Помоги проекту - поделись книгой:
Во всем этом тем не менее должно быть что-то, объясняющее постоянство противостоящих образований, которому вовсе не мешает простота перехода из одного лагеря в другой, о чем свидетельствуют поочередные успехи на выборах. Это отчасти будет и объяснением, почему, несмотря ни на что, именно левые создали во Франции большинство наших жалких социальных законов, какими бы отсталыми, недостаточным и нескладными они не были.
Да вот же в чем дело: мир правых и мир левых, покоящихся на общем для них обоих основании, – территориальном и социальном, – участвующих в одной политико-экономической комбинации, но расходящихся при дележе барышей.
Грубо говоря, «национальный» мир правых – это тот, что забирает барыши экономические, а «социальный» мир левых – тот, которому достаются барыши политические. Грубо говоря, радикальный мир – это мир, который привязан, скорее, к политической, чем к экономической машине, как и мир социалистический опосредованный профсоюзами служащих, чиновников и рабочих, занятых в крупных государственных учреждениях. В мире левых, втайне национальном, расплывчато социальном, нет ничего социалистического и еще меньше пролетарского. Это мир, скорее, буржуазно-крестьянский, чем рабочий, и во многом чиновничий.
Есть, конечно, и третий мир левых, маленький коммунистический мир. Вот он действительно пролетарский, но в дальнейшем мы увидим, что роль его ограничена, подобно роли «Французского Действия».
Радикально-социалистический мир нуждается в двух самых несовместимых свойствах режима: в предельно общих видимостях и предельно непосредственных реалиях. С помощью последних он утешается в недостатке первых. Это мир должностей и кормушек, табачных киосков и касс, орденов и пенсий.
Но посмотрите, как недостаточны все предлагаемые нами определения рядом с открывающимся взору универсумом пройдох.
У национал-республиканского и даже у национал-монархического мира тоже есть свои ордена и должности. И среди правых есть много государственных служащих: офицеры, преподаватели, крупные управленцы. И наоборот, радикально-социалистический мир имеет интерес и пай в барышах экономических через коммерсантов и промышленников среди своих активистов, или же через политических адвокатов (в числе и процветании которых, впрочем, правые не уступают) и всевозможных чиновников-взяточников. И, кроме того, есть крестьянский мир, который примыкает и к правым, и к левым.
Вот что объясняет недостаточность наших грубых определений: две пары рассматриваемых нами миров, во всем противостоящие друг другу в силу требований парламентской политической игры, крепко держатся друг за друга и неизбежно спаиваются воедино требованиями экономико-политической системы.
3. Правые и левые держатся друг за друга
По сути дела, миры правых и левых держатся друг за друга и не могут разойтись. Будучи заняты национальным вопросом, опираясь на все классы, они участвуют в политико-экономической системе капиталистической демократии. Радикально-социалистический мир привязан прежде всего к демократической стороне капитализма, но, защищая демократию, он защищает капитализм, который пользуется ею. Мир националистический привязан прежде всего к капиталистической стороне демократии; но он связан с миром демократии деловыми узами и он нуждается в демократии, чтобы сохранить блага, которые она ему доставляет. Мир левых более прямо склоняется к парламентарно-демократическому режиму, однако на деле другой мир не уступает ему в этом. Ибо мир правых нуждается в некоторой свободе прессы, в некоторой свободе мнения, – он не стоит во главе правительственной машины, но манипулирует ею с помощью прессы и общественного мнения. И опирающийся на эти два мира мир капиталистический нуждается в либеральном режиме, или же цепляется за некоторые его пережитки, как и мир крестьянский.
С обеих сторон есть легкомысленные элементы, которым хочется отделиться, но эта тенденция – с одной стороны, поползновения ФД, с другой – поползновения коммунистические – поверхностна и лишена будущего. Может ли «Французское Действие» увлечь за собой правый блок? А коммунизм – левый блок? Нет и еще раз нет.
В конечном счете у левых есть орудие шантажа – выборы; у правых другое орудие шантажа – пресса. Оба они дорожат этим отменно отлаженным и совершенно условным обменом угрозами.
