Помоги проекту - поделись книгой:
Мы с Терезой разговорились на тему внешности юношей: мне очень понравился один брюнет — с живым взглядом, черными бровями, отличными зубами в обрамлении красных, точно вишни, губ. Терезе полюбился высокий блондин — стройный, румяный, белокожий. По моему приглашению она вгляделась в лицо моего избранника и, внезапно, узнала его! Это был сын клиентки бывшей хозяйки Терезы. Они с матерью пару раз приходили в лавку, но тогда этот юноша был еще совсем мал и учился в школе. Тереза назвала его Адрианом, Адрианом де Серией.
Молодой человек заметил наше внимание, наши взгляды встретились, и он слегка смутился. Тереза заметила, что он может быть совсем неопытен, но это утверждение показалось мне наивным. В наше время юнцы в этом возрасте стремятся поскорее распрощаться со своей невинностью, и вполне возможно, что Адриан сделал это с помощью женщины из команды. Но моя компаньонка была непреклонна; оказалось, что мать Адриана держит его в строгости и воспитывает в соответствии с жесткими рамками морали.
Пока мы рассуждали, молодые люди принялись согреваться, играючи поднимая различные гари, лежащие в садике. Каждый из них обладал прекрасными мускулами и изо всех сил демонстрировал их товарищам. Адриан превосходил прочих в силе и, старательно демонстрируя ее, поглядывал в нашу сторону. Я оценила его старания, и силу, и ловко сложенное тело, и умное лицо. Мне очень хотелось заговорить с ним, да и Тереза предлагала хотя бы поздороваться с юношей, но меня пугало внимание одновременно всей команды, и тем более женщины. Через некоторое время компания стала собираться к отплытию. Ни один из юношей, кроме Адриана, не заметил нашего присутствия. Мы поднялись посмотреть, как они отчаливают, и в этот миг меня охватила обида, как ребенка, которому так и не досталась желанная игрушка. На глаза навернулись слезы и зрение затуманилось, в этом тумане мне показалось, что один из гребцов помахал нам на прощание рукой…
Затем мы двинулись к вокзалу. Тереза видела, что мое настроение испортилось, но ни слова не сказала, чтобы это как-то исправить. Мои думы были печальны — я поняла, что не так-то просто найти подходящего самца на улице, а уж тем более броситься на него, как я задумывала первоначально.
Внезапно Терезу осенила блестящая идея: взять адрес юноши у хозяина кафе. Ведь Адриан вполне мог быть завсегдатаем этого заведения и даже жить поблизости. А если предприятие не удастся, она могла бы отправиться с визитом к своей бывшей хозяйке и взять адрес матери юноши у нее. Я одобрила план и поблагодарила Терезу за участие, и мы повернули обратно к ресторану.
Когда мы уже в сумерках подходили к нему, дверь распахнулась и из нее вышел высокий молодой человек — это оказался Адриан. Он увидел меня и застыл на месте, страшась подойти и заговорить; я же смело завела с ним разговор, причем выбрала тон, удививший меня саму. Я наговорила ему глупостей вроде того, что, наверное, кажусь ему нескромной, но мне показалось, что он что-то хотел мне сказать, когда был в этом кафе с друзьями, и под конец совсем смутилась. Он заметил это, воспрял духом, почтительно поклонился и сказал, что я не ошиблась и что я понравилась ему очень сильно, но он побоялся подойти, так как со мной была подруга. Тогда мы разошлись, но в поисках друг друга вернулись к кафе вновь — это ли не счастливое совпадение? Я подала ему руку, которую он принял с величайшим удовольствием и некоторым волнением; Тереза в этот момент из скромности отошла. Затем мы все втроем пошли к вокзалу. Я представила Терезу как свою дальнюю родственницу, а себя — как молодую даму, только что расставшуюся с другом, который теперь женился. Я спросила имя нашего спутника — он назвался, как мы и догадывались, Адрианом. Уже на вокзале он попросился ехать с нами, поскольку ему тоже нужно было вернуться в Париж, и мы сели в поезд втроем.
В купе нас ожидали тридцать минут упоительной близости. Едва мы оказались рядом — в темном углу, напротив Терезы, притворившейся спящей, как юноша тотчас же обвил мою талию рукой и поцеловал в шею. Я задрожала от желания, вспыхнувшего еще сильнее, и ответила ему горячим поцелуем. Мне показалось, что он потерял сознание: его руки разжались, голова упала мне на плечо, но уже через мгновение он потянулся ко мне вновь. Этот юноша, прекрасный, как греческий бог, все еще был неопытен и сохранил свежесть восприятия, свойственную новичкам в деле любви! Мне надлежало открыть для него новую страницу жизни…
Какая приятная задача для опытной женщины! Я поняла, что завидую проституткам, в чьи обязанности входит эта задача; но они, скорее всего, не задумываются, какое счастье им выпало, и выполняют свои обязанности без души, так что у молодых людей остаются не самые приятные воспоминания об обряде инициации.
Я размышляла обо всем этом, пока ласкала большого мальчика, охваченного желанием. Его глаза смотрели в мои, моля о ласках, грудь вздымалась, ноздри подрагивали, но руки оставались без движения — он продолжал лишь целовать мое лицо и шею.
Я решила облегчить ему задачу и расстегнула верх корсажа, освободив еще участок тела для поцелуев. Он истово вдохнул аромат, побледнел и прижал меня к груди. К этому моменту я возбудилась настолько, что мои зубы сжались, горло пересохло и щеки запылали румянцем. Я схватила руку Адриана, раздвинула юбки и положила ее на высоте подвязки. Этот жест, наконец, объяснил юноше, что все возможно; он отбросил всякие сомнения и уверенным жестом пробрался между мешаниной юбок и панталон и остановился только тогда, когда проник пальцами сквозь отверстие в батисте. Тогда он нащупал самое чувствительное место и глубоко погрузился внутрь. Всего лишь несколько движений понадобилось ему, чтобы довести меня до полного восторга, — и я рухнула ему на грудь с тихим вскриком.
Когда я раскрыла глаза, Адриан смотрел на меня с любопытством, слегка удивленный и взволнованный результатом своих действий. Я сильно поцеловала его, а затем, не отрывая губ, расстегнула брюки и сжала восставший член. Я сделала лишь пару легких движений вверх-вниз, как брызнула сперма и я еле успела накрыть его своим платком, чтобы не допустить компроментирующих следов на платье.
Все это время Тереза ворочалась в своем углу. Она не спала и лишь тяжко вздыхала. На подъезде к вокзалу я привела себя в порядок и поинтересовалась у Адриана, чем он будет заниматься в этот вечер. Он тут же пригласил нас поужинать в ресторан где-то в районе Мадлен, я отказалась для проформы, затем согласилась. Вечер получился превосходный — еда была вкусна, Адриан показал себя великолепным кавалером, остроумным собеседником и любезным ухажером.
В теории любви он был также прекрасно подкован — настолько, что я не смогла удержаться от небольшой шпильки в его сторону по поводу неопытности в практической части этого искусства. Он покраснел и довольно прямо ответил, что у него доселе не было возможности оказаться наедине с женщиной. Он не встретил еще ту единственную, что настолько понравилась бы ему, во всяком случае, среди тех, кто был согласен на любовный акт. Друзья Адриана смеялись над его разборчивостью и неопытностью, притом сами, не отличались особенной требовательностью к любовницам. Тереза заметила на это, что, должно быть, чтобы понравиться Адриану, необходимо быть честной, богатой и, быть может, даже герцогиней. Но юноша ответил вполне достойно — в том плане, что один верный любезный парень стоит тысячи кокоток — и в материальном и в духовном плане. Он говорил откровенно, и это нам с Терезой очень понравилось. Я стала расспрашивать его о родителях — что они думают о такой щепетильности в отношении межполовых связей. Оказалось, что мать Адриана — весьма набожная женщина, которая в качестве жизненного примера всегда приводит ему жития святых; отец же, напротив, считает, что юноше в этом возрасте полезно и необходимо развлекаться, и вполне нормально относится к мысли о том, что у Адриана уже есть любовница.
«Значит, — сказала я ему на ухо, пока Тереза одевалась, — Вы никогда не имели…» Он ответил отрицательно и предложил мне преподать ему первый урок. Я загадочно улыбнулась в ответ.
Когда мы вышли на улицу, я сделала знак Терезе, и она ушла в противоположную сторону, недовольная, отговорившись тем, что ей пора к тете — сделать той противоревматический массаж. Адриан был счастлив и не скрывал своей радости — он сжал мою руку и захотел проводить меня до дома, на что я, разумеется, не согласилась. Мы отправились в сторону его квартиры — рука в руке, бок о бок, как два влюбленных студента. В этот момент я не помнила о Лео Фонтенее! Я болтала разные глупости, громко хохотала, будто опьянев от свободы. На набережной было холодно, но мы прижимались друг к другу и шли быстрее.
Адриан живет на рю де Бургонь, за Инвалидами — в тихом квартале, далеко от Бюлье и ресторанов Бульмиша. Это жилье выбрала для него мать, чтобы он больше внимания уделял учебе в Юридической школе. Когда мы подошли к подъезду, он начал умолять меня подняться наверх, уверяя, что будет благоразумным. Я согласилась на предложение выпить чашечку чая, чем обрадовала его еще сильнее. Мы прошмыгнули мимо консьержа и поднялись на четвертый этаж. Это был старинный дом с высокими окнами и длинными лестницами, я немного запыхалась. В комнате стояла кромешная тьма, Адриану понадобилось некоторое время, чтобы разогнать ее с помощью свечей и камина. Комната оказалась весьма уютной и хорошо обставленной: в одном углу стояло пианино, напротив — диван, а кровать располагалась в алькове, закрытом бордовой плюшевой тканью.
Я присела в кресло рядом с камином, а Адриан быстро накрыл на стол — принес японский чайный сервиз, тарелку с птифурами, бутылку муската, сигареты. Я удивилась этим приготовлениям и поинтересовалась, не ждал ли он кого-нибудь в гости. Оказывается, ждал — Незнакомку — ту, которую возжелает и полюбит всем сердцем. Он говорил мне все это, сидя на коленях у кресла и глядя в глаза. Вместо ответа я привлекла его к своей груди и начала ласкать, как в поезде. Но на этот раз Адриан продемонстрировал большую ловкость, выбрав для обольщения долгий медленный поцелуй, вызывающий сладостную дрожь и распаляющий чувства. Он аккуратно раздел меня и отнес на постель, я, вероятно, помогала ему, но ничего не различала в охватившем меня экстазе. Он лег рядом, одетый, но я одним движением подняла его и поместила меж раздвинутых ног, а затем схватила его член и направила его в нужную сторону. Я шептала ему: «Давай, войди в меня как можно глубже!» и усиливала движение, охватив ногами его поясницу.
Дорогой мой Лео, прости меня за это святотатство, но такого наслаждения я не испытывала доселе ни с кем — ни с тобой, ни с каким другим мужчиной: я кончала непрерывно, целиком отдавшись желанию, и каждый раз испытывала все более яркие ощущения. Адриан, кажется, разделил мои сумасшедшие ощущения, он кончил первый раз, когда только вошел в меня, затем еще дважды в процессе.
