Ученик слесаря [СИ]

— Кладовщицу. Шурочку.

— Так Шурочка или Александра?

— На месте сообразишь. Я ведь тоже… Ого… Того… Однако поубавилось озорства с возрастом.

Складская дверь была заперта на три замка. Но кладовщица тут же нашлась. Отлучилась, мол, на минуточку. Чертыхаясь, принялась отпирать.

— Надо было тебе столько замков вешать? — сказал Иван. — Раз на минуточку.

— Да ты на людей посмотри, — сказала она. — Ни одной рожи нормальной нет, все унылые. А от уныния до кражи со взломом — один шаг.

Была она белокура, и хотя еще менее, чем невысока, но Ивану понравилась. И было ей не тридцать, как он вначале предположил, а лет двадцать шесть.

— Можно я позже еще и за мылом зайду? — спросил он, расписавшись за жесть.

— Месяц что, кончился?

— Нет. Неделя еще.

— Вот через неделю и заходи, — сказала кладовщица.

И впервые взглянула на него внимательно. Иван знал уже, что смотрят они так пристально только тогда, когда оценивают тебя как партнера. Он не возражал. Лишь бы оценка была нормальная. Для начала — не ниже тройки. Как за химию. А там подтянем предмет.

Лист в отверстие, которое вело на крышу, не пролез. Поэтому Иван оставил его на площадке под люком, а сам спустился за ножницами в слесарку. А когда вернулся и поднялся в люк, то поначалу никого не увидел. И лишь позже, внимательней обшарив глазами плоскость, нашел с краю крыши Етишкина, свесившего голову за парапет. Из горла его вырывались сдавленные звуки. Нет, он не просто глядел вниз. Блевал?

— Плохо брат? — посочувствовал он молодому сварщику.

Тот поднял голову и обернул к нему белое лицо. Иван поразился его бледности, впервые заметив, что сварщик был конопат. Обычно лицо в таком положении наливается кровью, а у него наоборот отхлынуло, как у мертвеца.

— Г…г… готов… — выдавил из себя Етишкин.

— Кто готов? — переспросил Иван, и тут же сообразил, что сварочный кабель, конец которого уходил за край крыши, неспроста так туго натянут. Он даже оглядываться больше не стал, бросившись к парапету, сообразив, что Петрухи на крыше нет.

Он перегнулся через бордюр, выглянул. Петруха висел, вцепившись правой рукой в кабель. В первое мгновенье показалось Ивану, что тот еще жив. Но тут же надежда отпала, едва он увидел, что горло наставника захлестнула петля, пальцы меж шеей и кабелем посинели, а голова свесилась набок — как у людей, находящихся в сознании, никогда не бывает.

— Давно висит? — быстро спросил он.

— Откуда мне знать…

— Как его угораздило?

— Как, как… — проквакал напарник. — Если сонную пережало — конец.

Он еще на что-то надеялся, электросварщик Етишкин.

— Хватай… — сказал Иван. — Тащи… — прохрипел он.

Дотянуться до туловища повешенного не было никакой возможности. Они ухватили за кабель и стали подтягивать бездыханное тело наверх. Петля, вероятно, еще более затянулась на горле слесаря, но другого выхода они не видели.

— Если шейные позвонки хрустнули — то конец, — сказал Етишкин.

Подтянув, они ухватили Петруху подмышки. Вытянули, перебросили тело через полуметровый парапет. Иван первым делом ослабил удавку на шее Петрухи — это был не толстый рабочий кабель, на котором и узла не завязать, а тонкий и гибкий, нулевой, который тоже плохо годился для самоповешенья. Ибо, если и можно было из него наделать петель, то затянуть — вряд ли. Впрочем, никакой петли и не было, просто кабель дважды захлестнул шею, причем последующий виток перекрывал предыдущий так, что свободный конец оказался меж витками зажат.

Они оттащили Петруху подальше от края крыши и уложили на спину.

— Надо в рот заглянуть, — сказал Етишкин. — Если язык запал, то конец.

Иван попытался открыть слесарю рот, открыл, хотя и считал, что у повешенных язык не западает, а наоборот, высовывается и наружу торчит, свешиваясь на плечо. Язык был на месте, не посинел, не распух, во рту даже скопилась слюна, как будто повешенному бутерброд с килькой приснился, и Иван перевернул голову несколько набок, чтобы покойный не захлебнулся, не подавился слюной, в случае, если этот Лазарь очнется. Попутно он пытался сообразить, какую заметил в этом рту несуразность.

— Что там? — не давал сосредоточиться на несуразности сварщик Етишкин.