Два мира держатся друг за друга, но способ, каким они это делают, не позволяет ни одному из них получить преобладание.
Ниспровергая демократию, мир правых покушался бы на капитализм, а миру левых, чтобы уничтожить капитализм, пришлось бы уничтожить демократию.
В свете этого анализа мы лучше поймем события 6–12 февраля.
4. Двенадцатое равно шестому
Дело Ставиского внезапно высветило затруднительную ситуацию, которая существовала давно. Радикально-социалистический мир был застигнут врасплох в его тайной беспомощности и отреагировал неловко и запоздало. Он отреагировал в два приема. Двойное оборонительное движение: радикальное и социалистическое. Два этих мира во всей Европе занимают оборонительные позиции со времен войны и уже почти везде разбиты.
Первое движение: Шотан, оказавшийся в неловком положении из-за невозможности замять скандал, кое-как организует первую оборону. Даладье и Фро[16] приходят к власти, смотрят на правый фланг, упускают возможность создать сплоченный кабинет, делают его левым, проваливают оправдание Ставиского. Не сумев остаться в стороне, они оказываются неподготовленными к прямой обороне и проваливают прямую оборону.
Но буржуазная атака не может по-настоящему увлечь народную массу. Она вызывает легкое коммунистическое возбуждение, которое тут же нагоняет на нее страх; из-за нехватки общественной смелости она останавливается, чувствует свою слабость: в среду утром она испугалась. Но остальные испугались еще больше.
Противники, чувствующие свою слабость и ограниченность, соглашаются на компромисс в виде кабинета Думерга. Национально-республиканская масса – из интереса или по убеждению – не больше левых хочет разрушать режим. Формируется новый кабинет, в весьма широком смысле республиканский – союз правых и левых, замешанный на национальном радикализме. Кабинет, напоминающий десять больших министерств, которые время от времени принимают фундаментальный план, со всех сторон его ужимая.
Но ответное движение левых стремится отыграться на благоприятной для него почве социального и лжесоциального. Оно говорит о правах рабочих и о защите республики одновременно.
Социализм, не отличающийся, в сущности, от радикализма, приходит радикализму на помощь. (Радикалов-то не видели на улицах со времен дела Дрейфуса).
Второе движение: социалистический мир тоже реагирует запоздало; он выходит на улицу 12-го, тогда как ему следовало быть на улице 6-го, еще перед шпиками Фро; а главное, раньше, чтобы взять на себя оправдание Ставиского, так же как до того – оправдание Устрика.
И, кроме того, между 6-м и 12-м выступили коммунисты, и их реакция подхлестнула социалистический мир.
Ибо есть третий мир левых, мир коммунистический.
Коммунистический мир – мир более многочисленный, чем тот, что вертится вокруг «Французского Действия», особенно, мир парижский. Тем не менее Парижем он не ограничивается. Коммунистический мир превосходит все остальные по социальной однородности: его составляют рабочие Парижа и нескольких крупных центров. Отсюда его особенные сила и слабость.
Наряду с миром ФД это наиболее независимый мир. Но, подобно ФД, он не вполне независим и он ясно доказал это.
Как и мир ФД, он не может воспользоваться вызываемыми им самим импульсами, совсем наоборот.
Поначалу коммунисты выступали сами по себе, в стороне от националистского движения. Затем, спохватившись, обнаружили связи с социалистическим миром. Сами они взять испугались, да им и побоялись предоставить роль одновременно косвенных союзников и провокаторов для правых, которую они играли по отношению к гитлеризму. Продолжив сражаться в одиночестве 9 февраля, 12 февраля, в Венсенне, они объединились с социалистами, которых обязывал выйти на улицу пример коммунистов.
Но, подобно ФД, который захлестнула национал-республиканская волна, так что результатом его подъема оказался кабинет Думерга, коммунистов захлестнула запоздалая и чисто негативная волна защиты республики.
Коммунисты во Франции показали, что в действительности они не изолированы. Вопреки их словесной непримиримости, их исключительной смелости, они цепляются за существующую систему так же, как, с другой стороны, «Французское Действие».
Миры левых и правых цепляются друг за друга. Пять миров цепляются друг друга.
