Ученик слесаря [СИ]

Но тут понимает Иван, что и Слесарь не менее, чем Етишкин, мертв, да и с Петрухой что — не поймешь: жив ли он, или мертв, или ни то, ни сё? И надо бросать всё к чертовой матери и бежать писать заявление. Или уволиться без отработки, пусть потом пишут в трудовой книжке все, что хотят. Но где-то на заднем плане маячит лицо Александры, оно печально, плачевно, это лицо, ибо слезы текут, а глаза, что их источают… Ах, какие глаза. В мире постоянно творится что-то неладное — при невнимании одних, при молчаливом, а то и активном соучастии вторых и третьих. Надо все время вмешиваться и менять этот мир к лучшему. Он понимает, что не может так просто бросить всё и уйти. Надобно спасать мир.

— За мылом зайди, — сказал механик, встретив Ивана в начале рабочего дня.

Мыло выдавали раз в месяц. Срок Ивана недавно истек. Да он эти вонючим куском и не пользовался. Своё покупал. Но раз положено, то отдай. Он и пошел. Кстати и Александру повидать, может и правда удастся что-то через нее выведать.

Его тревожила все эти дни загадка несчастных случаев, произошедших с интервалом аккуратно в месяц. Тот в конце первой декады и этот. Тот в ночь — и этот в ночь. Он не оставлял попыток выяснить все, что можно, через слесарей — осторожно, так, чтоб не навлечь на себя подозрения в трусости или в шпионстве. И когда Слесарь с большой буквы спросил его — в шутку или всерьез — уж не заслан ли он сюда от профсоюзов, чтоб вынюхивать да донесенья писать, Иван всякие разговоры на эту тему средь слесарей прекратил.

Тем более, что другой беззлобно, но прямо спросил:

— Да чего ты вокруг нас всё вынюхиваешь? Да ты не из ментуры, братан?

Ивану и в голову не приходило обращаться в милицию. В русском менталитете всякое с ней сотрудничество считается предосудительным. Западло, да и только. За исключением тех ситуаций, когда самого бьют. Тут уж выбирать не приходится: милиция, так милиция, кирпич, так кирпич. Что первое под руку подвернется. Надо сказать, что милиция, да и полиция с царских времен, сама постаралась очень, чтоб испортить себе репутацию. Но думается, дело не в репутации. Тогда в чем?

Но между делом Иван продолжал прислушиваться, если разговор в эту тему при нем возникал. А он возникал постоянно и в привычку вошел. Он узнал таким образом, что кроме этих двух происшествий случай со смертельным исходом был еще в марте. Апрель был пуст от событий, а вот февраль вновь ими отмечен. А что было до февраля, толком никто ничего не помнил. Да и было ли что-либо вообще? Словно жизнь на земле впервые за четыре месяца до текущего дня возникла. Столь короткая память бывает, когда народное подсознание пытается отсечь какой-нибудь ужас. На это психологическое предположение Иван наткнулся в большом словаре, куда заглянул по поводу Фрейда. Фрейдом оказался интеллигентный мужик с бородкой, глядевший с маленькой фотографии над вокабулой. Вид его почтенье внушал. Но не доверие. Так что Иван, наскоро прочитав статью, словарь захлопнул, решив про себя, что не стоит это Фрейд глубокого изучения.

И сейчас, идя за мылом, он снова подумал, если она, Александра Федоровна, мыло выдает ежемесячно, то нельзя ли по списку выдачи этих мыл точные даты смертельных случаев определить. И уже дойдя до конторы, решил, что нет, наверное, нельзя. Однако, пока кладовщица отлучалась за положенным Ивану куском, он журнал, где расписывался, и что на барьере лежал, развернул и просмотрел его бегло. Почерк у кладовщицы был крупный, но неразборчивый, а отсутствовала она не более полуминуты, так что Иван ни одной фамилии, а тем более даты, не успел разобрать.

— Распишись. — Она развернула журнал к себе, вписала в него Ивана и ткнула в его фамилию авторучкой. — Ванька встань-ка, — сказала кладовщица, взглянула на Ивана бегло и отвернулась. Из-под платочка, словно пружинка, выбилась белокурая прядь. — Ты уже месяц у нас отработал?

— Ну и что?

— Тогда постой.

Она вновь отошла в кладовые недра. Спросить, что ль…

— Слушай, когда Етишкину мыло выдавали?

— Зачем тебе его мыло? — спросила кладовщица рассеянно, наклонившись над ящиком, в котором что-то якобы перебирала, обратив к Ивану обтянутый черным халатом зад. Может, специально нагнулась, чтоб обратить вниманье Ивана на это свое преимущество: мол, погляди, какой он у меня крепкий и круглый.

— Да нет, — сказал Иван. — Не надо мне его мыла. Так спросил. Просто валяется в душевой ничейный кусок, думал его.

Кладовщица вернулась к столу.

— Тебе теперь стиральный порошок полагается. — Ткнула Ивану в грудь через стол пачку. — Распишись. Так что ты там про Етишкина? — спросила она, когда Иван уже развернулся, чтобы уйти.

— Так, — вновь повернулся к ней Иван.

— Ты зайди ко мне, как отобедаешь, — сказала она. — Про Етишкина потолкуем. А может и еще кое о чем.

Он взглянул на нее внимательно. Что там в ее глазах? Немного эротики. Немного страха. Любопытство. И желание поделиться чем-то таким, чем ни с кем делиться не хочет или не может. Это желание в ней было отдельно от эротического.

— Я зайду, — пообещал он.

— Постучи. А то дверь будет заперта.

— Постучу, — еще пообещал он.

Дядя Петя был то ли рассеян, то ли расстроен с утра, а может, одно было причиной другого. Он даже, схватил, не глядя, подсунутый ему кем-то ключ 22 на 24, но тут же бросил его и принялся тереть ладонь о спецовку, будто ожог или осквернил ее, левую, прикосновением к этому ключу. Накричал в связи с этим на Ивана, хотя тот был здесь ни при чем. В этот день он то и дело переходил от конкретной деятельности к абстрактной задумчивости, а потом опять к деятельности, и однажды, срывая болт, ударил вместо зубила себе по пальцу. После этого, окончательно разозлившись, собрал инструмент и ушел. Часом позже Иван видел его уже перебинтованным, мимоходом удивившись сему: если палец расшиб, то зачем же всю ладонь обмотал? Пообедав, он, хотя и не был с похмелья, улегся на телогрейки, а Иван отправился к кладовщице.

Контора была пуста. Дверь кладовой заперта изнутри. Иван постучал, как и было условлено. Ему тут же открыли.

Халата на ней на было. Но это не значит, что Александра была голая. Просто платье ее кокетливое, что раньше было халатом скрыто, теперь подчеркивало ее прелести. Халат ее старил, и сейчас Иван ей не то что тридцать или двадцать шесть, но и двадцать три приписал бы с большим натягом.

— Залезай, — пригласила она.

Иван перепрыгнул через стол. И как бы не удержавшись на ногах, за нее ухватился. Она положила ему руку на грудь. Слегка оттолкнула этой рукой.

— Сядь.

Иван сел на оказавшийся сзади него стул.

— Покойниками интересуешься? — спросила она.

— Только в некрофилы меня не записывай, — сказал Иван. Кое-какими специфическими терминами он после фрейдистской вокабулы мог теперь оперировать без словаря.

— Жалко его, — сказала Шурочка. — Глаза у него голубые были, ты заметил? И усики. Всё отпустить их пытался. Только они у него плохо росли. Он ко мне сюда иногда заглядывал. Всё про собак рассказывал. И про семью свою.

— А фасовщица? — пользуясь случаем, подхватил тему Иван.

Чтобы не очень утомлять ее ум этой темой, чтобы часть ее внимания от этой темы отвлечь (хоть и первая начала), перевести эту тему в разряд «между прочим» и «надо же о чем-то говорить», то есть не показать своей искренней заинтересованности, Иван положил ей руку на талию и слегка притянул к себе.

— Валентина? — Она положила руку ему на плечо, рука слегка напряглась, как бы говоря: рано еще сокращать расстояние. — И Валька заглядывала. Мы с ней не то что подруги, но жили в соседних домах. Иногда вместе с работы возвращались.

— Ты не находишь ничего странного в этих случаях? — спросил тогда Иван.

— Скорее, скорбное в этих случаях я нахожу, — сказала кладовщица.

Кладовщица, повторил про себя Иван, сделав ударенье на о. Слово прозвучало забавно. Он улыбнулся.

— Тебе смешно?

— Нет, — сказал Иван. — Я тоже скорблю. Хотя и не знал никого из этих людей, кроме Етишкина. Сколько их было всего? И часто такое случалось?

— Зачем тебе это?

— Страстно интересуюсь статистикой. Собираюсь поступать в соответствующий институт, — сказал Иван.

— Это в ментовский, что ль?

— Почему именно?

— Ну… Там с такими вещами работают. С трупами, — уточнила она.

— Нет, — сказал Иван.

— А я? Я тебя интересую? Или пока я не труп, не заинтересуешься?

— Я ж интересуюсь. Еще как, — сказал Иван, вновь пытаясь притянуть ее вплоть, и на этот раз притянул.

— Ладно. — Она высвободилась из его рук. Придвинула стул. Села. — Верю. Статистика, значит. — Она нагнулась, открыла дверцу стола, вытащила стопу журналов. Вытянула из стопы один. — Это я спецодежду списываю. А то — мыло… — произнесла она, сморщив нос и оттопырив нижнюю губу.

— Стоп, — догадался Иван. — В этом журнале отметки о списанной спецодежеде?

— Ну да.

— Покойных.

— Всяких. В том числе и покойных. Как состоявшихся, так и потенциальных. Ты пропадешь — и твою спишу.

— Вот только не надо, — сказал Иван, слюнявя палец и листая тетрадь. — Да у тебя тут все подряд идет. Кто тут покойный, а кто нет? И потом, мне даты нужны.

— Зачем? — быстро спросила Шурочка.

— Надо ж кому-то разобраться с этим, — сказал тогда прямо Иван. — Люди гибнут, и никому до этого дела нет. Ни ментам, ни профсоюзам. Ни самим гибнущим. По фигу всё.

— По фигу, — согласилась с ним Александра. — Въедливый ты, Иван. Быстро в жизни разочаруешься.

— А я ею и не очаровываюсь. Поэтому и разочарование мне не грозит. Даты могут быть совершенно не те. Например, он сегодня погиб, а списано через неделю.

— Нет, — сказала Александра. — Хоронят обычно на третий день. Я после поминок прихожу сюда. Плачу и списываю, плачу списываю.

— Всегда?

— Всегда. Это как ритуал. Вернее, так: домой идти — страшно дома одной. Мишку рано из садика забирать. Вот и иду сюда. Здесь люди, все-таки.

— Есть и злодеи средь этих людей, — вставил Иван.

— Так что смотри, — продолжала Александра, не обратив внимания на его вставку. — Где страница слезами залита, там и ищи.

— Здесь за какой период? — заглянул Иван в начало журнала.

— За полный. Я почти что два года здесь кладовщицей работаю. А до этого другой период был.

— Какой?

— Тебя не касается.

— Дай-ка ручку твою. Я чистый лист отсюда вырву?

— Я те вырву. Видишь, прошиты и пронумерованы все. Я тебе чистый дам.

Первой вписал Иван фамилию сварщика. Проставил дату напротив нее. Ниже — Самолетова В., фасовщица. Правее — дата напротив нее. И так далее, отыскивая страницы со следами слез.

Апрель. Действительно, был от трупов свободен апрель. Но март и февраль — отягощены. И январь. В месяц по одному. Аккуратно в конце первой или в начале второй декады. Следующий был октябрь, а декабрь и ноябрь, таким образом, выпали. Затем три предыдущие пред октябрем месяца подряд шли трупы. В течение предыдущего года их было… Вот и здесь плакала, закапала страницу всю.

Итак: октябрь, сентябрь, август, июль. Далее: май, апрель, февраль, январь. Итого за прошедший год: восемь тел. В пределах восьмых — двенадцатых чисел. А в этом уже пятеро, хотя только первое полугодие подходит к концу. Статистика за этот год обещает быть более впечатляющей. С опережением идем. Правильно, что народ валом сюда не валит. А наоборот: валом — отсюда.

Кладовщица, подперев подбородок рукой, наблюдала за его писаниной. Иван был так увлечен, что не всякие ее реплики достигали его ушей.

— Монахов… Хороший был мужик, — комментировала Александра. — Электрик, лет сорока. Все умел починить.

— А это… Коробко… Тоже мужик?

— Ах, да что такое мужик? Вжик — и нету.

— Так ты не замужем? — догадался Иван.

— Нет. Все мужчины — обманщики. А Коробко — женщина, — продолжала она.

— Дай-ка другой листок. Я их по порядку перепишу.

Итак: этот год. Предыдущий год. Год, предшествовавший предыдущему. Или в таком порядке: предшествовавший, предыдущий, текущий. Соответственно, случаев: четыре, восемь и пять. Этот период открывался у Александры Федоровны в предшествующем году, июлем. Поэтому и трупа четыре всего. И числа с удивительной регулярностью выпадают почти те же. Словно месячные. Словно сама баба-смерть мечется, мочит нас, отличаясь в критические дни особой нервозностью.

— … а этот циничный лозунг: «На свободу с чистой совестью»? — достигало ушей Ивана кое-что из реплик Александры, не относящихся к делу.

— Так он у тебя сидит? — рассеянно спросил Иван.

— Нет. Отсидел уже. Только совсем бессовестный вышел.

— Мишкин отец?

— Отец… — Она опять сморщила нос и выдвинула губу. Ивану до смерти захотелось ее за эту губу ухватить. Губами. — Отец. Но ушел от ответственности, — сказала она.

— Черт. Ручка не пишет. Другая есть?

— В столе. Я такая, как ты была. Может, на год моложе. А он… Обещал, что не сделает больно — сделал. Обещал, что не сделает ребенка — сделал! Обещал, что не сделает ноги — сделал!!

Она с четверть минуты смотрела в лицо Ивана почти что с детской обидой, потом опять уперла локоток в столешницу, подперла рукой голову. Нет, определенно она ничего. Можно с ней что-нибудь закрутить. Занять свое место в ее мирке — между Микки Рурком и Микки Маусом.

Еще раз: дата — труп, дата — труп. Там, где против даты трупа не было, Иван даже прочерк ставить не стал, уверенный, что если копнуть, то и труп отыщется. В любом из других четырех цехов. Или вообще за территорией предприятия.

Кроме сварщика и фасовщицы была еще крановщица, электрик, слесарь. Были и другие профессии.

— Да, — вспомнила Шурочка. — Можешь на ноябрь нормировщицу записать. В ноябре ее угораздило. А в журнале нет, потому что ей спецодежда не положена. А не положена — потому что в конторе сидит. В своем, самом красивом, на работу приходит. Приходила, — поправилась она.

— Число? — быстро спросил Иван.

— Не помню. Но сразу же после праздников.

— Числа десятого?

— Так ты думаешь, не совпадения?

— Да ты сама посмотри, — ткнул ее носом Иван в свой список. — Мрут с регулярностью месячных.