— Язык на месте, — сказал Иван, захлопывая со стуком зубов о зубы… о зубы… зубов… наставников рот.

— Если испугаться успел, то конец, — ныл и гнул своё сварщик Етишкин. — Если же не успел… — Он не договорил. — Может искусственное дыхание ему проделать?

Никакое дыхание уже не поможет, подумал Иван. Шея, наверное, сломана. Сонная артерия долгое время пережата была. Мозг за это время умер уже без притока крови. Да и дыхания не было столько времени. А сколько — времени?

— Надо сердце послушать, — сказал Етишкин. Он нагнулся и приник ухом к груди слесаря. — Бьется, блин!

— Показалось, — был уверен Иван.

Сварщик еще теснее приник к неширокой груди Петрухи и поднял руку, словно требуя абсолютнейшей тишины. И одновременно этот жест, как позднее клялся Иван, послужил сигналом покойному. Ноги его дернулись, вдоль тела пробежала дрожь, и он столь резко перевел туловище в положение сидя, что чуть голову не свернул Етишкину, который, занятый прослушиванием грудной клетки, симптомов оживление Лазаря не замечал.

— Т… ты чего? — вскричал он, откатываясь от Петрухи. — Зд… Сдурел?

— Поднимаюсь я наверх, — рассказывал позднее взахлеб сварщик Етишкин, — и сразу закуриваю. Иду к рабочему месту, достаю зажигалку, чтобы прикурить на ходу, а глазами в огонь смотрю, чтоб не задуло. Вдруг, что-то за ногу меня хвать. Оно хвать, а я глядь — а это кабель натянутый, и один конец за бордюр уходит. Кто бы, думаю, его мог с того конца натянуть? До земли метров сорок, значит — что-то висит. Или кто. Только подумал про кто, как похолодел. Сразу Валька-фасовщица на ум пришла. Надо бы подойти к парапету, перегнуться да посмотреть, а не могу. Ноги не слушаются. Особенно левая. Я ею шаг — вперед, она мне два — назад. Так минут пятнадцать мы с ней, с моей левой ногой перетаптывались. Наконец догадался опуститься на четвереньки, пополз. Дополз, голову через парапет перебросил, гляжу — Петруха висит. И не просто висит, а не шевелится. Кабель горло перехлестнул. Если б кабель рабочий был, то ничего б и не вышло, рабочий толстый и не такой гибкий, как нулевой. А из массы хоть петли вяжи. Хоть собак в этих петлях вешай. Собаки, они разные. Есть собака цепная, а есть к хозяину любовью привязана. Априорный природный инстинкт в них…

Далее он переходил на собак и надолго на этой теме задерживался. Увлекался собаками и совершенно забывал, с чего начал. Любитель он был. Держал в своем частном доме двух породистых сук и был собачий заводчик. Жена ругалась. Жаловалась участковому.

— Как же тебя захлестнуло? — расспрашивали Петруху рабочие.

— Да не помню я, — хмуро отмахивался тот. — Начисто память отшибло, пока висел. Хотел спустить конец вниз, чтобы железо наверх подать. А он зацепился за вентилятор. Я его перекинул через плечо, всем телом навалился и дернул. Он отцепился, и я вместе с ним — вниз. А как шею мне им захлестнуло — до сих пор не соображу. Гляжу, Ванька вышел, жесть из кладовки тащит. А я висю. И главное, помню, что сказать ему надо, чтоб не тащил наверх, все равно в люк не пролезет, мол, я сейчас кабель спущу, пусть за конец прицепит. А сам висю. А как сказать, когда горло перехватило. А потом почернело в глазах и… И висю… — Он делал руками жест недоумения и умолкал.

— Тут уж ничего не попишешь, — сказал слесарь ББ. — Даже писатели ничего не попишут тут.

— А если бы кабель соскользнул с шеи?

— Разбился бы.

— Счастье твое. Из такой ситуации выкарабкался невредимым. И даже обделаться не успел.

— Тут уж ничего не попишешь. Да и пописывать нечем: слов нет, — сказал ББ.

Вообще, Петруха отнесся к этому происшествию довольно спокойно. Словно ничего страшного или смешного не произошло. Хотя б радоваться, кажется, был должен, что так удачно с ним все обошлось. Даже бригада радовалась, даже приходили радоваться из соседних цехов и высказывали предположения, что повернулся бог к этому цеху лицом, благостным своим ликом, и никаких несчастных случаев на производстве больше вовеки не произойдет. А когда пронесся слух, что на другом предприятии затрепало мотальщицу, а другая, трепальщица, замоталась так, что размотать не смогли, то сочли эти два случая за признак того, что несчастья перекинулись на текстильный комбинат, находившийся в другой части города. Впрочем, впоследствии выяснилось, что мотальщицу затрепало не до смерти, да и не трепало вообще — просто набросился на нее пьяный наладчик и ну трепать, но эта попытка изнасилования закончилась для него плачевно. Хотя далеко не смертельно. Суда еще не было. Но будет вот-вот.