5. Беспомощность пролетарских партий
12 февраля – очень важный факт, подчеркнутый событиями этого же дня в Австрии. За один день в Европе стало ясно, что экстремистскому движению левых суждено быть задавленным в изоляции или слиться с движением демократическим. Подтвердилась полная беспомощность европейского социализма – социализма социалистических партий – и окончательный упадок коммунизма, который тонет в беспомощном социализме.
Допустив события 12 февраля, Москва, кажется, разрушила то, что оставалось в мире от коммунистического фасада. Коммунистическая партия либо, как и в первые дни, оставалась на улицах и проигрывала демократии, настраивая сначала правых, а позднее и всю нацию против себя, – так она вела себя в Австрии, – либо – как случилось во Франции – служила фланговым прикрытием движения защиты демократии и ввязывалась, таким образом, в игру, против которой всегда выступала.
Так этот громадный мир, слегка поколебленный событиями 12 февраля, не продвинулся ни на шаг по сравнению с миром 6 февраля.
Ибо слишком ограничен.
Что значит «слишком ограничен»?
Разложение демократией левой массы сводит на нет движение крайне левого крыла, и, с другой стороны, открытая подрывная деятельность крайне левых могла бы качнуть левую массу вправо.
Мир крайне левых не способен свергнуть капитализм так же, как мир крайне правых не способен свергнуть демократию, так как умеренные миры левых и правых держатся друг за друга.
И после 12 февраля все, кажется, возвращается к обычной рутине.
6. Национально-социалистическая партия
Итак, ничего не изменилось. Значит, никаких перемен во Франции ждать не стоит?
Так кажется только на первый взгляд. На самом деле совсем наоборот. Система больше не работает, раздавшиеся в течение февральской недели сигналы бедствия сильны и впредь будут неумолимо усиливаться.
Силы, которые прежде находились в равновесии, теперь столкнулись друг с другом. На гибнущем корабле рвутся крепления, грузы хаотично смешиваются.
То, что произошло везде, произойдет и у нас (и в Англии). Равновесия между усталым, ожесточенным капитализмом и деморализованной, растерянной демократией больше нет. Капиталистические скандалы умножают правительственные кризисы.
Важно, что радикальная партия больше не может поддерживать равновесие между капитализмом и демократией. Ей нужно выбирать между укреплением национал-капиталистической позиции и укреплением позиции социал-коммунистической. Она, наконец, должна решиться.
Но не придем ли мы тогда к плавающему противостоянию двух миров – национального и социального, как в Англии? Даже в Англии это уже невозможно.
Еще несколько раз столкнувшись с выбором между двумя этими силами, если только внешние события позволят это, мы устанем и прибегнем к чему-нибудь новенькому.
И вот тут мы подходим к самому главному соображению.
То, что происходило благодаря равновесию сил, отныне может происходить лишь благодаря слиянию сил под действием силы более значительной.
В конечном итоге мы возвращаемся к нашим посылкам. Ни одна из существующих сил не может одержать верх.
Следовательно, нужно создать новую силу. Сдерживающая, посредническая роль, которую играла радикальная партия, наследница якобинско-наполеоновской традиции, больше ей не подвластна. Это утратившая здравый смысл, истощенная, развратившаяся партия; она не может самостоятельно встать на ноги и опирается на учреждения, которые не в силах преобразовать, ей на смену должна прийти новая партия. Партия, которая обновит прежние методы, сегодня извращенные или забытые, расширив и углубив их, партия, имеющая достаточно широкую поддержку для того, чтобы включить в себя множество наличных сил, партия, воодушевленная значительной динамической и синтетической силой, партия, сплавляющая воедино множество расколотых сегодня данностей, не признающая тех границ, с которыми мирится каждое из существующих ныне образований, партия, которая сможет использовать рассеянный и лишенный сегодня цели энтузиазм.
Очевидно, что речь идет о партии, построенной по модели крупных партий, которые побеждают в мире последние двадцать лет в Москве, Риме, Берлине, Анкаре, Варшаве и Вашингтоне.
