Ученик слесаря [СИ]

— У меня месячные только что прошли. Думаешь, это я их мочу?

— Ни на кого я не думаю, — сказал Иван. — Ни следов, ни умысла. Не за нарушения же трудовой дисциплины мочит их случай. Или бог. Ни на кого я не думаю. Слушай, а те, другие, тоже ночью?

— Да, — сказала Шурочка. Но тут же поправилась. — Нет. В основном — ночью. Но, например, Коробко — среди бела дня.

— И свидетели были?

— Как же, были. Полно. Вагон на склад подавали под разгрузку. На эстакаду. Она с эстакады прямо на рельсы и бросилась. Эстакада полтора метра. Грузчики видели. Она учетчица была.

— Так сама, что ли бросилась? Отчего?

— От обиды на жизнь.

— Учетчица?

— Ну да. Считалищица. Ящики пересчитывала. Или мешочки. Всё, в чем сырье подают и продукцию отгружают.

Иван задумался. По всем понятиям эту учетчицу надо бы вычеркнуть, раз сама. Хотя почему, собственно? В схему не укладывается? А она у тебя есть, схема? Ни схем, ни версий. Даты одни. Если б не даты, то и подозрений не было б. Да и подозрения, они обычно на кого-то падают. А тут им и упасть не на кого. Просто недоумение по поводу дат. Версия насчет месячных — не всерьез.

Он и сам не заметил, как в разговоре с собой перешел на ментовский тон. Сменил его, покуда не стал для него этот внутренний мент второй натурой.

— Фасовщица, считальщица, крановщица. Нормировщица. Всё щицы какие-то, — с досадой сказал Иван.

— Чем тебе щицы не нравятся?

— Это не мне.

— Я тоже, межпрочим, щица.

— Тогда ты тоже под угрозой. Но я за тобой следить буду. Особенно в критические дни. А они у нас с 8-го по 12-е. Межпрочим. Разброс регулярности — четыре дня.

— Ах, я еще про уборщицу забыла.

— Так-так… Что с ней?

— Пацан ты еще, — сказала Александра, вставая и отпирая дверь. — Тебе на работу пора. Иди.

— Так что с уборщицей?

— Халат забыла ей заменить, вот что.

— Может кто-то еще, неодетый в спецовку или халат…

— Нет. Только нормировщица. Иди, — подтолкнула его кладовщица.

— Я вообще-то знаешь, зачем приходил?

— Я тебя тоже не за этим звала. Не для того, чтоб ты в записях ковырялся.

— А в чем?

— Иди, — в третий раз сказала она. — Придурок. Удовлетворенный жизнью.

— А я не возбуждаюсь, — сказал Иван, — если удовлетворение в обозримом будущем мне не светит. Ты б все равно так сразу бы не дала, так ведь? Будем считать, что с первого захода ты отшила меня, ладно?

— Дурак.

— Только что придурок был.

— Растешь в звании.

— В таком случае, позвольте после работы, — церемонно, на вы, предложил Иван, — пригласить вас к себе. На три буквы…

— Лучше уж ты ко мне. Завтра. В это же время. И три буквы свои прихвати.

Ты на верном, мол, пути, только милый, захоти, мысленно напевал Иван, возвращаясь к трудовым будням. Может, и удастся завтра сложить эти три буквы в односложное целое.

Дома, верней, во дворе, ему попалась на глаза прошлогодняя надпись — «Ванька + Танька», выполненная на стене дома у входа в подвал полуграмотной детворой. Он эту запись, специально сбегав к себе за тряпкой, смыл. Ночью ему опять Александра снилась.

В последующие два-три дня Иван заполнил в своей несложной таблице пустоты. Кроме апрельской. В апреле трупа не было. Либо был, но дело замяли так, что ни слуху, ни духу. Ни намека не просочилось насчет апрельских дел.

К соответствующим датам оказались привязаны свои потерпевшие. Иван и профессии выяснил. Почти все рабочие. Из технической интеллигенции — всего одна женщина (трупов этого полу было двумя меньше). Из отдела сбыта, пропала без вести. Создавалось впечатление, что кто-то сильно обиделся именно на пролетариат. Шофер. Аккумуляторщик в гараже. Охранник. Охранников — звали их «власики» — все недолюбливали. Кого за порядочность, кого за продажность, но последних, кажется меньше, ибо несун терял при нем только часть похищенного (ибо: делись), а при первом — всё, в том числе честь. По охраннику, которого стукнули по голове, было возбуждено уголовное дело, но оно, возбужденное, так и осталось без удовлетворения.

Все эти были люди из других подразделений. Более же всего потерпевших было в четвертом цехе. То ли убийца окопался именно в нем, то ли наоборот, здесь лишь бесчинствует — подальше от основного места деятельности. Иван незаметно для себя самого принял это положение, положение о том, что убийца — есть, пусть даже существо нереальное, выходец из пустот, не имеющий умысла, не преследующий цели и подстраивающий эти несчастные случаи просто так, из любви к искусству, или наоборот, из какой-либо нелюбви.

Иван даже спросил у механика, почему именно наш цех этим отмечен? Существует ведь теория вероятностей. Должно же быть более равномерное распределение благ и бед. Хотя заранее знал, что толкового ответа не будет.

— А я что могу? — вопросом на вопрос ответил механик. — Если б я мог эти несчастные случаи распоряжением запретить, я б запретил. Но разве помогут здесь распоряжения?

— Куда ж отдел техники безопасности смотрит?

— Приезжают, расследуют. В пиджаках. Видел их?

Видел.

Петруха все ходил перебинтованный, и хотя рассеянность его прошла, за работу не брался, демонстративно держа на виду забинтованное: мол, куда он с одной рукой. Механик его не принуждал, чтоб не увеличивать количество несчастных случаев на производстве: в санчасть дядь Петя обращаться не стал, и то ладно. Дня через три он пришел уже без бинта.

Ноготь посинел и готовился слезть, но силы в Петрухе прибавилось. И он, несмотря на напускное тщедушие, мог в одиночку ворочать тяжелый насос, который Иван — молодой и не обделенный здоровьем — и то ворочал с трудом. Силу у нас уважают. Вот и Иван дядю Петю зауважал, поднимавшего тяжести одной рукой, ибо на левой, кроме ногтя, подживал еще небольшой ожог. Вообще, заметил Иван, сила его росла пропорционально времени, прошедшему после последнего загула, и если в первый день после этого он всё лежал, и даже создавалось впечатление, что его в этом мире как бы нет, то с течением дней силы в нем прибывало.

Сам Иван к мрачной обстановке в цехе понемногу привык, тем более, что существовал обеденный перерыв — для удовлетворения обоих основных инстинктов.

— Повадился в обеденный перерыв кладовщицу укладывать, — ворчал Петруха, впрочем, не зло, когда Иван, наскоро пообедав, спешил к Александре во внебрачный чертог.

На самом деле они с Александрой укладывались в пятнадцать минут. И еще оставалось около получаса для размышлений. Иван даже считал, что после этих укладываний голова работает лучше. Хотя и довольно часто в пустую, на холостом ходу. Критические дни приближались, и в ближайшие дни, на стыке июльских декад, надо было ожидать новых событий. Но было б существеннее их предотвратить, воспрепятствовать, помешать, а не ожидать пассивно, кого угораздит на этот раз. И не исключено, что на этот раз покататься на катафалке посчастливится ему самому. Более всего убивала неопределенность, невозможность предугадать маневр воображаемого противника.

Была надежда, но смутная, что может быть хотя бы на этот раз минует: ведь пуст оказался апрель. Хотя почему этот рок, он же фатум, он же молох должен ограничивать себя периметром предприятия? Может, и был в апреле труп, но где-нибудь в городе. И даже наверняка, что был, и не один. Городок хоть и небольшой, но происшествия в нем случались.

— Нет, ты точно не мент? — всё приставал к Ивану ББ, а однажды, ментовскую тему открыв, добрался и до дяди Пети.

— Расскажи-ка, Петруха, как ты с милиционером подрался.

Петруха проворчал что-то нечленоразборчивое. Ивану этот случай показался забавным, он спросил:

— Это правда? Отбился, дядь Петь? Когда это было?

— Аккурат перед Днем Космонавтики, — сказал Слесарь. — У него тогда как раз был запой.

Запой… Загул… Отгул… Эти три слова, в таком вот порядке, но без всяческих многоточий, мгновенно промелькнули в Ивановой голове. А ведь послеапрельские запои тоже на критические дни приходились. А предыдущие?

— Да ну вас всех… — отмахнулся Петруха и зевнул.

Зуб! — не поверил глазам Иван. Щели в верхнем ряду его рта не было! На месте щели, как ни в чем не бывало, красовался зуб. Такой же, как и тогда, на крыше. За несколько дней до Етишкина. Был он несколько короче, чем все, и казался тускл, но главное — был. И отливал красноватым.