Зуб, вспомнил Иван. Он готов был поклясться, что когда заглядывал наставнику в рот, пустых мест в верхнем ряду не было. Он даже припомнил, что этот зуб, вставший на место дыры, против прочих зубов был более тускл, хотя и те белизной не блистали. Тут же легкое беспокойство, вызванное несуразностью, вернее, невозможностью ее квалифицировать, привязать ее к ее же причине, прошло. Зуб вставил себе наставник, решил Иван.

И с того дня настроение у наставника стало портиться. Конечно, такое для психики не могло пройти совсем уж бесследно, хотя и храбрился Петруха, и своих чувств в этой связи не выдавал. Прочий же персонал предполагал у него приближающийся запой. Время, мол, подоспело. От прошлых отгулов уже почти месяц прошел. Вторая декада июня открылась, пора. Вот только дождется выходных, чтоб лишних дней у механика не выпрашивать. Хотя не было еще такого случая, чтоб его не пускали в запой.

В среду обещали выдать зарплату — и выдали.

— Эту получку обмыть надо, — сказал Ивану Етишкин. — Первая?

— Первую всегда обмывают. Отродясь такие традиции, — поддержал начинание Слесарь.

Обмыли, и в четверг дядя Петя уже не вышел. Со времени его так называемого повешенья ровно неделя прошла.

Обмывание получки происходило за проходной, метрах в ста от нее, под кленами, кто хотел — присутствовал, кто не хотел — домой ушел, Иван же, хоть и не хотел, но присутствовать его обязали. Выпили по сто. Потом помножили на два. Дядя Петя, дважды со всеми чокнувшись, вдруг сделался бледен и, попрощавшись, ушел, не дожидаясь, пока разольют по третьей. Ему никто не препятствовал и за руку, чтоб удержать, не хватал. Вспомнили про повешенье: мол, после такого случая любому не по себе будет. Это как второе рождение, другим человек делается. Мол, в некоторых культурах такое специально практикуют — для инициации. Только символически, а не как у нас. И даже подшучивали над Петром: не сам ли инициировал инициацию.

Судя по количеству выпитого алкоголя и изорванных в клочья рубах, вечер удался.

Наутро те, что постарше, мучались похмельем, кто помоложе — стыдом и раскаяньем из-за вчерашней запальчивости. Ивану же ничего, обошлось. Два дня, оставшиеся до выходных, он болтался с Етишкиным, таскал за ним кабеля, выслушивал его россказни про собак, подгонял и отшлаковывал швы да ловил зайчиков, когда сварщик без предупреждения тыкал электродом в металл.

— Что — зайчики? — Етишкин шутил. — Не мальчики кровавые в глазах. Моя семья и собаки…

Он все шутил про собак да про зайчиков эти два дня, а в ночь с субботы на воскресенье его вызвали заваривать прохудившийся трубопровод, а утром вернули семье и собакам его труп. Причем двое работяг, находившиеся с ним почти безотлучно — дежурный слесарь и приданный в помощь оператор компрессорной, не могли взять в толк, как и когда он успел свалиться с площадки смесителя, на которую встал, чтоб до трубы дотянуться. Да не просто свалиться, а шею себе свернуть, в то время как высота этой площадки от уровня пола была всего чуть более метра.

Говорят, что позже, когда обмывали тело, обнаружили у него на ноге сзади, чуть повыше коленного сгиба, какой-то укус, словно пес его за ногу ухватил. Собственно, так и решили, что это кто-то из его домашних любимцев пытался хозяина растормошить, не понимая, что он уже мертв. Однако был ли на месте укуса кровоподтек или не было, то есть мертвого его пес трепал или живого еще, накануне самой его гибели, выяснять было поздно. Тело предали земле уже в понедельник.

Иван тоже присутствовал на похоронах, издали видел дядю Петю, который выглядел то ли смертельно хмурым, то ли в той же степени пьяным — поэтому подходить к нему Иван не стал.

После этого уволились еще двое слесарей и оператор компрессорной. Особенно острой считалась потеря компрессорщика, поскольку новичку надо было специальное обучение проходить, да стажироваться как минимум месяц.

Ужас распространяется быстрее, чем благая весть. Да благих в последнее время и не было. Повалили любопытствующие из других цехов, посмотреть на место происшествия.

Разносили слухи и версии, удовлетворяя массовый спрос на стрессовые ситуации. Большинство не сомневались уже, что в цехе тайно кто-то орудовал. Молох молотом, либо смерть серпом — с регулярностью жертвоприношения.

Приходили в цех какие-то люди в пиджаках, качали головами, расспрашивали. Из профсоюза, видать, да из техники безопасности. Начальник цеха, бледный, как блядь, провинившаяся перед сутенером, их сопровождал. Потом засели вырабатывать мероприятия, велев никого в кабинет не впускать.

Никто от мероприятий толку не ждал. Прекратить мероприятиями избиение работяг, словно младенцев по велению Ирода, никто не надеялся. И даже подозревали, что начальство само в избиеньях замешано. Мол, есть некое божество, покровитель менеджеров. Ради процветания предприятия божество требует жертв. Вот и жертвуют ему нас по одному. Чтоб умолить этого молоха.

Так что медлить некогда. Чаять нечего. Из других цехов тоже повалил народ. Табунами попер с привычного поприща.

Теперь и Иван укреплялся в мысли о том, что в цехе что-то нечисто. Странным казалось и то, что оба случая в выходные произошли. Только предыдущий — в ночь с пятницы на субботу, а последний — с субботы на воскресенье. Он поначалу пытался гнать эту мысль, но она только глубже вонзалась в мозг, как заноза в задницу от непрерывного ерзанья. Он решил чаще быть на чеку и присматриваться.

Большинство наших решений через час или через день забываются. И приходится регулярно, хотя бы два раза на дню, отходя ко сну и пробуждаясь от оного, напоминать себе об этом. Но это решение помнило о себе само.

Дядя Петя вновь выглядел, как сомнамбула, и работать не мог. С перепою и перепугу бледен был.

— Сегодня мне что-то от работы рябит, — жаловался он механику. — Душой недужен.

— Работать надо, — пытался его взбодрить механик. — Душевное нездоровье с потом выходит.

Иван тоже ни за что не брался. Настроение наставника передавалось ему. Да будучи учеником, производить самостоятельные работы он пока что не мог по инструкции.

Волочась, словно тень, за наставником, он пришел к месту воскресных событий. Дядя Петя не мог упустить случая, чтоб детально его не осмотреть, не посмаковать происшествие, пожевать губами, поцокать языком: вот, значит, как… оттуда, стало быть… туда… При этом, показалось Ивану, что он опять внимательно всматривался. Словно что-то искала на площадке, откуда свалился сварщик, и под ней. Уборка рабочих мест проводилась ежесменно, то есть трижды в сутки. Так что на этот раз никаких сувениров с места происшествия он не унес.

Обедал наставник с похмелья торопливо и жадно, широко раскрывая рот, и Иван с изумлением заметил, что зуба у него опять нет, хотя красовался еще несколько дней назад. Однако недоумения своего он не выдал, просто спросил:

— Ты, кажется, себе зуб вставил, дядь Петь? А теперь опять выставил?

Но дядя Петя неожиданно рассердился.

— Зуб! — вскричал он. — Зуб! Зуб он и есть зуб! Ты ешь! Зуб…

Пока он кричал, Иван опять, но теперь уже демонстративно заглянул ему в рот: нет, зуба на том месте, где его не было, опять не было, несмотря на то, что какое то время он между этими двумя не было — был.

В досаде то ли на Ивана, то ли на что-то еще, Петруха резко отодвинул от себя тарелку, бросив на нее укушенный пластик сыру, еще посидел с полминуты, глядя сердито в середину стола, и встал.

Иван неспешно доел свое, а доедая, все на тарелку Петрухи смотрел, вернее, на недоеденный сыр, сам пока что не зная, почему его так интересует этот кусок продовольствия с отчетливым отпечатком зубов. Потом, оглянувшись, он завернул его в грязный носовой платок и сунул в карман.

Соблюдая похмельный режим, дядя Петя после обеда вновь отправился в раздевалку. Спал или нет — неизвестно. Иван дважды заглядывал к нему: лежал наставник навзничь с открытыми глазами и ртом, уставив зрачки в потолок, и даже позы ни разу за все это время не сменил, и ни глаз не сомкнул, ни рта не захлопнул.

Он и в третий раз заглянул, заранее придумав вопрос, который задаст, если дядя Петя вдруг возмутится: зачем, мол, пришел и тревожишь. Но тот не пошевелился и на вопрос не ответил, да и вообще не заметил вошедшего. И даже когда Иван склонился над его лицом — уродливым творением модерниста показалось ему сегодня это лицо — склонился низко, стараясь заглянуть в рот, Петруха никак не отреагировал. Глаза его были распахнуты, но зрачки неподвижны. Грудь еле вздымалась — значит, все же дышал, жил, и возможно, что спал. Храпа не было. Люди, если засыпают с открытым ртом, то обычно храпят. А этот тихо лежал, с открытыми глазами, зрачками, застывшими, как у неживого. Хотя бывает, что у спящего они закатываются или быстро-быстро трепещут в поисках сновидений. Преодолевая легкую, но отчего-то приятную жуть, Иван все-таки заглянул ему в рот. Зуба не было, но что-то белело в десне на пустом месте. Похоже, что осколок зуба остался во рту. Нет, осколок не может быть. Иван знал теоретически, что если тебе вставляют зуб, то на том месте всякие осколки и корни удаляют.

Вот бы в стоматологическую карту этого дяди Пети заглянуть. Но вероятней всего, никакой такой карты у Петрухи в помине нет, судя по вполне приличному состоянию прочих зубов.

Жутко стало Ивану от всего этого. Хотя и понять не мог, почему его так тревожит именно зуб? Укус, обнаруженный на теле покойного? Мысль настолько невероятная, что оскорбляла рассудок. Но интересно, обследовали ли насчет укусов другие тела?

Спит, как будто всю ночь кувыркался с блудницами, а потом еще и замаливал, поклоны бил. Да спит ли? Лицо не блещет выраженьем. Нет, что за лицо…

Стараясь не особо бросаться в глаза, Иван еще раз сходил к месту гибели сварщика. Тщательно осмотрел все вокруг, стараясь сообразить, что дядя Петя искал. Может, у него привычка такая была, обшаривать места происшествий? Подбирать сувениры с этих мест и уносить на память? Или больше других озабочен был статистикой несчастных случаев в цехе и искал способа сокращения их? Старался разобраться в причинах, чтоб в последующем предотвратить? Почему же он, Иван, сразу предположил плохое? Столько времени люди с Петрухой бок о бок работают, никто не предположил, а он предположил. Сыщик выискался. Расследование устроил. Учинил один ученик.

Ничего, кроме черной пуговицы, на месте происшествия Иван не нашел. Но кому она принадлежала, сейчас пойди, выясни. Да и лежала она здесь, может быть, забившись в щель, несколько месяцев. И уже наполовину растворилась в реактивной среде.

Позже он спросил у ББ, как долго он здесь работает. — Чуть больше года, ответил Слесарь с большой буквы. Прочие, о ком удалось осторожно выяснить, тоже работают не так давно. Текучка.

Самым долгожителем в цехе был механик. Но к нему Иван подходов пока не имел, не говоря уже о людях в пиджаках, ведшем статистику несчастных случаев. Когда они начались? Сколько было всего? Регулярность, с которой происходили?

Тут ему пришло в голову, что этой статистикой может владеть кладовщица. У нее в журнале мыло отмечено. Кто когда его получал. И когда его получать прекратил, это мыло. Вполне возможно, что не склонность к статистике его к кладовщице влекла, а совершенно другой интерес. Но кто сказал, что эти два интереса несовместимы?

Сыр, который Иван из столовой унес, пропах смесью различных смазок, которыми тряпка была пропитана. Он переложил его в целлофан и герметично закупорил, чтоб не провонял холодильник.

Ночью дядь Петин зуб покоя ему не давал. То снилось Ивану, что он бесконечно долго бредет вдоль какого-то частокола, и наконец, обнаружив в нем дыру, понимает, что это выпавший зуб Петрухи, а заглянув — отпрядывает в ужасе. Там за частоколом такое… Но какое, он не успевает рассмотреть. Потом — что у него самого расшатались все зубы, он сует пальцы в рот и вынимает их один за другим. То он находит чей-то выпавший зуб и дерется из-за него с Петрухой, который пытается у него этот зуб зачем-то отнять. То остается зуб в куске сыру, а налетевший арёл выхватывает этот сыр прямо из рук и вертикально взмывает вверх, движимый реактивной силой.

Однажды кратко, но более связно, приснилось следующее. Будто они с ББ, то и дело роняя, пытаются поднять к потолку Петруху. Там на балке сидит мертвый Етишкин, а с рук его свешивается то ли кабель, то ли петля. Петруха тяжел, словно налит свинцом. Иван то и дело роняет свой край его туловища.

— Тужься, тужься, пацан, — хрипит ББ, которому тоже тяжко. — В тяжелой атлетике легких побед не бывает.