И вот тут не избежать категоричности. Эта партия может быть только национал-социалистической
II. МЕЖДУ СТРОК
Все не так уж плохо, стоит ли жаловаться? Жизнь хороша. Всегда найдется немного денег, немного любви. Париж восхитителен. А деревня? А маленькие путешествия?! Тогда откуда эта вспышка ярости? Если в иные часы мне докучают призраки, то вот один из них.
Эти нескончаемые споры, это исступление нерешительности, это девятисотголовое чудовище, которое не видит себя и думает, что его никто никогда не видит, эта озлобленная и высокомерная безответственность, этот Пале-Бурбон, столь же невежественный и заносчивый, как и двор в старом Дворце Бурбонов, – все это ничего не значит. Что для меня важно, так это лицемерие демагогов. Слишком застарелое и глубокое лицемерие в стране – это яблочный червь.
Эти люди защищают тех, на кого, как им кажется, они нападают и чьими жертвами являются сами. Нет лучших защитников капитала, чем радикалы, так как они – тайные, дерзкие перебежчики в лагерь противника.
Лицемеры. Не только вожди, но и толпа. Да, я следил за двумя, тремя съездами радикалов и поначалу удивлялся тому, что целая группа, целая партия может быть лицемерной. Заговор лицемерия может охватить тысячи людей. Дело в том, что лицемерие часто бывает могущественной страстью.
Радикалы по сути своей не могут смириться с мыслью о том, что их время прошло и что им остается только слиться с консервативной массой. Они силятся отгородиться на словах от тех, кому, таким образом, дважды присягают в мыслях. Стыдливые охранители охранители небытия, охранители того компромисса, в рамках которого все бездействует, – и их собственные идеи, и идеи их противников.
Противостояние правых и левых – это показной трюк, в котором состоит все искусство нашего правительства. Так опирался на игру оппозиций, на столкновения придворных интриг азиатский деспотизм. При старом режиме дворянство мантии казалось противостоящим Двору; и тем не менее со второго дня революции противники, на деле бывшие соучастниками, соседствовали в заговорах и тюрьмах. Виги и тори всегда в одной связке.
Сосуществовать могут самые противоречивые вещи. Могут, например, сосуществовать Церковь и франкмасонство, крупные банки и предвыборная демагогия, милитаризм и голословный пацифизм.
Одно условие: надо создать видимость борьбы. Так читатель «Эко де Пари» не знает, что он, в сущности, единомышленник читателя «Канар Аншене»[17]. Чтобы он узнал это, нужно великое потрясение. О, если бы нам удалось это потрясение произвести!
Теперь, когда радикалы, наконец, затеряются в рядах консерваторов, социалисты останутся без прикрытия. Станет ясно, что они от радикалов не отличались. Под предлогом свобод, в особенности свобод рабочих, они защищают парламент, место компромисса, где растратили свои силы радикалы и где, в свою очередь, они растратят свои.
За ними – коммунисты Москвы. Тех, в свою очередь, лишь тень отделяет от судного дня. И еще тема социализма: старые анархисты левые против старых реакционеров правых, против всей старой Франции.
Вы скажете мне, что в радикально-социалистической лжи нет никакой тайны, что она очевидна. Я же отвечу вам, что она остается тайной. Эта ложь невероятно глубоко укоренилась в подсознании: Но, прежде всего, в подсознании сообщников – капиталистов, развратители еще больше любят развращаемых, чем развращаемые развратителей. И вот об этом не знают ни те, ни другие; как видите, у меня есть основание говорить о тайне.
Подобны радикалам (и социалистам) их сообщники. Речь о правых депутатах и журналистах, привязанных к парламентской системе и нападающих на левых лишь затем, чтобы получить политическое большинство, которое они сами считают временным. Это становится очевидным в свете того, что во власти правые не имеют доступа к внутреннему кабинету, к механизму, который приведет к их грядущему провалу и новому избранию левых. «Французское Действие» привязано к режиму самой тактикой своей оппозиции, которая преследует отдельных людей, но вовсе не порывает с подлинной сущностью режима: компромиссом между богачами и демагогами. Я подозреваю, что один сговор объединяет ФД справа и СФИО (SFIO – Объединенная социалистическая партия. –
Но, желая провала демагогов в свободное от дел время, владельцы банков, промышленности, прессы, в действительности, все же дорожат ими. Они предпочитают этот сговор открытой игре с правительством правых. Они хотят продлить жизнь того режима, на который жалуются. Они кричат о разобщенности, об отсутствии авторитета. Но если бы авторитет существовал, он был бы против них; а сплоченность бы их ослабила. Безответственность экономических лидеров, которые тем не менее распоряжаются телами в душами миллионов мужчин и женщин, потакает безответственности лидеров политических, которые как огня боятся взять на себя полное управление экономикой. Они осмеливаются говорить, что не являются верными слугами этого режима, но как только он оказывается под угрозой, они исподтишка поддерживают его, неожиданно видя в нем свой последний оплот. Поэтому они и боятся фашизма. Они возненавидят его в Париже так же, как уже ненавидят в Милане и Эссене.
После 6 февраля 1934 года все во Франции бросились на помощь сговору демагогии и денег. Сначала «Французское Действие», которое 6 февраля уже ничего не предпринимало, затем правые парламентарии, которые вместе с ФД низвели начинавшуюся битву простаков до уровня базарных перебранок, затем крупный капитал, который через свою прессу без шума похоронил усилия объединений, одновременно с ним ВКТ (Всеобщая Конфедерация Труда), партия СФИО и, наконец, коммунисты, которые следовали указанию Москвы. «Не надо расстраивать комбинацию, на которой зиждется порядок в стране-союзнице». 12 февраля стало ясно, что, по сути дела, коммунизма в Европе больше нет, или, точнее, никогда и не было. И Думерг укрепился одной ногой на 6-м, а другой на 12-м февраля, умело балансируя между двумя силами, наслаждающимися взаимоуничтожением.
Вот пробный камень. Покажите кому-нибудь сначала экономические объединения – эту систему банков, крупной промышленности, прессу, состоящую в сговоре с высшей администрацией и штабами всех политических партий, а затем покажите чиновничьи профсоюзы, ВКТ, франкмасонство – т. е. другие эксплуататорские объединения государства – он будет воротить нос и придет в ярость. Это – левый. Проведите опыт в обратном порядке – и перед вами правый. И так будет даже если левый – коммунист, а правый – член «Французского Действия». Мы против обоих.
Для оправдания фашизма достаточно этой единственной заслуги – срывания масок, всех этих масок. В фашистской стране не говорят о «правых» и «левых». Остается лишь смертельная схватка капитализма с социализмом.
Хотя фашизм выставляет себя в виде новой партии-посредника между бывшими правыми и бывшими левыми – между капитализмом, крестьянством, пролетариатом и средними классами – тем не менее, когда он у власти, его метод не похож на метод радикалов, это противоположный метод. Это не политика равновесия, это не весы и качели, это политика слияния. Силы, между которыми ведет свою игру радикализм, фашизм сталкивает друг с другом. В недрах фашизма охваченная мощным пламенем идет последняя, конфиденциальная, скрытная, неторопливая, жестокая, безжалостная схватка между горючими элементами. Взгляните на Рим и Берлин.
Левые не знают от чего отворачиваются. Они говорят: «Фашизм – это последний оплот капитализма. Это последний триумф капитализма». Но нет, в Риме и Берлине, как и в Москве, речь идет о реакции гораздо более чистой – о такой реакции, какая и не снилась нам со времен де Местра, о реакции в самом чистом виде. Скажем больше: она не снилась нам со времен борьбы духовенства и Империи. Ибо нам преподносят чистейшую теократию, в которой духовное и бренное наконец сливаются. Это великая реакция, которую познал когда-то Императорский Рим. И все же я хочу этого. Свобода исчерпала себя, человечество должно вторично закалиться в своих темных глубинах. Это говорю я, интеллектуал, вечный анархист.
Вот чем должен был увенчаться капитализм в демократической России за пятнадцать лет: мощное и стремительное послевоенное развитие, как в США. Вот благо, которое это должно было принести Америке и Европе, всему человечеству: текущий кризис преодолен, европейские и американские пролетарии до того заняты работой, что существенно падает рождаемость. Но так уж движется ироничная и жестокая История. Я люблю Россию за то, что она не пошла по кратчайшему пути.
Вам хорошо известно, что владеть замками и большими частными домами трудно. Когда они у вас есть, вы едете в другое место, в отели, на корабли, вы путешествуете. Вы любите кафе, бары, рестораны, кинотеатры, летний спорт, зимний спорт, все многолюдные места. Вам хорошо известно, что мелкая коммерция – ничтожный удел. Что лучше – быть мелким коммерсантом или служащим в большом магазине? Посредственность посредственностью, но служащий после восьми часов работы свободен. А деревенский механик свободен? Разве директор местного бакалейного склада свободнее его? А разве журналист в государственном издании менее свободен, чем в частном? Один литератор «пишет для широкой публики», другой для государства, т. е. опять же для широкой публики, – вы можете вычислить преимущества одного перед другим?
Но если я изобретатель, если я создаю новую индустрию? Конечно, мое продвижение будет трудным. Но полноте! Человек сегодня нуждается в чем-то другом, нежели в изобретении машин. Ему нужно предаваться размышлениям, петь и танцевать. – Великий медитативный танец, погружение вглубь.
Люди больше не знают: должны они работать или же вообще перестать что-либо делать. Они не знают: должны они наслаждаться или воздерживаться. Я говорю о том, что, будучи личностями истощенными, они не могут наслаждаться ничем, кроме помпезных воплощений духа, нарисованных социальным телом. Посмотрите на пчел, муравьев, – что нового можем создать мы? Создавали ли мы когда-нибудь что-то новое? Ведь вся наша полнота – это цивилизация, увиденная издалека, где радости и печали перемешиваются. За пределами рисунка ничего нет. Все в нем.
Качество. Качество будет обретено тогда, когда количество будет ограничено.
В России под социализмом понимается курс на производство, ибо он пришел туда преждевременно и с трудом имитирует путь капитализма, который должен был бы ему предшествовать. В Европе под социализмом может пониматься только вдумчивый отдых после долгой невыносимой тяжести капитализма, который, впрочем, изнемогает от самого себя. Капитализм, отказывающийся от своего величия, от своих пороков и добродетелей: вот социализм, который скрывается за фашизмом, социализм для старых европейцев.
Смешно слышать, как капиталисты говорят о свободе. Какую свободу представляет собой сегодня капитализм? Какие отбросы остались от нее в плане экономическом, политическом, культурном? Или, в таком случае, о каком капитализме идет речь? Возврат к прошлому – это утопия.
Смешно слышать, как ВКТ и СФИО защищают свободу, все то же, ни на что не годное старье, каким потрясают капиталисты. Этим конфедерации и партии следовало бы говорить совсем о другой свободе.
Свобода. Какой свободы вы хотите? Где она? Где была она хоть когда-нибудь? Откуда она вообще возьмется? Откуда, если не из удовлетворения желаний, оправданных в данный момент? Но чего мы желаем? Умиротворяющего порядка. Мы хотим насладиться ритмом машин, который мог бы наконец стать таким плавным.
Корпоративисты, вы говорите, что представляете собой
Я едва ли могу поверить в то, что государство не должно вмешиваться в первое проявление этой стихии. Но, в таком случае, отойдет ли оно вообще когда-нибудь в сторону? С вашими корпорациями произойдет то же, что произошло с советами: опеке Сталина не видно конца, как и опеке Муссолини над итальянскими корпорациями.
Но диктаторы не вечны, и с новыми трудностями людям снова придется справляться самим. Вот тогда вы будете правы.
Так или иначе этот обходный корпоративистский путь – наша тактика маленьких людей – путь посреди всех классов и всех доктрин.
Меня страшит этатизм? Все подводит нас к нему. Мы уже больше, чем наполовину, втянуты в него. Крупные банки, крупная промышленность, пресса уже наполовину срослись с государством. Они осаждают государство, но стоит одному человеку и одной сильной партии оказаться завтра во главе государства, как все пути к власти, проложенные капитализмом, будут тут же перестроены в обратном направлении, против него. Банкир, который обивает пороги министерского кабинета и, таким образом, доказывает свою слабость, вскоре вернется туда, чтобы исполнять приказы.
Поделиться книгой: