И она знала.

Она почувствовала это сразу…

Оксана Михайловна смотрела на конюшни, не раздвигая штор. Там вовсю шли сборы, сновали туда-сюда люди. Где-то среди них должен быть этот циркач, это ничтожество… Он ждет, чтоб она стучала в окно, выламывала раму на глазах у всего цирка. Не выйдет, дорогие циркачи!

Но как она была проницательна, как изначально, интуитивно она их не любила! Как ждала от них чего угодно, потому что бродячие. Потому что без дома. Потому что с детства на голове. Как ей отвратительны их медведи в бантиках, собаки в юбочках, это какое-то истерическое приглашение к смеху и радости, будто в них смысл. Эти Рыжие, эти загнутые носы у туфель, эти женщины, переодетые в мужчин. Эти фамилии на чужой манер…

А люди ходят, смотрят. В цирке всегда аншлаги. Глотают дешевые трюки, дешевый юмор, а надо бы закрыть цирки совсем. Все и навсегда. Есть театры, музыка. Есть, наконец, кино… Так зачем нам оболванивающие нас балаганы? Что мы, дикари?

Оксана Михайловна распалилась. У нее закололо в левом боку. Застучало в виске. Ах ты, черт! Таблеток здесь у нее не было никаких. Она их в рабочем столе не держала. В сумочке же нашла таблетку аэрона и высохший карандаш от мигрени.

Никто из конюшен не смотрел на ее окно, но она не сомневалась: он смотрит.

Мишка шел куда глаза глядят.

Он не думал, не чувствовал, потому что забыл, что это такое.

Просто шел, и все.

Его толкнули в бок. Это был бывший одноклассник, которому пришлось уйти из школы после шестого класса, потому что совершенно был лишен способностей к обучению. Он был добродушный и наивный и верил в обратную зависимость явлений. Он раньше всех приходил в школу раздетый – таким образом призывал лето. Он пил много воды впрок, чтобы больше не захотеть. Впрок ел. Так он жил и учился со всеми – Коля-дурачок. Сейчас он радостно улыбался Мишке и громко спрашивал:

– Ты куда идешь, а? Гуляешь, а? Ты вырос, а? Он топтался рядом, и лицо у него было спокойным и радостным.

– Это ты! – сказал Мишка.

– Ага! – обрадовался Коля. – Я. Я с работы иду. Шнурки делаю. Хорошие шнурки. Тебе не надо, а?

И он достал из кармана шнурки всех цветов и засмеялся им, как родным.

– Смотри, сколько у меня денег… – вдруг заговорщицки прошептал он, вынимая из кармана женский бисерный кошелек, и открыл его. Там аккуратненько лежали красненькие десятки.

– На черный день, – сказал он.

Мишка мрачно засмеялся. Что может знать этот дурачок о черных днях? Вот у него сегодня черный день и завтра будет черный, у него просто не будет светлых. И разве помогут здесь деньги?

– Я могу пойти и выпить, – продолжал Коля. – Могу тебя угостить, а?

– Угости! – сказал Мишка.

Они зашли в какую-то забегаловку, и Коля купил дешевого портвейна, и принес два тусклых стакана, и был так счастлив возможности угостить, что в Мишке возникло на секунду какое-то ответное доброе чувство, но он не только ему не обрадовался, а придушил его. Ничего доброго в мире существовать не могло.

Существовала ненависть в глазах Иры.

Существовал слабомыслящий Коля.

Существовали пустота и окаменелость.

Он выпил портвейн залпом.

Коля смеялся рядом счастливым смехом, и от его нелепой фигуры и плоского лица веяло на Мишку каким-то жаром.

– Эх ты! – сказал Мишка. – Дурачок!

Лицо у Коли стало обиженным.

– Я тебя угощаю, – сказал Коля обиженно, – а ты обзываешься!

Но Мишка его не слышал.

Он вдруг вновь почувствовал тот восторг и ужас, когда нес Иру в комнату. У него закружилась голова. Ничего не имело значения, кроме этого! Пусть не любит, пусть ненавидит, это неважно. Он пойдет к ней сейчас…

И он пошел. Что-то кричал вдогонку Коля. Про шнурки, которые непременно у него надо взять.

Мишка позвонил в дверь, и ему открыла Ирина мама и посмотрела на него сначала удивленно, а потом испуганно.

– Ирочка! – закричала она.

И появилась Ира, закутанная в платок, с той же складкой на лбу и теми же замученными губами.

– По-моему, – прошептала мама, – он пьяный.

– Я не пьяный, – пробормотал Мишка, заикаясь, – я пришел по делу.

– Иди домой, – ласково сказала Ирина мама.

– Не-е-ет! – упорствовал Мишка.

Ира подошла близко и уперлась ему рукой в грудь. Он замер от этого прикосновения, не отдавая себе отчета в том, что его выталкивают из квартиры. Он отшатнулся назад и чуть не упал, столько силы было в этой отвергающей его руке.

– Никогда больше не приходи сюда! Я же сказала тебе все!

– Но ты…

– Что я? – закричала она. – Что тебе приснилось, алкашу несчастному?

– Я позвоню его родным, – сказала мама.

Они закрыли дверь.

Дверной глазок как-то нагло отсвечивал. И Мишка ударил по нему кулаком, ударил изо всей силы, так, что задрожала дверь и что-то упало.

Это под ноги Ире упала висевшая на счастье подкова. Она больно ударила Иру по ноге, и Ира наступила на нее со злостью, с остервенением.

– Никогда бы не подумала!– сказала ей мама. – Такой с виду порядочный мальчик.

– А я порядочная? – спросила Ира. – Я порядочная? Что ты вообще в этом понимаешь?

– Ну, кое-что, – миролюбиво сказала мама.

– Да? Да? Вся ваша порядочность – бред собачий!

Ира ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

Мама пошла звонить по телефону. Сложным путем она узнала телефон Марины. И, стараясь быть деликатной и не пугать, сказала той, что по городу бродит выпивший Мишка.

20

Саша так и не нашел Шурку. Он до вечера караулил ее возле дома, но она не пришла.

На лавочку, где Саша ее ждал, присел худой человек с большой черной собакой. Собака бегала по своим делам, а человек смотрел на нее и молчал.

– Сколько вам лет? – вдруг спросил он Сашу.

– Семнадцать, – ответил Саша.

– Я так и думал, – сказал человек. – Мучительное время. Верно?

– Верно, – ответил Саша.

– Самое трудное в жизни. Время первых вопросов, на которые нет ответов… Потом их будет больше… И к этому привыкнешь, но в первый раз это мучительно – не получить отгадки. Вы не рассердитесь на жизнь за это?

– Я буду искать отгадку, – сказал Саша.

– Естественно, – сказал человек. – Все ищут… Зачем живешь? Что в конце концов зачтется? То, что делаешь, или то, что нет? Активность или пассивность? Терпение или сопротивление? Награды или порицания?

Саша молчал.

– Мне нравится, что вы молчите. Что не пытаетесь мне доказать, что награды выше, как кричит мой сын… Он ваш ровесник. Это уж совсем глупо! Выше всего все-таки вера в то, что я был на земле не зря, а я вот именно в этом засомневался… Сам засомневался… Потому что оказалось, что нет у меня ничего и никого, кроме моей собаки… Каков итог? Я просто-напросто собачий поводырь… И все!

Странное свойство закрытых помещений: Оксана Михайловна вдруг поняла, что, загнанная в четыре стены, она просто вынуждена избавиться от каких-то тяготивших ее мыслей, иначе ей не хватит воздуху.

Например, от мыслей о замужестве. В конце концов она всегда знала – да так и было на самом деле – не ею пренебрегли, а она трижды отказалась от возможности выйти замуж. Она не захотела! Но в этом запертом кабинете пришла элементарная, как мяуканье кошки, мысль: будь у нее кто-то дома – муж, сын, дочь, – они бы кинулись ее искать. Они бродили бы вокруг школы, они бы звали, кричали. А теперь она могла здесь остаться на сутки, двое, год – никто не спохватится, никто не позвонит в милицию.

Она возмутилась таким своим мыслям. Чепуха! Целая школа у нее на плечах, да случись с ней что-нибудь…

Случилось…

У кого-то хватило ненависти ее запереть.

Господи! Пошли мне маленькую любовь, которая открыла бы двери.

Глупости! Глупости! Глупости! Никакой любви ей на надо. Ей нужен элементарный ключ. И она стал, рыться во всех шкафах и ящиках, она искала – хотя знала, его нет. Находя какие-то ключи, даже с виду совсем другие, она зачем-то вставляла их замочную скважину, пытаясь что-то сделать. И то что она пробовала открыть большую дверь маленьким ключом от ящика письменного стола, вся нелепость этого действа вдруг так сдавила сердце, что показалось – умирает. Тогда она села в кресло и стала дышать по системе, чтобы легче было шевелиться бедному сердцу.

Темнеть стало быстро, а тут еще эти шторы, которые она не раздвигала, уверенная, что ее окно под наблюдением. Твердо решила: не проявит слабости на виду, лучше она сдохнет в этом кресле, чем выставится в окне и все поймут, что она заперта на своем втором этаже.

Заперта ненавистью.

Марина бегала по городу.

В беге не было логики, она не знала, куда бежать, к кому. Примчалась к Шурке, позвонила в дверь, Шуркина мать открыла ей и сказала, что понятия не имеет, ни где Мишка, ни где ее собственная дочь. Но если их нет двоих, может, у них какое-нибудь мероприятие?

Марина прошла мимо лавочки, на которой сидели мужчина и мальчик. Они говорили о чем-то, а неподалеку гуляла большая черная собака.

Марина прибежала к школе, но та была темной. Все-таки она обежала ее кругом и увидела, как собирается к отъезду цирк.

Тогда она побежала домой к Оксане Михайловне. И звонила, звонила в дверь… Но ей не открыли.

В кабинете стало совсем темно. Между темнотой и количеством воздуха обнаружилась странная зависимость. Чем темнее становилось, тем и разреженней был воздух.

Требовалось открыть фрамугу.

Скрючившись от боли в груди, Оксана Михайловна добрела до подоконника. Во дворе цирка горели мощные лампы, потому что сборы продолжались.

Как это по законам физики? Из темноты светлое видится хорошо, но из светлого в темноте ничего не увидишь. Они не увидят ее на подоконнике на своем освещенном дворе.

Оксана Михайловна просто легла грудью на холодный подоконник, испытывая облегчение от этой глупой позы, холода и вида живых действующих людей, которых вполне можно позвать, если открыть окно. Позвать и сказать, что случилось недоразумение, захлопнулась дверь. И они, люди, придут с топором или ломиком, ковырнут разок – и она выйдет, смеясь.

«А я уж приготовилась тут ночевать!»

И будет это красиво и небрежно, и этот мальчишка увидит, как она весела и спокойна.

Она уже потянулась к шпингалету и отпрянула.

Все ее существо воспротивилось этому. Ну не могла она это сделать. Не могла! Не могла она кричать с подоконника. Она уважала себя и хотела уважать дальше, а это отбросило бы ее назад, в то мучительное время, когда она не знала, как жить и как быть. На долю ее поколения досталось крушение иллюзий и авторитетов, все разламывалось до кирпичей, и надо было иметь силу восстановить себя самое из этой разрухи. Она восстановила. Из всех человеческих добродетелей она взяла силу. Она ногой отпихнула всякие там женские фигли-мигли. Сила, здоровье, ум, чистоплотность, порядочность – это что, мало? Это золотого качества доспехи. И они ее не подводили. И чтобы теперь она вопила с подоконника, как какая-нибудь трусливая баба? Нет!

Она продолжала нелепо лежать, почти касаясь лбом окна, но ей стало легче.

Завтра – никаких репрессий. Она просто пригласит его и спросит: «Ну, скажи, ты доволен?»

Она хочет увидеть на его лице не раскаяние – оно ей не нужно. Она хочет увидеть поражение.

«Людей, – скажет она ему, – не сламливали застенки на долгие годы, а ты хотел победить меня за одну ночь?»

Но тут снова заломило в боку, потому что получалось – она признавала, что наказана им, но ведь наказание подразумевает вину. А вины не было…

Снова она вспоминала прошедший день и всю жизнь.

Хорошая была жизнь. Чистая и ясная.

И день был нормальный.

Немного испорчен туфлями на низком каблуке и этой выходкой Одинцовой. Девочка из истеричек. Оксане Михайловне ее мать говорила, как Шура стала ненавидеть отца после суда. Собственно, именно это и позволило Оксане Михайловне привести пример с прорабом. Если бы она знала, что девочка продолжает любить отца, она никогда бы не решилась коснуться этой темы. Просто у девочки дурной характер, а от него хамство. И было направлено это хамство не против Оксаны Михайловны, а против Ирочки, которая, надо признать, некстати завела этот разговор о генетическом коде.

Кстати, есть он на самом деле или все-таки верно то, как ее учили: первопричинны и определяющи только условия существования и воспитание? Доказательство тому – всякие Маугли. По коду-то они человеки, по воспитанию – звери. И воспитание оказалось сильней.

Вот она сама себя воспитала и сотворила, как любимый ею в молодости Базаров.

Странно, Тургенева она не любила. Базаров же… Он ей дал все.