Погасли две из четырех больших ламп, освещающих конюшенный двор.

Оксана Михайловна испугалась так, как не пугалась никогда в жизни.

Эти чужие, неприятные ей изначально люди были сейчас нужны хотя бы в виде пейзажа за окном. Они были возможностью выхода, в котором она не нуждалась, но ведь горят на всякий случай слова «выход здесь» в кинотеатрах, театрах, других общественных местах. Простое психологическое утешение, но оно нужно. Вот и ей эти люди нужны просто так… Чтоб смотреть на них, лежа грудью на подоконнике.

А Шурка в это время сидела на крыльце школы. Она решала вопрос, выпускать ей Оксану или подержать еще. Она крутила ключ на пальце и представляла будущий с ней разговор.

– Можете меня исключать, – скажет ей Шурка. – Я все равно не приду больше в вашу школу.

Она уже пошла к двери, как увидела – или ей показалось? – по улице неровно, будто пьяный, прошел Мишка.

– Мишка! – закричала она.

А он – или не он? – рванул куда-то в сторону, как будто она сделала ему больно.

– Мишка!– неуверенно позвала она еще раз.

А Мишка бежал умирать. Он искал в городе место, подходящее для этого. Он не знал, как умрет… Но знал: место, для этого предназначенное, узнает сразу. Остальное же произойдет само собой. Он обежал полгорода, ныряя в тупики и подворотни, но не находил места для своей смерти. Он выскочил к школе случайно, даже удивился, увидев ее, и тут услышал Шуркин голос. Пришлось просто прыгнуть в кусты и потом замереть, пока она пробегала мимо. Почему она ночью возле школы? И это была первая посторонняя мысль, пришедшая ему в голову. Он тут же отбросил ее прочь – ненужную, неважную, но она на брюхе тихо подползла обратно: все-таки чего она торчит возле школы? «Не мое это дело! – закричал на ползающую мысль Мишка. – Не мое дело! И все». Но с толку был сбит… Он смотрел из кустов на темный куб школы, освещенный с одной стороны лампами, горящими на цирковом дворе. «Все еще собираются…»– подумал он. Это была вторая посторонняя мысль. Он вспомнил Сашу. Ему хотелось его ненавидеть, но это не получалось. «Пусть живет!» – подумал Мишка вяло. И вообще он стал вялым, ему захотелось спать, и он вдруг сообразил, что, наверное, эти вот кусты возле школы и есть место его смерти и этот смаривающий его сон – просто приближение ее. Значит, все случится, как он хотел?

Саша пришел в цирк к самому концу сборов. Машины с животными вот-вот должны были уехать к поезду. Рабочие выключали свет.

– Проверьте все, чтоб ничего не забыли! – сказал директор.

Последней невыключенной лампой стали обшаривать двор. В какую-то секунду слепящий луч скользнул по стене школы, мазнул по окнам, и Саша увидел на подоконнике второго этажа женскую фигуру.

– Стоп! – закричал он, удерживая свет.

Но луч ушел дальше… Окно стало темным, но не сошел же он с ума? Видел же он женщину! Саша подошел близко к школе и стал всматриваться в стекла и нашел-таки распятую фигуру. Женщина слабо шевелила рукой, как будто то ли звала, то ли прощалась.

Итак, Базаров…

Оксана Михайловна заставляла себя думать о нем.

Сильный, красивый человек.

Спал на гвоздях… Нет, это не он… Кто же спал на гвоздях? Она не могла вспомнить и, мучаясь от этого, неожиданно подумала о том, что спать на гвоздях глупо. Это все равно, что есть битое стекло. Трюк, не больше. Трюк, лишенный человеческого смысла. Потому что нормальный, обыкновенный человек не спит на гвоздях… Нормальному обыкновенному нужно все нормальное и обыкновенное.

Она запуталась.

И тут как раз стали гаснуть лампы.

Она вскочила на подоконник быстро, как взлетела. Она ухватила фрамугу за ручку и тут вдруг поняла, что у нее не хватит сил открыть. Фрамуга была тугая, Оксана Михайловна сама потребовала прокладок, чтоб не просачивался в ее кабинет этот конюший воздух. Как же хотела она почувствовать его сейчас. Но фрамуга не поддавалась, и от сознания бессилия и безысходности Оксана Михайловна ощутила: ей не пережить это испытание ненавистью. Она оказалась слабая… Она хлестала себя ледяным душем… А надо было спать на гвоздях, как Рахметов… Вспомнила, наконец.

Последняя лампа шарила по двору цирка, а потом ослепила ее.

Ей показалось, что она нага…

Ей показалось, что сейчас все, весь мир разглядывает ее голую…

Ей показалось, что луч остался на ней навсегда, что он ее приколол к стеклу навечно. Как пойманную бабочку.

И она слабо шевельнула руками.

…Саша подошел к школе и увидел на крыльце Шурку.

Она была живая и здоровая и вертела в руке ключ.

Он тут же все понял. Кто заперт в школе. Кем заперт. Понял, что будет дальше. Шурка сейчас откроет Оксану Михайловну, бросит ей под ноги ключ. И гордо уйдет. Народная мстительница.

Он просто видел, как она уйдет, сжав в зубах кончик воротника, как она не повернет головы, как ни словечка не скажет… И с этого ее ухода пойдет какая-то другая Шуркина жизнь, в которой счет будет вестись от этого висящего у нее на пальце ключа.

И тогда он взял у Шурки ключ.

– А может, пусть посидит еще? – сказала Шурка.

– Пусть идет на волю, – ответил Саша.

– Хочешь быть хорошим? – спросила Шурка. – Я бы ее вообще никогда не выпустила.

– А сама пришла, – засмеялся Саша. – Иди, иди… я сейчас…

– Ладно, – безразлично согласилась Шурка. – Открывай. Премию получишь…

– Я именно за ней…

Саша бежал по школьному коридору.

– Вы где? Вы где? – спрашивал он.

Это было против всех законов акустики, но Оксана Михайловна услышала, как входили в школу. Прежде радости она почувствовала необходимость принять надлежащий вид. Почему ее слабость так часто бывает связана с подоконником? Вот и сейчас ей надо вниз, на пол, скорее, скорее, раньше, чем откроется дверь. Но не было сил. И она выглядела, как потерпевшая поражение идиотка. И столь сильно было в ней желание победить ситуацию, что она просто прыгнула. Тяжело, не глядя.

В какую-то секунду ей показалось, что она разбилась, рассыпалась на части. Но потом поняла, что цела, что даже приземлилась на ноги, что загремела и рассыпалась стеклом и железками красивая лампа, что на столе. То, что вещь тяжелая, металлическая оказалась менее крепкой, чем она сама, даже успокоило. И Оксана Михайловна медленно дошла до кресла и взялась за его спинку и уже почти спокойно ждала, как поворачивается ключ в ее замке.

В дверях появился Саша.

– Выпускаю! – звонко сказал он.

Оксана Михайловна испытала восторг. Не от свободы, не от открытой двери. От силы своего ума и проницательности. Она же знала, знала, что это он наблюдал за ней со двора, не начнет ли она вопить и бить стекла. Она не начала. Правда, в конце концов она полезла на подоконник – открыть фрамугу. Не больше.

– Ну и что? – спросила Оксана Михайловна. – Ты делаешь это в каждой новой школе или именно я вызвала особые чувства?

– Именно вы, – твердо сказал Саша.

– А ты знаешь, я догадывалась, что это ты, – засмеялась Оксана Михайловна. – Я даже когда полезла открывать фрамугу, решила, что ты подсматриваешь за мной…

– Я вас увидел и понял, что был не прав, – все так же звонко сказал Саша.

Ему было ее жалко: как она закаменело стоит у кресла. Не женщина – скульптура.

– Даже застенки…

Дались ей эти застенки! Оксана Михайловна рассердилась на себя за то, что ведет высокий разговор с ничтожеством. Что он знает про застенки, это цирковое пугало?

– Про застенки я не подумал, – сказал Саша. – Простите меня, дурака.

– Нет, – сказала Оксана Михайловна, – как ты понимаешь, ни о каком прощении не может быть и речи.

– Я пошел, – ответил Саша. – До свидания.

И он ушел. Просто повернулся и ушел. Представилось: завтра об этом узнает вся школа.

Как ее заперли. Как держали и выжидали, как рассчитывали на ее слабость. Что-то надо было делать, но не просить же его молчать?

– Постой! – закричала Оксана Михайловна.

Она догнала его в коридоре. Здесь было светлее от полной яркой луны. Лицо у мальчишки было серебряным, и в какой-то момент знакомое сладкое удушье подкатило к горлу. Оксана Михайловна подумала: он меня не запирал. Он открыл дверь, а не закрыл. И мальчик смотрел на нее именно так, как незапиравший.

– Не сердитесь, Оксана Михайловна, – тихо сказал он. – Я дурак. Ну, дурак и все.

– Ненавижу дураков! – прошептала Оксана Михайловна. – Ненавижу!

Кончился эффект луны. Кончилось сладкое удушье.

– Завтра утром ты придешь с родителями… И имей в виду, последний день в нашей школе может стать последним днем в школе вообще… Есть вещи…

Он уходил. Боже, как ей хотелось его ударить, у нее даже руки зачесались. Ударить, и успокоиться, и выбросить вон эту историю, и пусть катится он ко всем чертям со своим цирком.

– Ударьте меня, если хотите, – вдруг услышала она.

Саша остановился и ждал ее.

Ну, уж нет! Человеку могут прийти в голову любые мысли, настоящий человек знает, какие надо изгонять.

– Это был бы для тебя слишком легкий выход! – сказала Оксана Михайловна. – Слишком.

Теперь уходила она. Прямая, как у балерины, спина. Четкий шаг – и какая-то бесстрашная безнадежность.

Саша нашел Шурку у школьной ограды. Она грызла ветку.

– Что-то ты долго ее спасал, – сказала она. – Целовались, что ли? Все-таки надо было ее подержать до утра.

Саша уводил Шурку от школы. Шурка шла покорно, равнодушно, и только одно ее слегка тревожило: вдруг Саша опять начнет ей задавать вопросы про то. Она приготовила ответ: «Меня от любви тошнит». И пусть он обидится на нее на всю оставшуюся жизнь. Как говорят в кино. Но он не задавал ей никаких вопросов. Он был счастлив, что нашел ее, что нашел так вовремя, что прошло ощущение семечек в ладони, что он доведет ее домой и отпустит, и ничего не скажет, потому что ответ он и так знает. Но этот печальный для него ответ – он все равно не окончательный, потому что впереди – жизнь, время, А главное – он ей нужен, хотя она еще этого не знает. И была в нем такая вера в будущее и в то, что в конце концов Шурка откликнется, что он засмеялся.

– Радуешься, что хороший? – вдруг зло спросила Шурка.

Саша опешил.

– Я не хороший, – ответил он тихо.

– Ты исусик! – закричала Шурка. – Ну пройди по газону! Ну плюнь в общественном месте! Ну заматерись! Что ты всех спасаешь, всем помогаешь? И ее! И меня! Что ты за это ждешь взамен? Ведь не задаром? Сейчас задаром и прыщ не вскочит.

И она пошла вперед быстро, быстро, будто боясь, что Саша ей что-то скажет, остановит, и тогда, тогда она его просто ударит.

Саша не подозревал, что сейчас в течение получаса его мысленно били две женщины, совсем молодая и совсем немолодая.

…Он вспомнил, как хоронили униформиста Володю. Хоронили по первому разряду. Это Саша сейчас знает такое выражение, а тогда он просто видел грандиозное театральное зрелище с главным героем, который лежал в цветах. Герою отдавали почести, как народному артисту, а он всего ничего – расстилал малиновый ковер. Говорили много, горячо, но Саша был ребенком, многого не понимал.

Он был очень маленьким. Он все понял не так и решил стать плохим.

…Он изрезал ножом сиденье в новой машине главного режиссера.

…Он выпустил из клетки дрессированных собак. Они не разбегались, а жались к прутьям, и он разгонял их палкой.

…Он бросил в варенье, которое варила Марта, кусок импортного мыла. Было зрелище и был запах.

Марта спросила:

– Ну скажи, что с тобой? Нет мыла, нет варенья, от этого тебе лучше?

Как-то ночью он не выдержал и признался.

– Я хочу жить долго, – сказал он ей. – Я хочу быть плохим.

Марта думала, что сказать. И сказала так:

– А вдруг ты будешь жить и плохо и мало?

– Не хочу мало! – заплакал он.

– Нет! – сказала она. – Каждый день у человека может быть последним. Так зачем же его обгаживать? Я вот делаю пакость, и умираю, и останусь в памяти вот этой своей пакостью… Меня уже нет… А пакость осталась! Так что не морочь голову. Живи, как хороший.

Но сейчас ему снова захотелось пакости: шарахнуть камнем по окнам Шуркиного дома, и пусть выскочат из своих чистых и нечистых постелей чистые и нечистые люди, и пусть они испугаются и подумают, что война, и кинутся к самому дорогому, что надо спасти, а некоторые выяснят – нечего спасать, нечего выносить на сердце, и, убедившись, что не война, вернутся в свои постели с этой мыслью что нечего… Интересно, удивятся они этому! Или обрадуются своей голости?

В такси Оксана Михайловна разрыдалась. Ее как прорвало. Она тихо взвизгивала от слез, размазывая их, слизывая, но даже в ушах было мокро. Он остро чувствовала себя одинокой, старой, нелюбимой. Она поняла, что несчастлива, несчастлива не по какому-то примитивно житейскому счету, а до самой глубины. Каждая клетка в ней одинока и несчастлива. Перестать бы им, идиоткам клеткам, делиться, что ли? Перестать бы Оксане жить, потому что – зачем? Ну кому она нужна? Кому? Никто ее не спасал. Никто. Заперли и выпустили. Захотели – то, захотели – другое. Оксана Михайловна даже вскрикнула в слезах, на что молчавший до сих пор шофер не выдержал, спросил:

– Умер, что ли, кто? – И добавил: – Это бывает…

Ей хотелось ответить: «Я. Я умерла».

Потом она вдруг решила вернуться, найти мальчишку и спросить, за что он ее так ненавидит? Она вспомнила его лицо в коридоре: в нем не было ненависти.

Не было!

И тут начиналась неясность и путаница.

Оксана Михайловна, поняв, что клетки продолжают делиться несмотря ни на что, с присвистом вздохнула и стала создавать ясность. Она складывала прошедшую ситуацию из кубиков, как в детской игре: «А теперь ищем, кто у нас взял ключ?» «А кому удобнее всего было взять, как не цирку?»