Помоги проекту - поделись книгой:
Дора увела подругу обмываться, Мод принялась гладить мою грудь. Когда вернулась Флора, я нежно поцеловал ее и поинтересовался, как она себя чувствует. Девушка благодарно склонила голову ко мне на грудь и попросила об одном одолжении: она хотела провести ночь вместе со мной. Я пообещал ей это… через пару дней, когда мои силы восстановились бы.
Затем вернулись все девушки, и мы принялись пить чай. Когда я провожал подруг на улицу, Мод припала к моему уху и прошептала, что она тоже хотела бы провести со мной целую ночь. Я не мог ей отказать, на этом мы и расстались.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Здравствуй. Лео. Спешу сообщить тебе новость, которая шокировала меня, и, надеюсь, удивит тебя, несмотря на всю твою прозорливость.
Вчера вечером мы с Валентиной посетили «Комедии Франсет». Мы посмотрели «Сутяг» и «Ученых женщин», причем смеялись, как девчонки, над каждой шуткой, произнесенной со сцены. Валентина была прекрасно одета — ей безупречно подошло светло-серое платье с розовой отделкой и то жемчужное ожерелье, что ты подарил к Новому году. Она приковывала к себе все взгляды, и я была горда и рада за нее.
Мы ушли до окончания спектакля, поскольку нам захотелось проехаться в омнибусе, а когда приехали домой, было уже половина двенадцатого, Тереза уже спала, но на столе нас ждали приготовленные креветки и паштет из гусиной печени, а также превосходное бордо. Мы разделись, помогая друг другу, поужинали и устроились на ночлег.
Я уже почти заснула, но сквозь дрему почувствовала какое-то движение со стороны Валентины. Я повернулась к ней и быстро нащупала ее руку — та лежала промеж ног, а сорочка была задрана до пояса. Я притворно рассердилась, и Лина тут же бросилась ко мне на шею, умоляя не бранить ее. Она сказала, что редко делает это, но сегодня ей не спалось из-за обилия впечатлений и очень хотелось ласки. Моя рука машинально легла на ее киску, я принялась ласкать ее пальцами, и сестренка ответила мне взаимностью. Мы гладили и теребили друг друга до тех пор, пока обе не кончили; Лина, смущаясь, сказала, что хочет повторить это утром. Я согласилась.
Поутру мы проснулись почти одновременно. Сестре приснилось, что она лежит с мужчиной, и этот мужчина — я. Рассказывая сон, она уже ласково ерошила мои волосы на лобке, но я оторвалась от нее, спрыгнула с кровати и побежала в ванную. Она последовала моему примеру. В комнате было достаточно холодно, так что мы быстро замерзли. Распахнув шторы, я нырнула обратно в кровать, где уже ждала Валентина. Мы прижались друг к другу, стараясь согреться, и я тут же поцеловала ее в нежные розовые губки. Она вернула мне поцелуй и так ловко прошлась язычком по моему рту, что я поняла — она делала это не впервые. Затем ее пальцы легли в то самое место, и она прошептала: «Выебем друг друга, как можем!» Я была поражена: моя маленькая сестра была так опытна, что даже называла вещи своими именами! Она спросила меня также, есть ли у меня постоянный любовник. Я вознегодовала — ведь у меня есть ты, и я бы ни за что на свете не стала бы тебя обманывать. (Тем более что я всегда рассказываю тебе правду…)
Она не отставала и продолжила выспрашивать; в конце концов она предположила, что у меня есть подружка! Я не выдержала и призналась, назвала имя Терезы. Лина назвала Терезу минетчицой и поведала, что также пробовала делать это — в пансионе с Мадленой де Серсей. Оказывается, в пансионе каждая девушка имеет подружку, младше себя по возрасту. Мадлена была влюблена в Лину, но прошлым летом вышла замуж, так что их свидания прекратились. До Мадлены Валентина встречалась с Луизой Тардиваль, затем — с тринадцатилетней, но очень развратной Пальмирой Леонтель.
Но всем этим словечкам, так поразившим меня, а также многим шалостям научила сестренку именно Мадлена и… их классная дама Берта! Последняя училась на акушерку, а в свободное время «пробовала» всех девочек в пансионе, но именно эти три девушки, включая мою сестру, были у нее фаворитками. Она учила их дарить наслаждение друг другу пальцем и языком, но запрещала делать это слишком часто.
Я была взволнована услышанным. Хорош пансион, где учат таким вещам! Но Лина умоляла меня не говорить родителям, ведь все эти шалости совсем не мешали ее учебе. А что касается частоты сношений — она и сама умела ее регулировать, основываясь на здравом смысле.
Поведав мне все свои секреты, Валентина прижалась к моему телу и нежно попросила о ласке. Но как только мои пальцы потянулись к ней, в комнату вошла Тереза. Она держалась несколько отчужденно, как и подобает служанке, и сообщила, что несмотря на мой запрет о появлении в комнате до девяти утра, взяла на себя смелость войти, так как услышала наши голоса. Я выслушала ее, а затем позвала к себе, обратившись к ней на «ты». Тереза была удивлена; Валентина тихо хихикала в подушку. Я рассказала девушке, что Лина уже знает обо всем, и откинула одеяло. Увидев наши бесстыдные руки и голые тела, она поверила и приблизилась к кровати. Сестра тут же вскочила и одарила ее смачным поцелуем в губы. Тереза, будучи особенно чувствительной к подобным ласкам, вернула ей поцелуй, а затем одарила и меня. Я посетовала на то, что наш ангелочек соблазнила меня, и Лина тут же выразила желание соблазнить и Терезу. Но прежде мы попросили ее приготовить горячий шоколад.
Пока девушка хлопотала на кухне, Валентина улеглась на меня и принялась терзать соски руками, облизывать меня, а я тем временем щекотала ее пизденку голой ступней. Но каждый раз, чувствуя приближение оргазма, я прекращала ласку, так как не хотела, чтобы она кончила подобным образом. Среди ласк Лина умудрилась поинтересоваться, понравилась ли она Терезе и захочет ли та спать с нею. Я заверила, что, судя по поцелую, дорога открыта, и сестренка моя успокоилась. Когда пришла Тереза с завтраком на подносе, Лина потянулась к ее платью и стала щупать грудь. Она пригрозила голодовкой в случае, если Тереза не снимет с себя одежду!
Девушка не смогла устоять против таких просьб. Она распахнула полы домашнего платья и явила нашим взорам свою прекрасную грудь. Лина была в восторге; она сказала, что завидует мне, ведь я, будучи на шесть лет старше ее, все также свежа и хороша да еще и имею такую красивую любовницу… Мы позавтракали, и Тереза унесла поднос.
Когда она вернулась и сообщила, что с обязанностями прислуги покончено, мы приняли ее в постель, и Валентина набросилась на нее с чисто детским восторгом. Она хотела ласки от нас обеих, и, несмотря на все мои предупреждения, бесстыдно приставала к Терезе. Я заметила, что она прекрасно осведомлена в интимной сфере, как и подобает «девушке конца века». Лина слегка удивилась — ведь ее поведение не выходило из рамок того, что делали все девицы в пансионате. Она даже предположила, что я занималась тем же, и даже более того — наша мама не брезговала подобными шалостями!
В это время Тереза стала ласково подталкивать ее к кровати. Заметив это, Лина бросилась на нее и в несколько движений сорвала всю одежду, а затем подвела Терезу к зеркалу и начала гладить все ее прекрасное тело… К слову сказать, эти потрясающие бедра, величественные ягодицы, стройный стан — все ее тело было достойно королевы. Я любовалась им с кровати. Внезапно Лина остановилась и прошептала прерывающимся голосом, что больше не может. Она потянула Терезу к кровати, разделась и легла на подушки. Я обняла их обеих. Затем Тереза легла на мою маленькую сестренку и начала осыпать ее ласками, они вошли друг в друга, мне же милая девушка протянула руку и я тут же пристроилась к ней соответствующим образом.
Лина кончила первой. Она сильно, в беспамятстве, сжала ногами голову Терезы, та тоже вскоре разрядилась, но продолжала сосать и покусывать клитор подруги. Затем они обе с криком кончили, и в этот момент я поняла, что умираю от счастья. Я была в эйфории от того, что рядом со мной лежала моя любовь, Тереза и моя нежная сестренка, Лина; и обе они были также на седьмом небе от наслаждения. Тереза приласкала и меня, а затем вытянулась рядом со мной и все еще неподвижной Линой. Когда сестренка очнулась, то слабо пробормотала о неземном наслаждении. Она обхватила голову Терезы руками и заявила, что любит ее больше всех на свете, что та подарила ей больше счастья, чем все ее прежние подруги вместе взятые и что вот это и есть настоящая любовь. Затем она повернулась ко мне и также сообщила о своей любви. Я была растрогана. Мы все втроем обнялись от всего сердца, в этот момент мы были мокрые, красные, со взлохмаченными волосами, но безмерно счастливыми от произошедшего.
Когда возбуждение прошло, я предложила всем привести себя в порядок, а затем принесла нам по бокалу хереса и печенье. Мы уселись поболтать. Первой темой стала интересная физиологическая особенность Терезы. Лина пожелала посмотреть на нее при свете, и Тереза тут же легла на подушку, раскинув ноги. Ее необычный клитор был настолько притягателен, что Лина не выдержала и принялась сосать его, а затем вставила в себя и начала двигаться, приговаривая что-то о муже, о возлюбленном. Она хотела кончить, и каждое свое движение подкрепляла движением языка во рту у Терезы.
Когда все завершилось, Лина стучала зубами, а Тереза была столь утомлена, что, поцеловав нас на прощание, отправилась к себе почивать. Так начался наш новый год в Париже.
А как закончился твой год? Надеюсь, что ни одна из твоих нежных подруг не затмит твою Сесилию.
ПИСЬМО ВОСЬМОЕ
В прошлом письме я сообщил тебе, что через два дня после того, как я познакомился с Мод, Дора устраивала в своем доме послеполуденный чай с игрой в теннис для отца и его друзей. Я был приглашен поучаствовать в этом действии.
Когда я прибыл на место, две партии уже расписали, и мои милые подруги были уже заняты. Я коротко поприветствовал их и завел неспешный разговор с Дунканом Симпсоном. Мы курили сигары, а я тем временем наблюдал за каждым движением моих подопечных. Дора играла сдержанно, будто против воли. Ее жесты были скупы, но величественны; она излучала непонятное мне сияние, выделявшее ее, точно королеву, из окрестной толпы. Флора была очень женственна и грациозна; она отличалась рассеянностью, которую вполне можно было объяснить нежными взорами в мою сторону. Мод же резвилась, точно молодая козочка, подпрыгивая и показывая мне язык. Я был увлечен этим зрелищем, но партия вскоре закончилась, и Дора подошла к нашему столу. Она предложила мне прогуляться в ее цветочную галерею и пригласила также с нами Флору. Мод, чья игра еще продолжалась, одарила нас мрачным взором и продолжила игру.
Оранжерея оказалась действительно прекрасной: ее колонны были увиты плющом, посреди растений бил родник, поддерживающий постоянную свежесть в помещении. Множество папоротников, мхов и прочих редких для Индии растений создавали живой зеленый ковер.
Мы вошли внутрь галереи и огляделись. Кроме нас там никого не было, и это дало нам право на безумства. Флора тут же бросилась ко мне на шею и прильнула к губам. Затем то же самое проделала Дора. Она же увлекла меня к мшистому пригорку в глубине галереи, стала на колени и позволила выебать себя по-собачьи, а затем уступила место Флоре. Ее я обласкал языком, и как раз во время этого пришла Мод. Она успокоила нас, и дальше мы продолжили уже втроем. Мод схватила ладошками мэтра Жака и принялась сосать его — нежно и умело. Так мы наслаждались втроем, крича и постанывая, пока я не спустил горячий поток прямо в рот Мод и она не встала, утираясь. Все это продолжалось не более пятнадцати минут, затем мы все умылись под струями фонтана. Я уж было собирался уходить, но случайно заметил небольшой столик и разложенные на нем краски, кисти, бумагу. Я поинтересовался, кому принадлежит все это богатство и выяснил интереснейшие подробности. Дора рисовала, причем рисовала настолько хорошо, что ее акварели брали первые призы на местных выставках! Я пожурил Дору за скромность и вспомнил, что видел ее работы в музее и на выставке. В заключение я попросил ее показать мне другие пейзажи ее авторства, и она пообещала сделать это позже.
Когда мы вернулись в общество, Дора сообщила своему отцу о моем желании поближе познакомиться с ее работами. В ответ он рассказал, что еще ни один джентльмен не удостаивался такой чести, и пригласил меня на воскресный завтрак. Я поклонился в знак согласия и удалился; на прощание Дора одарила меня крепким рукопожатием, а Мод — сердитым взглядом исподлобья.
На следующий день я прибыл в усадьбу Симпсонов за пять минут до назначенного срока. К этому времени в гостиной был только капитан инженерных войск, служивший у сэра Дункана секретарем. Затем спустились остальные. Мы позавтракали, разговаривая на скучные темы, и, как только завтрак закончился, Дора тут же увлекла меня наверх. Она предложила ознакомиться с живописью всех, кто находился за столом, но сэр Симпсон остался разговаривать с капитаном, и мы ушли из гостиной вслед за англичанкой-компаньонкой, молчаливой и чопорной.
Мне кажется, я уже описывал тебе жилище Доры — это небольшое бунгало, стоящее отдельно от большого дома, рядом со входом в сад? Одноэтажный коттедж с верандой, внутри которого находится большая комната, исполняющая роль гостиной и мастерской, а по бокам — две спальни — для Доры и компаньонки.
Как только мы подошли к дому, Дора отослала англичанку и та направилась к себе в комнату; мы же прошли в гостиную, где я познакомился с другим обитателем бунгало — тринадцатилетней бенгалийкой, которую Дора, как оказалось, выкупила у родителей за 100 рупий. Она рассказала мне эту удивительную историю: получилось так, что она купила девочку из хорошей касты, но из обедневшего семейства, с условием, что будет ее хорошо кормить и одевать. Пятнадцать месяцев назад девочка впервые переступила порог этого дома, а уже сейчас сносно разговаривает на английском.
Пока мы разговаривали, дикарка с интересом рассматривала нас. Дора решила продемонстрировать, насколько сильно ребенок любит ее, и сказала несколько слов по-бенгальски. Амалла рухнула ей в ноги и принялась целовать все, до чего дотягивалась губами. Дора перевела мне смысл сказанных слов, он оказался близок к фразе: «Этот господин хочет забрать тебя у меня, чтобы купить тебе красивой одежды». Эти слова настолько напугали девочку, что она расплакалась и стала умолять не отпускать ее. По моей просьбе Дора успокоила Амаллу, и лицо девочки вновь засветилось радостью и нежностью. Я добавил к ее словам признание в любви к Доре и подтвердил это признание множеством поцелуев. Девочка с удивлением смотрела на нас.
«Сколько ей лет?» — спросил я Дору. Она не знала точную цифру, но думала, что покупке лет тринадцать — четырнадцать и что она уже маленькая женщина. Дора подозвала ее к себе и легким движением расстегнула корсаж на груди девочки. Амалла слабо сопротивлялась. Одновременно с этим я распахнул одежду Доры и выставил на свет ее нежную белую грудь. Таким образом, передо мной оказалось две пары нежнейших полушарий — смуглых и нежно-розовых, с аппетитными бутонами, на которые я тут же надавил пальцами по-очереди. «Черный», — сказала Амалла, показывая на себя. «Белый» — и показала на Дору. Та рассердилась: ведь она уже объясняла, что черными считаются негры, а Амалла — всего лишь смуглая, и, если будет хорошо себя вести, вырастет большой и красивой.
Я продолжал ласкать девочке грудь. Она дрожала от наслаждения, а потом, не выдержав оного, бросилась на грудь своей хозяйке и принялась целовать одну из грудей. Дора с недовольным видом отстранилась от нас обоих, заправила одежду и пригласила нас посмотреть на полотна. Я был заинтригован, и ей пришлось объяснить, что Амалла иногда делает ей кое-что приятное, и даже более того, однажды случилась презанятнейшая история, в которой приняла участие Мод. Неделю назад Мод пришла к подруге на урок живописи. Поскольку рисовала она вполне сносно и бегло, Дора оставила без внимания и полностью углубилась в свою работу. Через некоторое время она услышала странную возню сзади себя и, обернувшись, обнаружила, что Мод и Амалла мастурбируют вдвоем, лежа на циновке!
Затем Дора показала мне свои рисунки и акварели: пейзажи, портреты — все потрясающей красоты. Я попросил у нее какой-нибудь сувенир в подарок тебе, и Дора отперла ящик своего бюро, где моему взору открылись чудеснейшие изображения обнаженных натур. Здесь были и Дора, и Флора, и Кейт, и Амалла — в разнообразнейших позах, в одиночку и группами, мастурбирующие, сосущие друг у друга, выставляющие на божий свет самые укромные местечки своего тела… Это была лесбийская любовь — со всем ее пылом, страстью, силой и красотой. Я был по-настоящему шокирован и восхищен этими работами! Меня тут же охватило вожделение: я прижал к себе Дору и поцеловал со всей страстью, разбуженной во мне этими этюдами. Но она опять отстранилась и сказала, что я еще не все видел. Она принесла портфель, в котором вместе с несколькими набросками лежало восемь акварелей с моим участием! Там был я — один и со всеми моими подругами, в реальных и вымышленных ситуациях. Эти акварели она мне подарила.
Я посылаю их тебе с письмом; надеюсь, что ты не сильно увлечешься, рассматривая их с мадемуазель Терезой…
После Дора увлекла меня в свою комнату. Там, по ее уверениям, нам никто не мог помешать — ни слуги, ни Дэйзи; к тому же к спальне примыкала ванная и уборная, что было, бесспорно, удобно. Девушка улеглась на софу, увлекая меня за собой. Я уже держал в руках ее груди, напрягшиеся от желания, но мне пришлось ненадолго оторваться, чтобы сбросить одежду. Дора в это время ласкала мой член, пылавший огнем, а Амалла затем собирала вещи, которые я раскидал в порыве страсти, и закрыла дверь на ключ. Дора предложила девочке взять моего Приапа, и та не замедлила воспользоваться предложением. Она взяла в рот розовую головку Жака и начала ее нежно покусывать. Я же запустил пальцы в золотистую шерстку Доры и страстно поцеловал ее. Затем она предложила мне новое развлечение: я должен был ебать ее в рот так, будто это было бы другое место… Девочка же должна была ласкать ее киску. Я пристроился сверху и почувствовал, как руки Амаллы нежно ласкают мои ягодицы; я вошел в ритм и через некоторое время почувствовал такое наслаждение, что душа моя захотела расстаться с телом. В этот момент Дора взяла меня за ягодицы и прижала к себе — она хотела целиком проглотить мою жидкость. Я кончил и почувствовал одновременно, как ее живот поднимается и опадает в сладостных содроганиях, Амалла в это время отползла на циновку и начала мастурбировать пальцем. Я перешагнул через нее и отправился в ванную комнату — привести себя в порядок, а затем вышел в гостиную.
На прощание Дора нежно поцеловала меня, и мы распрощались до четверга. Индийская девочка поцеловала мне руку, и я понял, что она тоже полюбила меня.
А теперь, моя милая, пару слов в ответ на твое письмо от… декабря. Ты так описала свою новую горничную, что я даже возбудился! Тем не менее, мне кажется, что ты немного поторопилась в изъявлении ей своего полного расположения — ведь первое впечатление бывает обманчиво. Будь осторожнее в признаниях, и, надеюсь, что в следующем письме я не найду следов разочарования, которого так опасаюсь.
Нежно целую,
ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ
Родители пригласили меня в Ниццу, и завтра мы уезжаем. Тереза отпросилась в Лион, чтобы повидаться с отцом и сыном, и я очень тоскую в ее отсутствие.
Жерар провел неделю в Париже и уехал в Крезо, надолго. Ты помнишь его, друг мой? Мне полегчало, когда мы расставались на вокзале! Возможно потому, что вместе с ним уезжала моя юность, которая уже никогда не вернется. Наверное, он понял мои чувства, и я заметила его жест, которым он точно говорил: «Полно! Не будем об этом больше!»
За то время, пока мы его не видели, он сильно постарел. Кожа его стала шершавой и обветренной; волосы — землистого цвета, как и лицо; бородка была острижена; усы — бесформенны и неэлегантны. Даже глаза, бывшие в молодости синими, ясными и нежными, стали серыми и приобрели холодность стали.
Я должна была встретить его в Гавре. Я поехала с Терезой, и мы стояли у пристани, вглядываясь в толпу. Я не узнавала его среди других пассажиров, пока он сам не подошел ко мне и не сказал на ухо: «Сесилия?» Я оторопело воззрилась на незнакомца, но вскоре поняла, кто это, и бросилась к нему на шею со слезами. Жерар и сам, похоже, знал, что сильно изменился, но уверял меня, что он такой же, как и прежде. Увы, это было не так. Стремление сколотить состояние овладело им до такой степени, что прочие цели в жизни просто отпали.
Эту ночь мы провели в Гавре, где я спала с ним. На следующий день мы вернулись в Париж, и я устроила Жерара в покоях отца. Я представила ему Терезу, и они даже провели вместе несколько последующих ночей, но Тереза была от этого не в восторге. Он старался быть как можно более любезным, но все было уже не то… Тереза может более подробно сформулировать, что произошло; что касается меня — я бы больше никогда не хотела его видеть.
Во вторник мы вернулись домой и снова стали свободными.
Мне пришлось уйти после завтрака за покупками, Тереза отпросилась на целый день, обещав вернуться к семи часам.
Она пришла в четверть восьмого в прекрасном расположении духа, села ко мне на колени и поцеловала меня. Я пыталась изобразить недовольство ее опозданием, но не могла устоять перед обаянием любимой. Мы поужинали вместе, а затем уединились у меня в комнате. Я принялась расспрашивать, где она была; мне на ум пришел Сен-Леон, где у Терезы жила предыдущая хозяйка, но я ошиблась. Оказалось, Тереза ездила в Севр навестить Валентину! Как только мы позавтракали, она взяла фиакр и отправилась на вокзал Монпарнас. С собой Тереза взяла толстый том с сонатами, который просила привезти Валентина, и коробку шоколадных конфет от «Пиана». В пансионе она попросила о встрече с Валентиной, сказав, что приехала по моему поручению. Мадам Шена узнала Терезу и отправила за Линой служанку, а затем ушла по своим делам. Валентина была очень рада увидеть Терезу; она тут же отвела ее к себе в комнату, где заявила, что очень соскучилась и что сгорает от нетерпения. Они поцеловались, но прежде чем приняться друг за друга, Тереза строго расспросила о любовных приключениях Лины. Та отвечала, что была примерной девочкой и занималась этим лишь однажды — с Бертой; и однажды мастурбировала самостоятельно, думая о Терезе.
Они обе были удовлетворены этим ответом и, будучи больше не в силах сдерживаться, Тереза прильнула к Лине, а через несколько мгновений уже пила ее сок, зажимая рот девушки ладонью, чтобы та не привлекла внимание криком.
Они даже не могли запереть дверь комнаты! Но желание было так велико, что стирало всякие опасения в невозможности этого мероприятия. Тереза также вожжелала ласки, и вскоре Лина бросилась к ней и начала вылизывать ее столь пылко и страстно, что ей тоже пришлось сдерживать стоны. Когда она встала, пробило четыре часа. В пансионе пришло время отдыха, и Лина пожелала познакомить Терезу со своей подругой мадемуазель Бертой.
Через пару минут она вернулась, ведя за руку свою классную даму. Это была блондинка с нервным лицом, сверлившая Терезу взглядом инквизитора из-под ресниц. Они были представлены друг другу, но не решались начать общение. Тогда Тереза сделала первый шаг — предложила Берте себя поцеловать, — и она тут же бросилась к ней в объятья. Поцелуи расшевелили Берту — теперь ее лицо дышало нежностью и желанием; она стиснула груди Терезы и, по совету Валентины, полезла смотреть то, что так удивляло всех в строении ее киски. Та раздвинула ноги, и Берта попала так точно, что она задрожала от наслаждения. Берта вонзила в Терезу язык и сжала зубами клитор; Тереза почувствовала, что строгая классная дама была в этом деле действительно мастерица. Она закинула ноги ей на плечи и так стиснула ее голову, что чуть не задушила! Лина, глядя на них, страдала от недоудовлетворенности — с ней Берта была менее страстной… Тереза хотела доставить удовольствие Берте в ответ, но оказалось, что ее одежда этого не позволит; она могла лишь гладить пальцами тело женщины. Тогда Тереза запустила руку под юбки и начала страстно целовать ее в губы, одновременно лаская ниже; она делала это до тех пор, пока Берта не потеряла сознание и не затопила ее руку. Затем блондинка сказала, что хочет Терезу, хочет увидеть целиком, голой, ласкать и гладить ее грудь, тискать ягодицы, сосать клитор, чувствовать его в себе — и Тереза ответила согласием. Они обратили внимание на Валентину; Берта, спохватившись, спросила, не знает ли чего-нибудь об этом модам Фонтеней, но они уверили ее, что все в порядке. Тут раздался звон колокольчика — закончилась перемена, и Лине нужно было возвращаться к урокам.
Тереза с Бертой остались одни, и между ними возникло стеснение; гостья, было, засобиралась в Париж, но Берта пригласила ее в свою комнату, которая располагалась совсем рядом, между жилищем учениц средних классов и комнатой старших девочек. Дом Берты был крошечным, но очень чистым и симпатично отделанным. Когда они вошли, Берта заперла дверь на ключ и сказала, что, если их побеспокоят, она ответит, будто занята переодеванием. В этот момент она задрала юбки и сняла фланелевые панталоны, а затем бросилась Терезе на шею. «Я правда вам нравлюсь?» — поинтересовалась она. Да, она действительно понравилась; и через мгновение Тереза уже укладывала ее на узкую железную кровать с одним матрасом, а затем ублажила так, что нежная блондинка кончила два раза подряд.
На прощание Тереза заметила, что Берта — самая счастливая из минетчиц, ведь к ее услугам — непаханое поле учениц. Она усмехнулась. Тереза поинтересовалась, не догадывается ли о таком положении мадам Шеву, но Берта успокоила ее: мадам Шеву, несмотря на преклонный возраст, имела двух любовников, и даже если догадывалась о чем-то, то это ее явно не интересовало. Берта была вольна выбирать любую из девушек; причем, если она хотела попробовать одну из новеньких, то просила своих доверенных учениц подготовить ее к этому, поэтому отказов почти не было. Таким образом, к услугам Берты был неиссякаемый поток девственниц, которые, несмотря на страсть, которая возникала и утолялась, по-прежнему оставались девственницами.
На этом Тереза окончила свой рассказ. Я, конечно, простила ее за проделку; она так мило рассказывала о своих шалостях, что я от сердца позабавилась. К тому же по темпераменту она настоящий «мужчина» и всегда готова к бою, возможно, дело в ее физическом строении и двойных половых признаках, не свойственных обычной женщине…
Целую нежно,
ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ
Дорогой Лео, я все больше привязываюсь к Терезе, в которой каждый день открываю новые черты. Она так чувствительна и деликатна, что может расстроиться из-за совершенных мелочей. Так, давеча я вернулась домой и не обнаружила зажженного камина. Я разделась самостоятельно и прошла наверх, к комнате Терезы, чтоб поинтересоваться, что случилось. Тереза плакала, сидя на стуле; я подошла к ней, собираясь обнять и поцеловать, но она остановила меня и призналась в измене. Во время своего отъезда она встречалась с другой женщиной и позволила себе дойти с ней до постели! Я рассмеялась. Ее признание было настолько наивным, что я не могла удержаться от смеха; я повела ее в свою комнату, усадила на колени и поцеловала в губы. Я попросила рассказать, с кем же она наставила мне рога. Тереза поведала, что по пути к галантерейщице она застряла в пробке на Сен-Филипп. В ожидании она рассматривала соседей в экипажах, пока ее взгляд не наткнулся на некую молодую элегантную женщину — это была ее прошлая хозяйка. Та самая «баронесса Сен-Леон», вульгарная кокотка и содержанка баронессы Нуй, которая дала хвалебные рекомендации, на основании которых Терезу взяли в наш с тобой, Лео, дом на работу.
Бывшая хозяйка попросила Терезу сесть к ней в коляску, сделала несколько комплиментов и начала задавать вопросы о ее нынешнем положении: о хозяйке, о достатке, об отношениях с хозяйкой. Затем она предложила заехать в будуар, который заново отремонтировала; у Терезы оставалось пара часов свободного времени и дом бывшей хозяйки был совсем рядом, так что она согласилась. Когда женщины прибыли в дом, их встретил слуга Луи, которого Женевьера (так зовут эту женщину) попросила оберегать их от ненужных посетителей и особенно не пускать в будуар Тьенетту — служанку, которую приставила к ней баронесса.
Они прошли внутрь. Женевьера попросила помочь ей раздеться и продолжила допрос обо мне: каков мой достаток, кто муж, были ли между нами более нежные отношения, нежели между хозяйкой и служанкой. Тереза отпиралась, как могла; но женщина знала о ее лесбийских наклонностях и, по всей видимости, не особенно верила в отговорки. Но тем не менее она произнесла довольно смешные слова насчет того, что научила бы меня уму-разуму для того, чтобы Терезе было не скучно. Когда Сен-Леон осталась в одной сорочке, она призналась, что всегда считала Терезу красивее и умнее себя, и поэтому было бы более логично, если б она была служанкой, а не Тереза. Затем она запустила руку под сорочку бывшей горничной и присосалась к ее рту… На этом месте Тереза прервала рассказ, чтобы еще раз виновато поцеловать меня. Я успокоила ее и попросила продолжать. Она стала рассказывать далее: про то, как они обе оказались на кровати и принялись ебать друг друга; о том, как кончили три раза подряд — по-животному страстно; о том, как использовали для своих утех годмише. В этот раз Тереза заметила в шкафу еще один годмише, кроме того, что они всегда использовали для любовных утех; он был из слоновой кости с золототканым поясом; но Сен-Леон попросила ее взять старый, так как этот был подарком Ребекки и слишком дорого стоил.
Она достала уже знакомый предмет, наполнила его теплой водой и завязала пояс на своей талии. Женевьера тут же увлекла меня к шезлонгу, призывая делать с ней все, что угодно. Эта вакханка, она завела Терезу и заставила заниматься любовью до тех пор, пока не пресытилась окончательно. Она говорила, что счастлива с Терезой, как ни с кем другим; даже ее маленькие содержанки — девочки-ученицы, которых она кормила и одевала, не могли доставить ей столько наслаждения и приглашала заходить почаще. На прощание она решила отблагодарить подругу и предложила ей на выбор любой предмет из шкатулки, полной золотых перстней и банкнот. Тереза хотела отказаться — она не могла принять деньги ни как плату за интимные услуги, ни как знак доброй воли; но «баронесса» успокоила ее, сказав, что это — лишь подарок на память, подарок для ребенка Терезы и насильно вручила ей кольцо. Когда та вышла на улицу, она чувствовала себя совершенно опустошенной и даже ноги передвигала с трудом. Она взяла экипаж и уехала домой, не вспомнив о деле, которое у нее было в городе, а когда добралась до кровати, то целиком отдалась чувству раскаяния.
Я прижала ее к груди и поинтересовалась, так ли любит она меня, как прежде, на что Тереза ответила, что забыла обо мне на то время, пока была в будуаре. Еще бы! Она неистовствовала и яростно получала наслаждение, но я не хотела упрекать ее в этом — даже наоборот, я завидовала. К тому же мне так понравилась идея годмише, что я предложила купить его как можно скорее. Затем мы принялись рассматривать кольцо, которое со времени прихода Терезы домой так и валялось на кровати, завернутое в банкноту. Она примерила прекрасное ювелирное украшение с сапфиром на палец, и оно пришлось ей впору. Терезе вообще очень идут любые украшения — я бы тоже с удовольствием осыпала ее драгоценностями!
Более того, я захотела взять другую горничную, чтобы Терезе не приходилось выполнять работы по хозяйству, но она настояла на том, чтобы я не лишала ее забот по дому. В итоге мы сговорились на том, чтобы взять женщину для выполнения самых трудных работ, а Тереза стала для меня настоящей компаньонкой — подругой, с которой не стыдно появиться в свете. Она играет на фортепьяно, поет, и мы ежедневно музицируем вместе. Она представляется вдовой и носит обручальное кольцо, подаренное ей дядей. Мне кажется, она так прелестна, что ты тоже полюбишь ее, возможно, даже больше, чем меня…
ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ
Мне кажется, Сесилия, что эта Тереза — и впрямь весьма приятная особа. Я начинаю проникаться к ней теплыми чувствами. Хотя мне трудно судить издалека, правильно ли ты поступаешь, так ярко проявляя свои добрые чувства к ней, но я не осуждаю тебя — ведь подчас даже самый простой каприз может решить человека рассудительности!
Например, в тот день, когда я поцеловал нежное плечико Доры в саду у генерал-губернатора, я рисковал честью — ведь меня могли выгнать как простого слугу! Я до сих пор не могу понять, что меня на это толкнуло — возможно, тайный голос (хотя я не очень верю в «тайные голоса») или, скорее, непреодолимое желание прикоснуться губами к ее коже…
Мне не дают покоя мысли о Валентине. Твоя сестренка — настоящая проказница! Надо бы забрать ее из этого странного пансиона, но не спешить выдавать замуж, а подыскать действительно хорошего человека — такого, как я. Подозреваю, что таких не очень-то много… Вначале я прочил ей Жерара, но после твоих комментариев убрал его из списка кандидатов.
Меня не сильно удивили твои рассказы о ней. Помнишь ту ночь, когда перед отъездом она пришла к нам в спальню пожелать спокойной ночи? Я подхватил тогда ее маленькие грудки, просвечивающие под ночной рубашкой, и попросил показать их, чтобы сравнить с твоими. Но ты рассердилась и прогнала ее, сказав, что это неприлично. В этот момент в ее глазах засветился гнев — гнев настоящей обиженной женщины, и ее маленькая рука задрожала в моей. Вспомнив об этом, я не слишком удивился твоим словам о том, что она уже не то невинное дитя, что приезжало к нам в гости когда-то.
Надеюсь, после моего возвращения мы предадимся утехам все втроем. Конечно же, я не буду заходить дальше некоторых разумных границ. Держу пари, в ту ночь, о которой я пишу, маленькая Валентина еще долго не могла уснуть в своей кровати, пока не испробовала все те ласки, которые подарила сейчас и тебе…
С работой у меня все хорошо — завод растет и развивается столь быстрыми темпами, что вполне может заработать за две недели до срока, прописанного в контракте. Перед тем как возвратиться во Францию, я хотел бы посетить Дарджилинг (до него около суток пути поездом). Там располагается летняя резиденция губернатора Бенгалии и некоторых государственных чиновников, спасающихся от ужасной равнинной жары. А еще оттуда открывается великолепный вид на самую высокую вершину в мире — Килиманджаро.
Пару дней назад английский губернатор через сэра Симпсона, отца Доры, предложил мне еще одну работу постройку железной дороги навроде той, что располагается в Андах. Он посулил за эту задачу достаточно большую оплату — двадцать пять тысяч франков, и я без колебаний согласился. Но эта работа задержит меня в Индии еще на месяц… Ты ведь не осудишь меня за это, милая Сесилия? Я так мечтаю оказаться в твоих объятиях и в объятьях нежной Терезы, о которой ты так аппетитно пишешь в каждом письме! Я также хотел бы обласкать и Лину. Всегда, когда я думаю о вас троих, я… Впрочем, сегодня вечером ко мне придет Флора.
Все мои милые подруги уже начинают предчувствовать близкое расставание. Дора лелеет мечту отправиться в путешествие по Европе и позвать туда Флору. Флора через несколько дней уезжает о родственницей в Симплу, так что с ней мы расстанемся прежде всего. Мод собирается с матерью в Дарджилинг, так что с ней мы будем видеться еще долго; причем ее мать, мадам Клеменсон, оказалась не такой чопорной, какой казалась мне поначалу. Дора поговорила с ней и выяснила, что мне, кажется, светит небольшое приключение…
Кроме того, есть вероятность, что в Дарджилинг приедет тетя Кейт, та самая, что обучила всем премудростям малышку Мод! Мод мечтает, чтобы мы познакомились, но Флора считает, что тетя Кейт навряд ли пойдет на супружескую измену; да к тому же она всегда питала отвращение к мужчинам, поэтому и замуж вышла только в двадцать пять лет — в возрасте своей святой покровительницы.
В принципе, замужество могло пойти ей на пользу — опыт общения с мужчиной мог понравиться Кейт, но мог и наоборот — опорочить это интересное занятие. Мод считает, что я мог бы заставить изменить ее свое мнение. В любом случае приезд тети Кейт был еще не подтвержденным фактом, так что мы больше не обсуждали эту тему.
В преддверии скорого расставания мы стали встречаться чаще — по два раза в неделю. По субботам я хожу к Доре играть в теннис, и мы уединяемся в уже знакомой тебе оранжерее; иногда совершаем верховые прогулки с Дорой и Флорой; вечерами видимся на Мейдене. Теперь я провожу на заводе не более двух часов ежедневно, не езжу на званые вечера и ложусь спать до полуночи.
Дора начала рисовать с меня серьезный портрет карандашом, а также делать множество невероятных картинок про наши любовные утехи — в качестве прелюдии к настоящим наслаждениям. У нее получаются очень живые картинки, и она обещала подарить мне один альбом с дарственной надписью. Иногда нас рисует Мод — у нее тоже есть талант, и Дора присоединяется к позированию.
Мод обладает очень живым воображением: так, например, вчера, когда мы с Флорой лежали в шезлонге и отдыхали после секса, Амалла играла в уголке, а Дора, одетая в тонкий пеньюар, лежала в широком кресле, — она выдумала новую забаву. Дора расправила свои волосы по спинке кресла и откинула их назад таким образом, что кончики почти касались пола. Она курила, зажмурив глаза. Внезапно сзади подошла Мод и приподняла часть волос, скрутив из них жгут. Затем она стала возбуждать себя этим золотым жгутом! Мы с Флорой и слова не успели сказать, а Дора, когда заметила, чем занимается подруга, начала громко возмущаться. Но ей не нравилось лишь то, что Мод слишком сильно дергала, а так. Она тут же подозвала к себе Амаллу, вытянулась и раздвинула ноги, указывая той на свое желание. Но я опередил девочку и первым бросился на колени; Амалла же, точно смущенная тем, что у нее отобрали законную работу, улеглась на циновке под креслом и взяла в рот сэра Жака, уже готового к соитию. Флора, готовая всем и всегда помочь, положила руку Доре на затылок, чтобы волосы не сильно дергались; Мод продолжала поглаживать себя волосами, иногда меняя направление движения; Флора целовалась с Дорой по-французски; а я рукой делал Флоре то же, что и Доре языком. Маленькая Амалла продолжала нежно общаться с мессиром. Мод — единственная, кто видел всю эту картину целиком, иногда издавала бессвязные восклицания, общим смыслом которых было уверение в приятности процесса и в желании кончить с нами со всеми вместе. Когда она насытилась, то повалилась на циновку, мы подтянулись позже, кончив каждый по-своему. Дора очнулась первой и начала журить проказницу Мод за тот театр, который она невольно устроила в комнате. Она все придумала самостоятельно, экспромтом; и это ей понравилось больше, чем ебля; больше, чем анальный секс и куннилингус одновременно, хотя насчет последнего она не была уверена. В итоге мы посмеялись над всеми этими скабрезностями и порешили, что и то и другое приятно одновременно.
Как видишь, милая моя женушка, мы отлично проводим время. Наше воображение просто горит в предчувствии скорого расставания, ни одна ласка не повторяется и это не позволяет нам пресытиться…
ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ
Дорогой мой Лео, впервые пишу тебе письмо нетвердою рукою. Я попалась в сети ошибки, хотя знала, к чему может привести меня приключение, в которое я ввязываюсь и итог которого был ясен заранее. Хотя я прекрасно знаю, что никто, кроме тебя, не имеет права меня упрекать, и ты сам не будешь этого делать — ведь это ты направил меня на этот путь. Но тем не менее я не чувствую себя уверенной — ведь на этот раз в игре принимало участие не только мое тело, но и мое сердце, которое должно целиком принадлежать тебе, а не быть разделенным с кем-то еще.
Да, мой роман никак не может сравниться с твоими похождениями, мой дорогой Лео, мой самец, мое Чудовище. Ты действуешь соразмерно своему сексуальному аппетиту — находишь жертву и упиваешься ею до тех пор, пока полностью не удовлетворяешь свои запросы. Но я женщина, а значит, существо хрупкое, доверчивое, склонное давать, а не брать; и на этот раз я отдала свое тело и душу поцелуям чужого мужчины, что определенным образом повлияло на все мои мысли и настроения.
Эти новые отношения нанесли мне рану и причинили боль — но сладостную боль, помнить о которой я буду еще долго. Возможно, чистосердечное признание облегчит эту боль, но я не могу обещать, что больше никогда к ней не вернусь.
Вчера утром мы с моей компаньонкой отдыхали у меня в спальне в ожидании завтрака. Я получила от отца письмо: он просил съездить в Сен-Жермен и осмотреть небольшой сельский дом, который хотел приобрести и переделать впоследствии в охотничий павильон. Я отчего-то была раздражена и расстроена, хотя ничего, казалось, этому не способствовало — погода стояла прекрасная, теплая для зимы, светило солнце… Возможно, все дело в том, думала я, что я уже давно не чувствовала мужского тела над собою и внутри себя. Я поняла, что хочу освежить ощущения, и рассказала об этом Терезе. Она крайне удивилась — ведь у меня был муж! Но ты дал мне карт-бланш на подобные выходки, о чем Тереза могла и не знать. Мысль о соитии не давала мне покоя с самого утра — я во что бы то ни стало хотела удовлетворить это безумное желание. Тереза заявила, что я перестала ее любить, но я поспешила ее успокоить. Ведь у бедняжки никогда не было настоящего любовника, или, во всяком случае, она никогда не испытывала в объятиях мужчины того блаженства, что испытывала я. Она целиком посвятила себя женщинам и только в их объятиях впадала в истому. Но наслаждение, которое дает любовь мужчины, это сладчайшее, острое, подчас болезненное чувство — оно не может быть сравнимо с ласками женщины. Пускай любовник может быть менее опытен, нежели женщина, в искусстве предварительных ласк; он может не знать, где сокрыто то или иное потайное местечко; но нет ничего лучше для женского организма, чем одиннадцать сантиметров умелой мужской плоти, заливающей распаленное влагалище обильным потоком спермы. Вот где сокрыто истинное женское счастье!
Тереза помолчала с минуту после моего страстного монолога, а после предложила мне завести любовника. Я задумалась: ведь завести любовника из своего круга означало бы стать предметом неистовых сплетен в свете! Все знают, что мой муж в отъезде, и любой мой необдуманный поступок вызвал бы самые потрясающие предположения и мог бы выставить тебя, Лео, на посмешище. Я решила, что безопаснее всего будет отправиться в Сен-Жермен — выполнить папино поручение, а затем вернуться в Париж и попробовать найти себе приключение в ресторане. Мы с Терезой всегда выглядим лучше, чем любая из посетительниц кафе на Бульварах, рассудила я, так что нам не должно было бы составить труда найти там кого-нибудь. Да и знакомых в таком месте не должно было быть…
Тереза по-прежнему была неспокойна. Она боялась встречи с родственниками, полиции, возможных болезней, грязных притонов — всего, но мое шутливое предложение позвать в спальню консьержа или кучера вызвало у нее ярое отторжение.
Мы быстро позавтракали и оделись. Я настояла, чтобы костюм был неброским, но теплым и надела сама серый жакет с юбкой, дорожную шляпу и теплое манто, Тереза оделась в новый костюм — это сделало нас похожими на представительниц буржуазии.
Мы взяли открытый экипаж, разговаривали по пути мало, так как воздух был еще холодным. Тереза немного застыла — у нее покраснел кончик носа, я же с наслаждением вдыхала свежий воздух и рассматривала окрестности. Возле дороги текла река, из стылой земли кое-где выглядывали нежные цветы.
Вскоре мы приехали; на вершине террасы отыскали нужный нам домик, который я видела уже третий раз, — отец советовался со мной при каждой важной покупке, так как все они в итоге составят мое наследство.
Завершив осмотр, мы зашли к местному нотариусу, после чего собрались на вокзал — вернуться в Париж. Коляску я отослала и попросила кучера предупредить кухарку, что к ужину мы не вернемся.
Я предложила Терезе зайти в местное кафе и выпить чего-нибудь горяченького. Она согласилась. Мы пересекли площадь перед замком и направились к Павильону Генриха 4, но в калитке я столкнулась с господином Панонсо. Если помнишь, он был свидетелем на нашей свадьбе, и вместе со своей супругой является местной знаменитостью и главным сплетником. Итак, мы столкнулись, но из-за его плохого зрения я осталась неузнанной, что меня сильно обрадовало — мне казалось, что мои намерения написаны у меня на лице. Кроме того, мне было бы неприятно выставить нашу семью в неудобном свете — ведь у нас всегда было достаточно денег для того, чтобы не передвигаться пешком.
Я объяснила все это Терезе, и мы быстро спустились по тропинкам между виноградниками вниз, к Сене. Там располагается ресторан, в котором мы однажды ели отличное жаркое — в то лето, когда катались на яхте с Жераром; я решила зайти внутрь, рассудив, что здесь мы точно не встретим друзей.
В ресторане почти никого не было, мы сели у окна, откуда открывался вид на реку. Пока мы согревались грогом, к пристани причалил ялик, из которого высадилось четыре гребца. Все они заняли место у мраморного столика на улице, напротив нашего окна, так что я получила возможность хорошенько рассмотреть всю команду. Это были молодые люди и женщина, все одетые в спортивные костюмы белые фланелевые брюки, голубые майки и полотняные кепки. Компания была шумной и веселой, по тону и теме шуток было понятно, что все эти люди принадлежат к хорошим семьям. Женщина, которая оказалась в центре внимания, была лет тридцати — с увядшей кожей, синяками под глазами — но держалась наравне со всеми — принимая и отпуская шуточки так же, как и ее молодые друзья. Мне показалось, что среди этих людей был даже ее любовник.
Поделиться книгой: