двигался над ванночками с топливом. Грязь из бензина и воздуха оседала в ванночках, которые изредка мыли. В самолете же грязь начала засорять систему питания и оседать нагаром на свечах, вот мотор и потерял обороты. В общем, Огнеслав исправил двигатель с последнего полета и собрал новый, облегченный, переделав картер и потратившись на дорогой алюминий. Добавил воздушный и топливный фильтр, а также масленый радиатор к летним полетам.

— Отчего ж не летаем?

— Солдаты до сих пор ровняют Волковское поле. Взлетать с оврагов увольте-с.

— Медленно?

— А когда в нашей армии что-то делалось быстро? Впрочем, случалось, только это была не российская армия. У нас если кто суетится, подозрительно сразу, может — шпиен.

— Вот и я торопиться не буду. Посижу.

— Вам плохо?

— Нет, будьте покойны, Петр Андреич, голубчик. Сейчас пройдет.

Шаркающей стариковской походкой, совсем не напоминающей адмиральскую выправку, Можайский проследовал к скамье, присел, запрокинул голову и сказал:

— Теперь все хорошо.

Он смотрел на небо.

Прошло не менее пяти минут, пока Самохвалов осознал, что его единственный за всю жизнь настоящий друг и товарищ больше не дышит. Мертвые глаза по-прежнему смотрели вверх, а в них отражались облака, к которым изобретатель тянулся не только взглядом, мыслью, мечтой, но и горячим металлом аэроплана.

В доме на Васильевском после отпевания и похорон собралось, наверное, человек под триста. Моряки, воздухоплаватели, военные, статские, прочая почтенная публика. Слушая речи посмертных клевретов Александра Федоровича, Петр вопрошал про себя: где ж вы были, соколы мои, когда Можайский гнил в нищете и забвении, тщетно пытаясь реанимировать в России идею полетов на аппаратах тяжелее воздуха. Он сам помог отставному адмиралу на достаточно жестких условиях и окончательно убил его поползновения достроить «снаряд». Но, сделав пионера авиации соавтором первых трех моделей самолетов, помог завершить ему жизнь с осознанием, что она прожита не зря. Тем более, Можайский не был нахлебником и балластом — множество его идей и результатов каждодневного рутинного труда воплотились в рукотворных птицах.

Сыновья Александр и Дмитрий, извещенные телеграммами о смерти батюшки, к похоронам не поспели. Навестив свежую могилу на Смоленском кладбище, они заявились на Васильевский, озвучили приличествующие случаю скорбно-проникновенные фразы и заявили Самохвалову претензии на долю в изобретении аэроплана в качестве наследства.

Раньше Петр их не видел. Отец в силу родственных чувств никогда не оценивал их объективно, то трогательно вспоминая их детство, то скорбя об их бессердечии в его последние годы.

Двое неприметных людей, обоим, вероятно, в районе тридцати лет. Один в пехотном, другой — в статском мундире. Лица, утомленные борьбой за жизнь и крайне сей борьбой недовольные.

Наткнувшись на арктическую холодность Самохвалова, офицер попытался объясниться.

— Петр Андреевич, войдите в наше положение. Да, воздухоплавание — это прекрасно. Но всему есть предел, и он наступает, когда нечего есть. Отец промотал на свои опыты семейные накопления, наследство деда, приданое нашей матери, оставив нас ни с чем. Мы, дворяне из хорошей семьи, вынуждены начать с нуля, как кухаркины дети.

— Ну-с, под циркуляр «О сокращении гимназического образования», который пресса как раз и прозвала указом о кухаркиных детях, ни вы, ни ваши наследники не подпадают. Вы же столбовое дворянство. Я, извините, из простых.

— Зато вы — мильенщик. Дворянская честь, фамилия и привилегии — это, конечно, важно, но кушать надо каждый день. И семье, и нашим маленьким Можайским. Посему хотелось бы знать, какова наша доля. Помнится мне, в газетах писали, плохо летавшие первую и вторую модель вы в суде в мильен оценивали. Сейчас есть удачная третья.

Две пары глаз, наполненных жаждой урвать хоть что-нибудь, почитавшееся справедливой платой за годы лишений, требовательно сверлили Самохвалова. Упование наследников на золотой дождь, изначально раздражавшее Петра, начало забавлять.

— Изволите считать, что самолет стоит мильен, сиречь вам обоим я полмиллиона должен?

Офицер проявил сдержанность, младший судорожно дернул кадыком и кивнул. Авиатор выдержал небольшую паузу и обрушил ливень неприятственных фактов на несостоявшихся богачей.

— Взнос вашего отца в наше товарищество составил два паровых двигателя производства Обуховского завода. Много позже я узнал, что полторы тысячи рублей за них оплачены Морским министерством. Более трех лет ваш отец жил в моем доме, столовался и, сверх пенсии, получал ежемесячно двенадцать рублей пособия. За три года я оплатил его векселя на тысячу шестьсот тридцать рублей, дабы он не угодил в тюрьму за мошенничество. Расписки имеются. Свой нелепый снаряд, что стоял в Царском Селе, адмирал собственноручно спалил. Посему его материальный вклад в наше общее дело есть величина отрицательная.

В Англии Самохвалов видел кулачные бои, нареченные благородным словом box. Сейчас братья напоминали боксеров, пропустивших удар и упавших на руки секундантам. Первым от нокдауна оправился статский, чуть более подкованный по вещным правам, и заголосил:

— У отца есть доля в вашем товариществе! Не все определяется материальным вкладом. Встретимся в суде.

— Я даже не пойду туда, отправлю своего поверенного, Плевако.

Подхватившийся было наследник опустился на место. Петр не стал уточнять, что выход из гавани адвокатского крейсера «Плевако» обойдется ему примерно во столько же, как и казне боевой поход линейного броненосца.

— Как вы поняли, господа, к вам я отношусь без малейшего пиетета. Как бы вы ни оправдывались, вашему отношению к тяжело больному отцу нет никаких извинений. Кстати, наше товарищество не было зарегистрировано. Зачем — мы не извлекали дохода, да и сейчас до прибыли далеко, а друг другу вполне доверяли. Я не хочу обижать внуков Можайского. У вас, поручик, их, кажется, двое? Я вам выпишу чек на восемь тысяч рублей. Надеюсь, и у Дмитрия они когда-нибудь появятся, потому четыре тысячи авансом. Сочиняйте расписки, господа, с отказом от всяких претензий ко мне лично и каких-либо притязаний на доходы от использования изобретений отца.

Они переглянулись.

— Саш, давай к поверенному сходим? Может, больше получим.

— У тебя деньги на поверенного есть?

— Нет. Одолжить попробую.

— Я — пас. Пишу расписку.

Самохвалов, наблюдавший за братской мышиной возней, отрицательно покачал головой.

— Так никто ничего не получит. Мне нужен отказ от обоих наследников, или пусть общаются поверенные.

Синица весом в двенадцать тысяч рублей оказалась весомее журавля в небе, который не то что не летал, но и вылупляться не думал. Уладив дела с сиротками и получив некоторую брешь в собственных текущих операциях, Петр предложил официальный пай Костовичу и Джевецкому во вновь создаваемом акционерном обществе «СаМоЛет». Период финансовых жертв, экспериментов и демонстраций рано или поздно придет к концу, а уж заработки надо приходовать и делить по закону.

Российский император Александр III не любил Ванновского и терпел его с трудом. Все министры тщательно подобранного кабинета разделяли императорское мнение о чрезмерности реформ его отца. Благодаря консервативному и взвешенному правлению Россия переживала период расцвета. Именно эти слова нравились самодержцу — подъем, расцвет, преуспевание. Совсем иначе воспринимался другой словесный ряд — революция, прогресс, реформа. Лишь единственный министр не вписывался в парадный круг Государственного совета и судачил о необходимости реформ в армии, революции в технике и прогрессе вооружений. Царь был уверен, что со времен Александра Невского в армии лишь одно изменилось — появилась артиллерия. Победу обеспечивали стойкость пехоты да неукротимость кавалерийской лавы.

Пока Ванновский талдычил о переходе с однозарядной винтовки Бердана на магазинную, императора привлек странный жужжащий звук за окном. Над Невой, выше мостов и крыши Зимнего дворца, а может, и шпиля Петропавловки, летел белый биплан. Александр остановил министра царственным жестом, а какие еще могли быть у царя, и шагнул вплотную к окну. Превратившийся в точку аппарат развернулся на северо-востоке и вновь двинулся к дворцу вдоль левого берега.

— Петр Семенович, это и есть «СаМоЛет», о котором вы мне давеча докладывали?

— Так точно, государь император.

— И кто разрешил эскапады прямо против дворца? Я вас спрашиваю, господин министр. Все воздушные экзерсисы через Воздухоплавательный парк проходят, по вашему ведомству, не так ли?

Зная сварливый характер императора, Ванновский молчал. Увы, на Руси всегда можно лишь прямо дозволенное. То, что несущийся над Невой авиатор не нарушал никакие правила полетов по причине отсутствия оных правил, извинением не служило: пока не получил соизволения, не смей летать пред высочайшим оком.

Столпившиеся на набережной праздные гуляки прильнули к парапету. Меж тем аэроплан снизился и пронесся на высоте саженей десять аккурат вдоль берега, позволяя рассмотреть себя во всей красе. На нижней поверхности крыла и на хвостовом оперении гордо сиял российский триколор. Когда самолет промелькнул ровно напротив окна, император успел разглядеть слово «Александр» на обтяжке фюзеляжа между крыльями и хвостом, а также цифру три на капоте. Зеваки тоже разглядели. Сквозь оконные рамы снизу донеслось: виват, Александр, виват, Россия!

Самодержец смягчился. Демонстрация монарху верноподданнических чувств никогда не бывает избыточной.

— Господин министр, извольте как-нибудь доставить ко мне дерзкого воздухоплавателя.

Приземлившись на наскоро подготовленной площадке Васильевского острова, Самохвалов стянул куртку и летную шапку. Несмотря на прохладу и изрядный ветер от пропеллера, он был мокрый как мышь. Самый длинный в истории сорокаминутный полет дался ему с немалым нервным напряжением. Но и впервые, пожалуй, с Логойска Петр получил настоящее наслаждение. Теперь он не только управлял экспериментальной машиной, отдавая управлению ею все внимание.

Поверив, наконец, новому мотору Костовича, Петр постепенно наращивал продолжительность вылетов. Но на Волковском поле ему стало тесно. Солдаты разровняли крохотную дорожку, садиться и взлетать на которой было опасно — дистанция в обрез.

Вдобавок начальник воздухоплавателей Александр Матвеевич Кованько изволили изобразить ревность и запретить подниматься в воздух в дни полета аэростатов. Не вступая с ним в полемику, Самохвалов с новым компаньоном оставил там сборку второго аэроплана третьей модели, а с облетанной машины сняли крылья и хвост, загрузили на три подводы и перевезли на Васильевский, ближе к заливу. Второй «трешке» родиться было не суждено — из ее узлов впоследствии собрали прототип новой серии.

Перед рекордным вылетом Петр собственноручно намалевал на обшивке российские флаги, тройку на обтекателе двигателя и «Александр Можайский» на фюзеляже, причем имя покойного уместилось на левой стороне, фамилия — на правой. О том, что император — тезка человека, к сорока дням, по смерти которого приурочен полет, авиатор и не задумался. Маршрут над рекой был выбран не случайно — посадка на ее гладь при неисправности влекла купание в теплой летней воде, но не катастрофу.

Примерно через час-полтора после приземления, когда Костович и Самохвалов проверили состояние агрегатов и собрались уходить, на взмыленном коне к ним примчался штабс-капитан из аппарата Главного штаба, со времен разбирательств с Можайским считавшийся экспертом по воздушным прожектам.

— Петр Андреич, личная просьба Ванновского — до высочайшего соизволения в Санкт-Петербурге и окрестностях не летать.

— Что случилось, Георгий Дмитриевич? Самолет испугал любимую болонку некой княжны?

Офицер покинул седло и, пользуясь, случаем, оглядел аппарат.

— Хуже, дорогой Петр Андреевич, вы самого Императора изволили взволновать. Однако же он не гневается, за патриотическую надпись на корпусе приказал вас к нему доставить.

Тут штабс-капитан начал ржать.

— Понятно, что он фамилию Можайского не прочитал, она к реке обращена была. Но тройка-то откуда?

— Третья модель, — пожал плечами Самохвалов.

— Анекдот-с. Но коли он до государя дойдет, быть беде. Ванновского он точно съест. Петр Андреич, голубчик, белая краска есть? На помилуй Бог прошу: закрасьте правый борт, не доводите до греха. И ни слова никому, даже Обручеву. Могу на вас уповать?

— Всенепременно.

— Вот и славно. О времени высочайшей аудиенции будете извещены дополнительно. Честь имею.

Авиатор проводил взглядом лошадиный круп, сходил за ведром с белилами и буркнул:

— На «четверке» напишем просто «Можайский», без Александра. Чтоб без иллюзий.

Но высочайший прием состоялся, куда раньше рождения четвертой модели. В Гатчинском дворце предстоял бал, а накануне император в ближайшем своем окружении мирил французского и германского посланников. Республика, понимавшая, что находится в ладони Кайзеровской империи, и той достаточно лишь хлопнуть второй ладошкой, втиралась в число друзей России, германского союзника, мечтая прикрыться, сей дружбой от перспективы оккупации.

На эти судьбоносные для Западной Европы маневры Самохвалов был вызван как некое русское диво, для смягчения обстановки. Медведь с балалайкой, только очень высокого уровня.