Вполне возможно, что он вставил опять себе зуб. Но в таком случае, почему — такой? То есть несколько короче, чем все? Какой в это смысл?

Впрочем, до событий еще неделя. Зуб может и подрасти. Иван подумал это и осекся. Если можно слово осекся к мысленному процессу применить. Эта мысль совершенно неожиданно пришла к нему в голову. Неизвестно откуда. Сама. Размышляя на тему событий, он никогда это обстоятельство, то есть наличие зуба или его отсутствие у Петрухи к ним не привязывал. А теперь привязал. И эта мысль автоматически извлекала из глубин подсознанья другую: что Петруха так или иначе причастен к событиям. И может, виновен в них. Запои, совпадающие с последними критическими днями. Зуб — то он есть, то его нет. Вырастающий и выпадающий, и вновь вырастающий.

Ночью опять был частокол, он брел вдоль частокола, но на этот раз щели, через которую он бы мог за частокол заглянуть, не было. А ужас был. И чувствовал он себя так, словно бы в чьем-то рту пребывал, иль не во рту, а в пасти самого дьявола.

Как добыть полную картину отгулов наставника, он наутро сообразил. Надо только заглянуть в журнал у механика. Но воспользоваться этим соображением в тот день ему не пришлось: не до того было. Потом наступили выходные. Потом механик куда-то запропастился, и кабинет его оказался заперт. Кабинет этот находился рядом со складом, где Иван проводил обеденные перерывы, и в обычное время не запирался.

Ближайший случай представился только в середине другой недели. Иван в обед, улучив мгновенье, проник в кабинет механика и открыл журнал посещаемости. Он был за текущий год, предыдущего и предшествующего не было, но по крайнем мере в этом году, как с первого взгляда определили Иван, отгульные дни, отмеченные напротив фамилии Фандюка буквой «о», совпадали с критическими. Он похолодел.

— Сегодня шестое? — спросил он, вернувшись, у Александры.

— Седьмое.

Хлопнула дверь, кто-то вошел. Судя по шагам, механик. И не один.

— Так я завтра не выйду, Михалыч?

Голос несомненно принадлежал легкому на помине Фандюку. Иван похолодел еще.

— Ты чего холодный такой? — прижалась к нему Александра. — Словно покойник.

— Тихо ты.

— Что у тебя опять? — произнес голос механика.

— Надо.

— Отгулы есть?

— Так ведь выходил в выходные. И после работы трижды задерживался.

— Завтра что? Вторник?

— Среда.

— Так ты что, пять дней собрался гулять?

— В Саратов мне съездить надо. Родню навестить. А уж гулять — если время останется.

— Так-так… Так-так… Ну-ка, зайди.

Они прошли в кабинет механика, и дальнейшего разговора как бы и не было. Во всяком случае, ушей Ивана он не достиг.

— Ну, согрелся? — спросила Александра, прижимаясь тесней.

— Ага, — сказал Иван.

Про свои подозрения насчет наставника он, конечно, ни словом никому не обмолвился. Смеху не оберешься, если не прав. Да и дойдет до ушей Петрухи — стыдно же. Он только решил выяснить и выяснил, но уже на другой день, в том же журнале, в кабинете механика, адрес Петрухи. Была смутная мысль его навестить. В выходные дни, может быть, представлявшиеся Ивану наиболее критическими, потому что последние два случая именно в выходные произошли.

Однако то, что должно было случиться, случилось несколько раньше. А именно — в пятницу.

Переодевшись и зайдя в мастерскую аккуратно без пяти восемь, Иван никого там не застал. И удивился: некоторые могли опаздывать, но не все ж. Обычно к этому времени собиралась не менее, чем половина слесарного коллектива. Конечно, ряды его сильно поредели даже за то время, что Иван отработать успел, но все же кто-нибудь, например токарь, который всегда являлся самым первым, уже должен прийти.

У Ивана вдруг защемило в груди, хотя голова еще была ясной, свободной от всяких предчувствий. Предчувствия стали возникать сразу после щемленья. Он вышел в цех. Центрифуги вращались, как и во все предыдущие дни. Пространство по-прежнему заполнял туман. Парило, капало. Собиралось в лужи. Лужи перетекали в канализацию. По углам всё таился мрак. Но что-то изменилось в самой атмосфере цеха. Когда смотришь на мир другими глазами, мир заметно меняется, подстраиваясь под новый взгляд. Сказывается влияние наблюдателя. Так было и на этот раз. И не потому, что критические дни наступили. А потому что э т о уже произошло. И более того, произошло именно с ним, с Иваном. Только он не понял еще, что… Что? — задал он себе любимый вопрос механика. Что мертв? Он где-то читал, что человек, умерев, не сразу осознает это. А некоторое время, порой месяцы, а то и весь год, принимает себя за живого. Ест, пьет. Любит жену или любовницу. Отправляет естественные нужды. В круиз отправляется. И может, в круизе внезапно наконец осознает, что, мол, вот… Так и так… У него щемит, возникают предчувствия, он впадает в панику. И лишь тогда покидает планету.

Нет, эту мысль он, конечно, всерьез не принял. Несерьезная мысль. Несуразная. Такое в голове не укладывается. А если коснулось э т о его, то через кого-то близкого. И поскольку, кроме тетки в Саратове, ближе, чем Александра у него никого сейчас нет, значит, случилось с ней. Он сделал шаг по направлению к конторе, а следующим шагом уже переступал конторский порог. Промежуточные шаги совершенно выпали из его памяти.

В коридоре толпился народ. Множество. Гурьба. Уйма. Начальство, рабочие, слесаря. Сварщик из соседнего цеха. Своим сварщиком цех после смерти Етишкина так и не обзавелся. Сварщик автогеном выжигал в двери склада дыру. Навесных замков на двери не было, но она была заперта. А раз заперта — то изнутри. А раз изнутри, значит Александра — за ней. А раз не открывает, то…

Вскачь, словно спохватившись, пробежала бухгалтерша.

Он прижался спиной к стене, иначе бы мог упасть. Колени дрожали. Колени дро… Колени… Усилием воли он справился с собой. Спину оторвал от стены. Дверь как раз распахнулась, зловеще скрипя, лишенная запоров. Он, протискиваясь между спин, успел в числе первых. Заглянул в проем.

Стола поперек прохода не было. Он был опрокинут, стол. Александра, выходя, отодвигала его в сторону. Отодвигала его, выходя. Выходя… Нет, там ее нет, там ее быть не может, раз стол отодвинут — ушла. Не ее это кровь. И халат не ее, изодранный в клочья, брошенный на пол у стола, черный, кровь на черном плохо видна, но, вне всякого сомнения, это кровь. Вон и на полу возле стола ее пролито и размазано, словно кто-то пытался этим халатом ее затереть.

Горела лампочка, хотя было ясное утро. Единственное окно, зарешеченное, выходящее на улицу, было залеплено лицами любопытствующих, так что для света дневного и щелочки не осталось. Так что правильно она горела, лампочка.

Далее, за столом меж стеллажами пол был усыпан складскими запасами. Кусками мыла, коробками порошка, связками спецодежд, осколками какой-то керамики. Поверх всего этого тоже была кровь, значит, убийству драка или свалка предшествовала, во время которой и произошел этот кавардак.

Там, где заканчивались стеллажи, и проход между ними поворачивал влево, а прямо напротив дверного проема была крашеная зеленым стена и было окно, так вот, меж окном и торцом стеллажа торчала нога. Нога была неживая, это было видно по ней, обутой в рабочий ботинок большого размера, поэтому принадлежать Александре она никак не могла. Одета ль она в штаны, отсюда не было видно, так как высовывалась из-за стеллажа только голень, волосатая, явно мужская, возможно штанина в процессе борьбы задралась. Через окно, хоть и пялились в него любопытствующие, ноги не было видно. Угол паденья не тот.

На пару секунд Иван почувствовал облегчение. Раз не ее нога, то значит жива. Но как проникла сюда эта нога? Тоже была приглашена на три буквы? Горечь за предполагаемое любовное поражение, страх за Александру, надежда на лучшее и даже подлое: ах, раз ты и его — то так вам и надо — в уме Ивана смешались и переплелись. Если верно последнее — а ведь единственно правдоподобное предположение было то, что она впустила этого, с ногой, а потом любовники передрались — то теперь надо искать либо забившуюся в угол кладовщицу-убийцу, либо ее труп.

— Сань! — осторожно позвал Иван.

Толпа за его спиной притихла. Слышно было ее дыханье, и даже не слитное — толпы, а отдельное — каждого. Вот дышит, сипло втягивая в себя воздух, астматик Серов, а это сопит Мамин, только в самом Иване дыханья не было, замерло: он прислушивался. Потом проскользнул меж столом и косяком в помещение. Кто-то полез, было, за ним, но Иван обернулся, сказав:

— Стойте на месте все. Нельзя сюда. Следы затопчете.

Как ни странно, его послушались.