В полночь я вышла из комнаты и уже около часа была в Сент-Оноре. Тереза ожидала меня, но я настолько устала, что без лишних слов прошла в спальню и упала на постель. Она ласково упрекнула меня, но мой счастливый в целом вид был ей ответом…
ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ
Дорогой Лео!
Я прервала свое последнее письмо, поскольку не хотела пропускать почту, а курьерское время уже близилось.
Я хотела написать тебе ответ на письмо, в котором ты рассказываешь о том, как лишил невинности нежную Флору и познакомил с новыми наслаждениями красавицу Дору. О, мой супруг, Вы являетесь счастливейшим из смертных! Несмотря на то что ты находишься далеко от своей любящей жены, в полудикой стране на другом конце света, ты сумел найти себе достойную пару для развлечений. И не одну, а целых трех прелестных девушек, воспитанных и элегантных, но вместе с тем кокетливых и раскрепощенных, да к тому же еще и не ревнующих друк к другу! Эти девушки интересуются наслаждением во всех его формах и сохраняют внешнюю респектабельность, а также остаются верными своему половому партнеру. Воистину потрясающий факт! Я горжусь тобой, мой милый Лео, и рада видеть тебя таким счастливым.
Но прошу тебя, дорогой муж, будь осторожен и не растеряй свою силу, мы ждем тебя с нетерпением!
В конце своего письма ты тоже советуешь мне быть благоразумной и не безумствовать с Терезой (которую, я уверена, ты уже хочешь попробовать). Благодарю тебя за заботу и уверяю, что я достаточно тверда по отношению к соблазнам, а если и пойду на уступку, то в этом не будет ничего особенно страшного…
В конце концов, ведь это ты развратил свою невинную супругу, как только получил ее в полное свое распоряжение. Ты получил в моем лице самую послушную и успешную ученицу, с радостью обучавшуюся всяким мелким грязным глупостям. Ты научил меня принимать сперму в различные отверстия, отличающиеся от естественного; ты научил меня предохраняться; ты дал мне почувствовать себя женщиной. Кроме того, ты добился моей кузины Марты, а затем включил нас обеих в свои фантазии и заставил исполнять самые разнузданные свои желания! А затем предоставил меня в полное распоряжение другу детства Жерару, в угоду клятве, которой некогда поклялся ему, пообещав делить жен и любовниц на двоих… Все эти деяния принадлежат тебе, Альбер-Леонар Фонтеней! Ты — успешный инженер, но человек скорей материалистичный, распутный и извращенный в супружеской жизни, при полной элегантности в свете. Обворожительный, но беспринципный, находящийся за три тысячи лье от ученицы учитель, умудряется преподавать ей все новые и новые уроки, располагая при этом целым гаремом под рукой.
Я уверяю тебя, милый мой Лео, что мое здоровье в безопасности. Тереза порочна, но при этом стыдлива и благоразумна, а также способна сдержать страсть и отказать мне в излишне развращенных желаниях.
Мне кажется, что наша вынужденная разлука пошла нам на пользу: она укрепила наши чувства и показала, что мы можем позволить себе капризы и заранее простить друг другу все измены, ибо теперь мы знаем, что ни одна из них не в силах нарушить нашу любовь.
Что касается моих отношений с Адрианом… При расставании в тот вечер он заставил меня пообещать ему встречу на следующий день. Поскольку я сама желала этого, то с удовольствием приняла приглашение позавтракать у него в полдень. Я подготовилась тщательно для этой встречи, хорошо отдохнула предварительно, старательно выбрала наряд. Тереза помогала мне одеться, но постаралась предупредить мою поездку. Я же ласково пожурила ее за ревность и предложила поехать к нему вместе, но сделала это несерьезно, поскольку помнила об отношении Адриана к женщинам в целом и ко мне в частности. Тереза, к счастью, отказалась, но на прощание я выяснила причину ее огорчения — она считала, что я способна влюбиться в этого молодого юношу по-настоящему!.. Я отправилась в гости пешком и уже через десять минут была на улице Бургонь и уверенно поднялась по лестнице, не здороваясь с портье, дабы не привлекать излишнего внимания. Адриан ждал меня, мне даже не пришлось стучаться дверь приоткрылась и он тут же заключил меня в объятия. Я чувствовала, как сильно бьется его сердце, и это же волнение выдавали его слова о любви ко мне; я тоже была взволнована и растеряна от этой вспышки нежности. Но мы разжали объятия, как только в дверь постучали — это был посыльный, принесший еду из ресторана: аппетитного лангуста, жареную куропатку, горошек, тушеный в масле, фруктовое пюре и пирожные, а также две пыльные бутылки вина — белого бордо и «Кортона». Я накрыла на стол и мы уселись завтракать.
Это был великолепный завтрак! Я ела с большим аппетитом, Адриан не отводил от меня глаз и постоянно наполнял мой бокал прекрасным вином.
Уже к наступлению десерта я лежала на коленях у божественного юноши и принимала одну за другой замороженные вишни из его губ. Я смеялась как ребенок, целуя его губы, побывавшие в вине и чувствуя щекотку его усов.
Ax, юность! Эта прекрасная пора, когда любовь расцветает без помех и ничто не может помешать счастью. Целая вселенная отражается в глазах любимой женщины, и объятия заменяют все сокровища мира!
По моим венам точно тек огонь, но теперь я могла управлять им и украшать наши объятия сладострастными изысками, которыми ты меня научил, Лео. Я остановила яростный натиск Адриана, который, по-видимому, хотел взять меня безо всяких церемоний, и попросила о времени на приготовления. Затем я разделась, зашла в туалетную комнату, а после легла в постель в сорочке и чулках. Адриан был одет так же, но я стащила с его дивных плеч грубую некрасивую одежду и приняла его в свои объятия нагим.
Мы переплелись ногами и руками, меня сотрясала дрожь от его прикосновений… Я поцеловала его в губы, проскользнув своим горячим языком по его зубам; положила его руку себе между ног и показала, как можно двигаться; но сама избегала его члена, боясь, что он кончит слишком быстро. Моя киска раскрылась под его рукой, я уже готова была кончить, но внезапно откинула покрывало и предстала перед Адрианом совершенно голой: сорочка задралась, обнажив груди и бедра, и ноги, обтянутые черными шелковыми чулками.
При виде моего тела он возбудился еще сильнее и набросился на меня как сумасшедший. Он целовал груди, затем живот, затем пустился ниже и достал языком до клитора… Я кончила слишком быстро, изогнувшись в сладкой истоме, а когда очнулась, то прижала к себе Адриана, дрожавшего от желания. Он тут же вонзился в меня, одним ударом проникнув до самого дна и тут же оросив его своим дождем. Юноша оставался недвижим какое-то время, сердце его колотилось с неистовством, дыхание было горячим и прерывистым. Я захотела переменить позу, чтобы дать ему возможность отдышаться, но он пришел в себя и прижался ко мне, а затем задвигался вновь. Я решила помочь: положила руки ему на поясницу, интенсивно задвигала ягодицами и вызвала этим бурный восторг. Мы упали на разворошенную постель уставшими, счастливыми, в экстазе.
Через некоторое время мы поднялись, привели себя в порядок и продолжили прерванную беседу. Я разглядывала лицо собеседника: тонкие, благородные черты, живые серо-зеленые глаза, маленький рот и белые ровные зубы; затем переключилась на тело — прекрасно развитое, пропорционально сложенное, со смуглой нежной кожей, пахнущей юностью и здоровьем. Грудь Адриана была покрыта нежным пушком, руки — сильными и мускулистыми; бедра — твердыми. Я пробежалась руками по телу и добралась до члена, помещавшегося в гуще темных густых волос; затем дотронулась языком до нежной розовой головки. Юноша дернулся, пытаясь освободиться от неожиданной ласки, но я уже накрыла ртом его стержень, а сама переместилась так, что мое влагалище оказалось аккурат напротив его рта. Это было упоительно! Сладостно, божественно, нежнейше — все самые нетривиальные эпитеты подходят тому действу, что совершали мы вдвоем…
Лишь через два часа после окончания ласки я смогла проснуться, но голова моя была тяжела, а тело разбито. Адриан спал глубоким сном. Несколько минут я любовалась на его профиль, темневший на фоне светлых обоев, и размышляла в это время о том, что легкий интерес к приятному развлечению, каким я видела его поначалу, перерос в гораздо более сильное чувство… Мне пришлось принять решение. Я встала, бесшумно оделась и сбежала, послав на прощание в темноту нежнейший поцелуй.
Уже дома, оправившись от переживаний, я написала письмо, адресованное любовнику, о том, что тоже полюбила его, но не смогу более с ним видеться, поскольку обманула его и вовсе не свободна.
Так окончилась наша недолгая, но пламенная страсть. Мне кажется, я все сделала правильно?
Целую,
ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ
В нашу последнюю встречу Дора на прощание посоветовала мне хорошенько выспаться, поскольку на следующий день меня ожидало нечто необычное. Я послушно улегся спать рано и проснулся, когда еще не было пяти часов. Я умылся, оделся и собралася ждать чего-то или кого-то, но как только вернулся в комнату, то увидел в ней Амаллу, каким-то образом бесшумно проникнувшую внутрь. Она позвала меня за собой. У входа в дом стоял данди-паланкин родом из Бенгалии, куда мы и поместились вдвоем. Полторы мили мы проехали в молчании, на все мои вопросы девочка отвечала лишь смехом. Наша поездка окончилась у воды; прямо перед нами располагалась широкая лестница, ведущая к паровому катеру, явно кого-то ожидавшему. На палубе стояла индуска, замотанная в сари, я двинулся на борт и узнал в этой женщине Дору. По ее словам, костюм был ей привычен, она одевала его для работы в мастерской, а сегодня он помог ей остаться неузнанной.
Катер отплыл и начал быстро удаляться от берега; через полчаса мы уже миновали город и наблюдали, как из-за зарослей тамариска и манговых деревьев взошло солнце. О, это было воистину величественное и захватывающее действо! Мы с Дорой наблюдали за ним, стоя на палубе и схватившись рука за руку. У меня кружилась голова от всей этой красоты — и от девушки, находившейся рядом. Она выражала какое-то новое чувство, отличное от сладострастия и любовного безумия, которые я уже наблюдал; она смотрела на меня с невыразимой нежностью. Амалла спала на палубе, закутавшись в шаль.
Дора первая нарушила молчание, предложив мне перекусить. Яхта в этот момент замедлила ход, войдя в красивейшее озеро Хугли, раскинувшееся между плоских и зеленых пустынных берегов. Мы спустились в салон. Я попытался поцеловать Дору в губы, но она увернулась и начала говорить. Ее слова касались нас всех; но начала она с тирады, обличавшей ее саму в терминах порочности, испорченности, гордыни, своеволия и себялюбия. Она была такой для всего света, но лишь для Флоры оставалась настоящей — нежной, ласковой, любящей, преданной женщиной, готовой принести себя в жертву и готовая к сильным чувствам. И именно такая женщина была влюблена в меня — влюблена, по ее словам, больше всего на свете.
До встречи со мной Дора не предполагала, что может любить настолько сильно и что может любить бескорыстно, не ожидая ответного чувства взамен (она его действительно не ждала, желая тебе, Сесилия, всего самого доброго). Она сказала также, что любит меня таким, какой я есть, и хочет хотя бы на день стать «моей Дорой». Я не помню, что я сказал ей в ответ, поскольку в тот момент расплакался от нежности — я, циничный и легкомысленный инженер-математик! Дора увлекла меня в каюту и во время соития обнимала нежно и страстно, временами шепча: «Я люблю тебя… Еще, еще!.. Сделай мне ребенка!.. Я хочу от тебя…»
Когда мы вдоволь насладились друг другом, я вернулся наверх отдохнуть и оказался на палубе один рядом с накрытым чайным столом под двухслойным белым тентом. Через некоторое время вышла Дора — ослепительно красивая; сменившая костюм индуски на белую фланелевую рубашку, прихваченную на талии желтым пояском; ее волосы были красиво уложены вокруг головы, открытая длинная шея увенчивалась маленькой аристократической головкой. Она была похожа на Венеру, явившуюся Энею, и она была счастлива. Дора сказала, что не предохранялась и что чувствует, что у нее будет ребенок от меня. Она была достаточно свободна в своих поступках, чтоб не считаться ни с чьим мнением, и это давало ей право на любые безумства.
Мы выпили чаю, съели жареное мясо и немного тонких хрустящих крекеров. Я поинтересовался направлением нашего путешествия и узнал, что место зашифровано, но прибудем мы туда через полтора часа и будем там совершенно одни.
Нисколько не слукавив, я сказал своей спутнице, что хотел бы провести вот таким образом с ней всю жизнь. Дора пошутила насчет тебя — и я тут же ответил, что в компании будет веселее — в компании с Дорой, тобой, Флорой, Мод, Терезой и с Линой тоже. Если добавить к этому списку Амаллу — получилось бы целое общество!
Дора достала акварель и рисовальные принадлежности и разрешила мне делать все, что угодно — есть, спать, развлекаться с Амаллой. Я выкурил сигарету и остался сидеть, наблюдая за Дорой и каждым ее движением. Тем временем маленькая индуска всеми силами привлекала внимание к себе; она принесла мне большую подушку, на которую я облокотился и по моему приглашению устроилась у меня между ног, прижавшись щекой к груди. Я подтянул ее к себе и поцеловал в губы. Эта индийская девочка была просто прелестна: еще толком не сформировавшаяся, но уже подающая надежды — с выразительными глазами, шелковистыми волосами, лицом арийского типа, отличавшимся от нашего лишь смуглым цветом кожи. Эта смуглость ничуть ее не портила, но делала похожей на бронзовую статуэтку. Ее груди были маленькими, но крепкими, пушок внизу живота — густым, но шелковистым. Я прикоснулся пальцами к ее бутону, и девочка тотчас же изогнулась под моей рукой, сделав томные глаза. Я удостоверился, что мы на палубе только втроем и никто не может нас видеть; затем продолжил играть пальцами, одновременно целуя девочку в разных местах. Когда она в последний раз изогнулась, я оставил ее и отправился к Доре с комплиментом относительно ее ученицы. В ответ она рассказала историю Амаллы: оказалось, в одиннадцать лет ее лишил девственности ее приятель, затем она попала к Доре, которая научила ее всему, что могло бы понадобиться хозяйке. Но при всем при этом девочка не растеряла хороших душевных качеств и вполне была способна на преданность и любовь. Дора хотела вывезти ее в Европу и дать там образование, поскольку девочка была очень умна. Одно тревожило благодетельницу — будет ли маленькая дикарка более счастливой, если ввести ее в наш европейский мир?
Внезапно наш разговор был прерван сильной вонью — мы проезжали мимо импровизированного крематория, устроенного на берегу местными жителями. Это был огромный костер и сложенная из дерева конструкция с покойником, возвышавшаяся посреди него. Я заметил, что от жара у усопшего согнулись ноги в коленях, и один из участников церемонии лупил по ним палкой, что не вызывала ровно никаких эмоций у наблюдателей. Вокруг костра кружила толпа грифов — любителей полакомиться трупами. К счастью, ветер дул в нашу сторону не постоянно.
Через пятнадцать минут мы пристали к берегу напротив красивого бунгало, окруженного садом. Дора сообщила, что мы находимся в двенадцати милях от Калькутты, возле Серампура. Дом принадлежал подруге Доры, миссис Б, которую она упросила уступить ей на день это жилище, чтобы «спокойно поработать». Таким образом, мы были в бунгало единственными хозяевами.
Рабочие-кули принесли две больших корзины, куда мы перегрузили провизию, припасенную Дорой, и лед, без которого в Индии не обходится ни одна трапеза в любое время года. Амалла накрыла стол, мы же ушли прогуляться в сад, который живо напомнил Доре садик у генерала-губернатора, где мы впервые повстречались. Мы оба помнили момент первой встречи! Я вскружил Доре голову, а она пленила меня своей неземной красотой. Оказалось, что я был первым и единственным, кого Дора допустила до своего тела; она была настолько крута с другими мужчинами, что вполне могла отхлестать веером неосторожного кавалера по танцам; мне же доверилась сразу и безоговорочно. Тогда мы станцевали вальс, а затем ужинали, сидя рядом друг с другом за столом.
По словам Доры, я говорил ей банальные любезности, но звучали они так, будто мы тысячу лет знакомы — и это меня спасло. А потом была беседка, где мы целовались, как Эней и Дидона из «Энеиды». И знакомство с Флорой, переросшее затем в наше общее ликование. Дора отдалась мне первой, причем я изменил ее самоощущение настолько, что в тот вечер она думала только обо мне и ни о чем не сожалела впоследствии.
Пока мы разговаривали, пришла Амалла и принесла поднос с бутылочкой абсента во льду. Это Дора позаботилась обо мне, узнав, что я не пью ни виски, ни других апперетивов. Абсент же, по ее словам, прекрасно освежал в малых дозах. Мы разлили спиртное по рюмкам, Дора закурила и я взял слово. Я говорил о том, что все, что нам надо, это просто жить, не спрашивая себя о причинах и механизме происхождения событий и явления. Так стоит поступать и с женщинами; так же я поступал и с ними — любя так сильно, как только может любить женщин женатый мужчина. Моя любовь отличалась от той, что я питаю к тебе, дорогая Сесилия, лишь тем, что ты — подруга всей моей жизни. Дора напомнила, что она очень хотела бы познакомиться с тобой, тем более что ты так пылко отзывалась о ней в своем последнем письме…
Когда я закончил монолог, Дора принялась рассказывать о своих планах. Она собиралась ехать с отцом в Англию, где он намеревается провести отпуск. Затем — в горячо любимую Францию, в Париж. У Доры было достаточно большое состояние — более четырех тысяч фунтов дохода, которым она могла распоряжаться по своему желанию. В Париже она собиралась учиться у мастера-художника и жить на пенсию. Для удовлетворения своих желаний — приглашать юных натурщиц, но никогда не вступать в длительные связи (кроме меня и тебя, если ты того захочешь). А еще она хотела от меня ребенка — сына, и желала растить его самостоятельно.
Что касается Флоры — она должна была на несколько дней приехать в Симлу с тетей, которая служит кастеляншей у коменданта вице-короля и очень бедна. Дальнейшее будущее Флоры было связано с отцом Доры.
Отец Доры, будучи человеком слабохарактерным, мучился от двух всепоглощающих страстей педерастии и алкоголизма. И именно от них Флора должна была его спасти. Но для начала нужно было выгнать из дома содержанца, имеющего над отцом большую власть, а затем вывезти отца в Англию, к сестре и шурину. Если бы он отказался делать это — Дора уехала бы в Европу одна.
Далее — от алкоголизма его могла бы спасти сильная женская рука в лице Флоры. Дора задумала поженить их! Большая разница в возрасте — двадцать с лишним лет — не была редкостью для Англии, ум и обходительность же сэра Дункана вполне могли впечатлить Флору. Тем более что у нее не было приданого, но присутствовали большие амбиции. Кроме того, под нежностью и любвеобильностью девушки скрывался твердый характер и склонность к благородным поступкам. Отец Доры располагал достойным доходом в тысячу фунтов и такого же размера пенсией; кроме того, в случае смерти брата он стал бы пэром Англии. Таким образом, складывалась отличная пара!
После небольшого отдыха в Англии сэр Дункан и вовсе стал бы заманчивой партией, а вдвоем с Флорой они могли бы подарить Доре несколько братьев и сестер. Флора же в таких условиях превратится в респектабельную даму, берегущую доброе имя супруга.
Я одобрил план в целом. Самой трудной его частью было отговорить отца Доры от намерения увезти с собой содержанца, а затем должным образом морально подготовить, так, чтобы уже в Марселе Флора была помолвлена. После того как отец проявил бы должные чувства, Дора вызвала бы Флору посредством телеграммы на свадьбу.
Я поинтересовался, хочет ли она рассказать отцу о наших с Флорой отношениях, но Дора ответила отрицательно. Возможно, девушка сама захочет поделиться воспоминаниями, но это будет уже ее дело.
К тому же отец догадывался о том, что происходило между подругами, и неоднократно намекал Доре на это. Он интересовался, не хочет ли она выбрать себе мужа среди толп кавалеров, ведь подруги не будут рядом с ней вечно. Да и Флора ему очень нравилась по красоте и по характеру, но, кажется, немного смущала разница в возрасте…
Таковы были тайные планы Доры. Она закончила свою долгую речь и уселась мне на колени, обняв за шею. В этот момент вошла Амалла и засмеялась, увидев, как Дора ласкает мне грудь под рубашкой. Дора в ответ сказала ей, что она любит меня и хочет, чтобы и Амалла любила и уважала меня как своего господина. Ведь и я проявлял к ней нежные чувства.
Девочка опустилась передо мной на колени и приложила две ладони, сложенные лодочкой, ко лбу, что у индусов является знаком обожания. Потом нагнулась, взяла мою ступню и поставила себе на голову, после чего нежно и покорно взглянула на свою госпожу. Дора осталась довольна. Она протянула Амалле руку, которую та прижала к сердцу, и пообещала любить ее как сестру и научить ее всему, чтобы та стала настоящей дамой. Амалла попыталась возразить, намекая на то, что она черная, но я уверил ее в том, что в Европе полно женщин с таким же цветом кожи — не черным, но смуглым, а она еще и очень красивая.
Восторженная индуска бросилась на шею Доре и поцеловала ее долгим поцелуем, в котором не было ни целомудрия, ни уважения. Я тоже захотел получить поцелуй, и Амалла повернулась ко мне. Дора в этот момент растегнула пуговицы на моих брюках и достала на белый свет моего прекрасного мэтра Жака, большого и важного. «Смотри, как он красив!» — сказала Дора девочке и добавила несколько слов по-бенгальски. Индуска опустилась на колени и принялась сосать Жака с потрясающей виртуозностью.
Дора дополняла ее ласки своим умелым язычком. Но как только мое дыхание стало прерывистым, она согнала Амаллу и мы отправились обедать. За столом мы говорили о тысяче разных вещей — и в каждой из поднятых тем Дора проявляла осведомленность и остроумие. Выпив в конце трапезы по чашечке кофе по-французски, мы отправились в комнату, где стояла широкая кровать с москитной сеткой. Дора сама сняла пеньюар и туфли и вновь сказала, что необычайно счастлива сегодня, и напомнила о ребенке. Ей казалось, что в ее жизни чего-то не хватает; она хотела иметь живое напоминание о мужчине, который первым познакомил ее с миром любви и наслаждения.
Она усадила меня в кресло и принялась стягивать брюки; передо мной был ее прекрасный живот. Я сжимал обеими руками ее ягодицы — крепкие, как мрамор, с нежной, как атлас, кожей и вглядывался в лицо, полное любви и нежности. Затем я встал, обнял ее за талию и уложил на кровать. Она сжимала мой член, уже готовившийся пронзить ее, а я держал ладонь на пушке. Дора предложила растянуть удовольствие и позвать Амаллу, чтобы та увидела, как любят друг друга настоящие любовники. Мне было достаточно ее общества, но я был готов выполнить любое ее желание, поэтому согласился. Амалла тут же прибежала и разделась, но когда я позвал ее к себе — убежала прочь. Дора пояснила, что научила ее гигиене, и это была правда — когда индуска вернулась, ее пизденка была не только чисто вымыта, но и надушена ирисовым молочком, что стояло на раковине в ванной. Девочка поместилась между нами и нежно целовала груди своей госпоже; я ласкал ее ягодицы, пробираясь к бутончику, и целовал ее в нежный розовый ротик. Но Дора раздвинула ноги и жестом указала Амалле ее обязанность. Та принялась прилежно сосать. Дора же терла рукой мой член, желавший большего, и через некоторое время попросила девочку вставить его ей в нужное место. Амалла повиновалась и старательно наблюдала потом за нашими движениями, а рукой трогала мои полушария, но мы не замечали ее. Дора закинула ноги мне на спину, царапала плечи и что-то бормотала в полубреду; я кончил и упал на нее, бездыханный.
Амалла тут же бросилась к Приаппу и высосала из него те капли, что еще оставались, а затем бросилась к Дориной раковине. Но Дора прогнала девочку, поскольку ощущения были слишком сильные для нее. Амалла не сильно расстроилась и переползла ко мне, где принялась тереться киской о мое оружие. Я понял, что она еще ни разу не кончила за все это время, и решил сделать ей подарок. Дора позволила мне это, прошептав несколько слов на ухо девочки и та разместилась на мне в позе шестьдесят девять, после чего наши языки начали упоительную игру. Едва только мы закончили, как Дора сама бросилась на Амаллу. Я оставил их вдвоем и вышел освежиться, а когда вернулся, индуска лежала на кровати с приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Она только что, крича, призналась в любви своей госпоже, и та встала с постели с довольным видом. Ей было так же хорошо с Амаллой, как и с Флорой; она получила удовольствие, наблюдая за нами, а затем самостоятельно делая минет девчонке. Но, по ее словам, все это было сладострастие, чувственность и распутство, а настоящая любовь — совсем другая. Она нежно поцеловала меня в глаза, губы, а затем мы легли спать, обнявшись.
Милая моя Сесилия, мое письмо затянулось. Я мог бы продолжить его, но, думаю, с тебя хватит знания о том, что эта поездка стала одним из лучших воспоминаний в моей жизни. Дора просила передавать самые нежные приветы тебе и Терезе. Что будет, когда вы встретитесь? Понравитесь ли друг другу? Надеюсь на это.
С любовью,
ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ
Дорогая Сесилия, вчера я в последний раз виделся с моими милыми подругами перед отъездом в Дарджилинг. Я ужинал у сэра Дункана Симпсона, который уверил меня в своем искреннем расположении. Наверное, он не сильно удивился бы, если б узнал, что я являюсь любовником его дочери — настолько она была самостоятельна. Но сам бы я никогда не рассказал ему о шалостях Доры.
Мы договорились, что девушки приедут ко мне в семь часов, чтобы проводить в дом Симпсонов, но на самом деле неразлучное трио приехало ко мне в половину шестого. Наше свидание было приправлено грустью: Флора открыто рыдала, Дора была бледна и печальна, а Мод вертелась, не зная, чем себя занять. Флора первая решилась поднять тяжелую для всех тему, и именно ее я успокаивал, гладя по волосам. Я хотел приехать в Симлу еще раз — встретиться с ними; к тому же Флора навестила бы меня в Париже через три месяца и познакомилась там с Сесилией, Терезой и с Линой. С Мод было немного сложнее — она не должна была ехать во Францию, но тоже была весьма опечалена расставанием. Вместе с тем она горела желанием познакомить меня с тетей Кейт.
Флора с Дорой сидели у меня на коленях, а Мод устроилась между ног, играя в любимую игрушку. Она теребила клиторы у подруг и одновременно сосала моего конька. Мы наслаждались все вчетвером…
А после был званый вечер, на котором мы все сидели усталые и разбитые. Девушки объяснили свое состояние сложным маршрутом.
На следующий день я проспал до одиннадцати дня, а потом занимался последними приготовлениями к отъезду. Я уже предчувствую момент нашей встречи! Какие партии мы сможем закатить вчетвером! До скорого свидания, любимая моя.
Навеки твой,
ПИСЬМО ШЕСТНАДЦАТОЕ
Сударь!
Я бы никогда не решилась написать Вам, если бы не разрешение и не обещание, данное мадам Фонтеней сделать это. Моя дерзость целиком и полностью происходит из этого обещания и, если она вам оскорбительна, не ругайте бедную девушку за поступок, на который сама бы она никогда не решилась.
Конечно же, по рассказам Сесили, и мне хорошо известна ваша доброта и природная снисходительность, поэтому я должна попросить прощения за предыдущие строки. Сесилия зачитывала вслух из Ваших писем все, что касалось меня и даже немного больше. Она свободно доверяет мне ваши секреты, благодаря чему я чувствую себя соучастницей. Конечно же, я никогда их не выдам!
Моя дорогая госпожа рассказывала мне о недоверии, которое вы проявили в отношении меня поначалу, — и мне приятно это недоверие, ведь оно говорит о внимании к жене, находящейся столь далеко. Я надеялась, вскоре это недоверие исчезнет окончательно — и Вы действительно одобрили нашу связь и приняли в дар мое любящее вас обоих сердце. Позвольте же мне поделиться с вами своими чувствами!
Дорогой Лео, я с нетерпением ожидаю Вашего возвращения — для того, чтобы узнать Вас вживую и для того, чтобы одарить ласками и доказать свою любовь. Более всего я боюсь оказаться недостойной Вас, не оправдать Ваши мечты и ожидания относительно своей персоны.
Как я могу соперничать в шарме, нежности и страсти с теми восхитительными англичанками, с которыми Вы познакомились в Индии! Хотя я и знаю, что красива и превосходно сложена; во мне также много страсти, как и в Доре; я умею проявлять нежность, как Флора; шаловливость, как Мод, но боюсь, что мой собственный ум, характер и манеры могут Вам не понравиться. Я чувствую себя способной измениться в угоду Вашему вкусу — лишь бы провести всю жизнь подле Вас и Сесилии и состариться рядом с вами… Но лучше будет, если я останусь сама собой, и Вы полюбите меня такой, какая я есть.
И хотя часть своей жизни я была в рабстве — я никогда не была рабой, поэтому чувствую в себе силы быть настоящей госпожой и подругой. Я никогда не предавалась распутству, и ни один из моих любовников не сможет меня в нем обвинить. Что касается Сесилии… Вы ведь хорошо знаете ее? Не мимолетное увлечение соединило нас, и не простой каприз, исполнив который я рисковала быть выгнанной на улицу. Я люблю ее так, что готова посвятить ей всю свою жизнь, и уважаю так, как старшая сестра любит младшую, нуждающуюся в защите и наставлении.
Мне кажется, Вы проявили неосторожность, позволив ей в свое отсутствие совершать любые поступки. Вы знаете, что ее родители уже не являются для нее примером и авторитетом, так что Сесилия с ее любовью к наслаждениям, живым умом и добрым сердцем осталась одна среди мира, полного искушений, и могла скомпрометировать Вас по неосторожности! В наивности своей она могла и не понять, что кто-либо из тех, с кем она безумствовала, окажется достаточно гнусен, что станет хвалиться этим направо и налево.
Сесилия никогда еще до этого не расставалась с Вами. Еще до замужества Вы подготовили ее и сделали из нее совершенный любовный инструмент, а она думала, что каждый мужчина умеет делать то, что делали с ней Вы. Ей не хватало опыта, который мог быть приобретен только в свободной жизни; без него она наивно верит, что каждый мужчина в этом мире похож на Вас по благородству характера.
Я старалась оградить ее ото всех опасностей и предупредить советами, которым она следовала почти всегда. Ослушанием было приключение с Адрианом, которое она подробно описала Вам в письме. Их связь закончилась успешно, но мне бы не хотелось, чтобы подобные сцены повторились впредь, хотя месье Адриан был, бесспорно, достоин такой женщины, как Сесилия. Она пообещала мне больше никогда с ним не видеться, но это касается лишь господина де Сернея…
Я надеюсь, дорогой сударь, что Вы не будете отказывать Сесилии и впредь в небольших развлечениях и даже способствовать им, но контролировать и предохранять ее от опрометчивых связей. Такая свобода способна подарить ей наслаждение юностью и радость жизни. Я же полностью разделяю ее любовь к приключениям и радостно присоединяюсь к ним, когда она мне это позволяет.
Вы видите, что я действительно испытываю к Сесилии любовь, которую никогда доселе ни к кому не испытывала — ни к своему первому любовнику, ни к одной любовнице, с которыми вступала в связь. Ваша жена стала смыслом моей жизни, и, если нам придется расстаться, мне кажется, я умру. Мне кажется, мы родились вместе, и я все в ней люблю: и красоту, и ум, и характер, и милые особенности. Когда я держу ее в своих объятиях, я без ума от нее так же, как и в те моменты, когда мы расстаемся.
Вы ведь никогда не разрушите наше счастье? Если б Вы знали, как я люблю Вас, благодаря восторженным рассказам Сесилии! Если б вы знали, как я вас желаю! Несмотря на склонность к женщинам, я стану для вас лучшей любовницей.
Я никогда не смогу разделить Вас и Сесилию в своем сердце, Вы — ее вторая половника, о которой она говорит постоянно, целыми днями. Она рассматривает Ваши портреты, читает Ваши письма, и я вижу все это — и проникаюсь такими же чувствами к Вам. Сесилия поощряет мою влюбленность и обещает, что Вы полюбите меня так же, как и я Вас, и что мы станем триедины, словно Господь. Возможно, у меня будут дети от Вас — и эти узы свяжут нас надолго.
Простите, Лео, что написала Вам все это. Мне было сложно держать мысли в себе, да и деревенская обстановка располагала к размышлениям о семейном счастье.
Поделиться книгой: