Ученик слесаря [СИ]

— Ничего, — сказал Ивану Слесарь ББ. — Завтра разговорится. После отгулов он всегда такой.

Этот ББ показался Ивану порядочным подхалимом. Начальникам не перечил, кивал, но на товарищей по цеху покрикивал. И еще одну особенность отметил за ним Иван: здоровался с вышестоящими он всегда непременно за руку, но пожимал ее несколько издали, тактично соблюдая расстояние, отчего ему поневоле приходилось слегка сгибать туловище в полупоклоне.

И лишь когда время перевалило за половину одиннадцатого, слесаря стали расходиться по рабочим местам. Очнулся от своих дрём и Петруха. Кивнул Ивану на чемоданчик со своим инструментом. Подобные металлические чемоданчики, которые слесаря называли разносками, имели отделения не только для ключей, но и для сальниковой набивки, и для банок со смазками, но были не столь тяжелы, как выглядели, потому что никто ничего такого с собой не таскал, предпочитая держать все это под верстаком, каждый — в личном шкафу, и вынимать оттуда по мере необходимости.

Участок, где тряслись центрифуги, Иван уже видел вчера. Миновали его без задержки.

Зодчий, что созидал это здание, окон в нем практически не предусмотрел. На первом этаже, например, было только одно, с южной стороны, возле электроподстанции. От подстанции отходили кабельные лотки и разбредались по цеху. Отдельно шел осветительный кабель, но фонари на нем были подвешены крайне нерегулярно, поэтому — и не только в углах — оставались изрядные куски тьмы. Да еще туман ограничивал видимость.

Иван шел вслед за Петрухой, ступая из тумана во мрак, то и дело тычась в его спину, боясь потерять ее из виду и заблудиться в этом аду, остаться в нем навсегда, бродя призраком меж смесителей, реакторов, центрифуг, трубопроводов. Дядя Петя двигался какими-то извилистыми ходами, ориентируясь чисто интуитивно, как червь в яблочном чреве, чтоб добраться до его сердцевины и свить гнездо.

На участке растворения бегал по монорельсу грейдер, захватывая ковшом сырье и подавая его в технологическую цепочку, с которого, грейдера, она видимо и начиналась.

Над печами прокалки вилась белая пыль. Над емкостями парило и временами выплескивало на пол какую-то слизь. Ноги, ступая в нее, разъезжались, неподкованные, грозя уронить тело в приямок со стоками или бросить его на вращающиеся части машин, не всегда защищенные кожухами. Или на ленту конвейера, чтоб утащить в туман. Гудели вентиляционные камеры, то ли вытягивая отравленный воздух, то ли нагнетая мрак. Нет, недаром так часто гибли здесь люди, иначе и быть не могло — любые предания, предрассудки и призраки могли с легкостью обрести плоть и действительность в этой зловредной среде.

Объяснений производственному процессу дядя Петя в этот день Ивану не дал. А он не спрашивал, полагая, что со временем сам во всем разберется, раз уж тот предпочитает молчать. Заторможенный, Петруха двигался, словно сомнамбула, и почти наобум. Иван молча за ним следовал, сжимая ручку разноски, мимо реакторов, где кипели, соединялись, вступали в союз какие-то вещества, промеж вертикальных балок, державших металлические перекрытие второго этажа, мимо компрессорной, где со свистом вращался какой-то маховик, по лестнице, поднявшей их на второй этаж.

— Вот здесь, значит, — сказал дядя Петя, когда они, немного пройдя меж ряда емкостей, остановились у одной из них.

Это была едва ли не первая реплика, которую Иван от него услышал.

В этой емкости, или скорее цистерне, положенной на бок, было метров пять в длину и метра в два в диаметре. Так что нужно было сперва забраться по металлической лесенке, держась за ограждения, дойти до ее середины, где была площадка, открыть тяжеленный люк, а уж потом упасть. Курить в этом странном месте? Что за причуды? Должна быть веская причина для этих причуд. Дядя Петя поднял крышку люка, оттуда пахнуло так, что Иван, из мрачного любопытства заглянувший внутрь, чуть было туда же и не свалился. Я бы умер от отвращения, подумал Иван. Тут любого может скрутить. И наизнанку вывернуть.

— Туда, стало быть, — сказал Петруха.

Придерживаясь за поручень, он склонился низко над разверзшейся бездной, словно что-то высматривал в ней. Видно всякие запахи были ему нипочем.

Это был самый темный угол на этаже, и если б не тусклая 12-вольтовая лампочка у люка на привязи, которой наставник себе подсвечивал, то пришлось бы ползать ему и шарить на ощупь. Тем не менее, среди мусора на площадке Петруха все-таки что-то высмотрел. Предмет — не предмет, так, кусочек словно бы камня или кости, длинной всего-то сантиметра полтора, максимум — два. Иван, если б дядя Петя не нагнулся над ним, ни за что бы его не заметил. Но когда тот протянул руку, то и Иван невольно проследовал взглядом за его жестом, обратив вниманье на этот ингредиент мусора за секунду до того, как Петруха подобрал его и рассеянно сунул себе в карман.

— Вот, значит как…

Эти три реплики, произнесенные наставником с интервалами в пять минут, что-то тревожное пробудили в уме Ивана. Словно что-то кольнуло его. Но что именно, он вряд ли осознавал. Иногда наблюдения, совершенно вроде бы праздные или нечаянные, относящиеся лишь к данному моменту и никак не связанные с прошлым, и на первый взгляд не имеющие отношения к будущему, могут дать отгадку в чем-то другом, что только готовится произойти, в том, чем мы пока что не озабочены, послужить если и не ключом, то толчком к раскрытию истины или загадки, которой еще только предстоит угнездиться в уме. Но Иван в последнее время ничем озабочен не был, задач перед ним не стояло, загадок не было, а значит и отгадок к ним он не искал. Может, это — то, что кольнуло — было началом загадки. Ее предчувствием. Всё может быть.

Три идентичных события, случившиеся с равными интервалами времени, то есть с намеком на периодичность, могут навести на теорию вечного возвращения, или привести на ум расхожую фразу, что, мол, все повторяется и случается в мире как минимум трижды — сперва как трагедия, потом как фарс. И в третий раз, может быть, как апокалипсис или армагеддон.

— Что дальше, дядь Петь?

— Обед, что. А то уже гланды от голода пухнут.

Столовая располагалась на территории завода невдалеке от проходной. Обедали по скользящему графику. То есть не весь завод единовременно, чтобы не создавались очереди и ажиотаж.

Несмотря на вялость, проявленную в первой половине дня, отобедал дядя Петя с аппетитом. Хотя аппетит его был несколько меланхолического оттенка.

— Может, этот цыпленок при жизни тоже одинокий был, — сказал, например, он, уныло глядя на цыплячью косточку.

Уныние — это форма растерянности, считал Иван. Несоответствия внутреннего состояния внешним обстоятельствам. Неготовности их принять.

Зубы у Петрухи были крепкие и — хоть и не так, как у Ивана — белы. Зев розовый, что говорило о прекрасном пищеварении, аппетите и порядке во внутренних органах. Только сверху не хватало зуба — правее резца. Но это только при принятии пищи, да при широкой улыбке бросалась в глаза. Однако умел ли дядя Петя улыбаться вообще, выяснить в этот день не пришлось.

Вместо того, чтобы забить козла в рабочий полдень или как-то более рационально использовать сорокаминутный досуг, он сразу после обеда ушел в раздевалку, и вынув из личного шкафчика две телогрейки, улегся на них спать. Пообедав, приступил к обмену веществ. В раздевалке было еще жарче, чем в цехе, воздух сыр от близости душевых, но спать при такой терпкой температуре Петрухе было, видимо, не впервой. И никто, даже механик, до самого вечера его не потревожил. Слесарей не хватало, так что начальству приходилось лавировать, закрывая глаза иной раз на явные нарушения дисциплины и пассивное антитрудолюбие.

Иван проскучал до конца рабочего дня. Покинуть периметр предприятия не представлялось возможным. При входе на территорию на проходной отбирали пропуска и возвращали при выходе. Находились недовольные, высказывавшие опасения, как бы эта мера не переросла в тоталитарный режим. Можно было вылезти через щель в стене, но «забытый» на вахте пропуск приравнивался к прогулу. А начинать трудовую биографию с прогула Иван не хотел.

— Отработал? Ну и дурак, — сказал Болт, встретив Ивана вечером. — А мы пиво пили.

Пиво местного разлива было долбёжное и дешевое. Раза в полтора дешевле, чем раскрученные этикетки.

— Так что там на работе? Много болтов завернул?

Про свою кличку Болт не подозревал. Поэтому с соответствующим синонимом обращался так же, как и с любым другим словом, не имеющим отношения к его личности.

Это Иван его про себя Болтом называл. Чтоб с другим Андреем не путать.

— Странный он какой-то, — сказал Иван. — Неясный мне. Словно плохо продуманный персонаж.

— Кто?

— Наставник. И фамилия у него — Фандюк.

— Действительно, — согласился Болт. — Странная фамилия. С такой фамилией просто невозможно нормальным вырасти. Это ж она постоянно тяготеет над тобой. Любое мгновенье. Даже во сне. Хочешь — не хочешь, и искорежит психику. Ты от этого Фандюка подальше держись.

— Так ведь наставник…

— И всё же. По мере возможностей. Есть у тебя такие возможности?

— Есть, — сказал Иван, припомнив, как провел вторую половину рабочего дня.

— Так что насчет Саратова?

— Дался тебе этот Саратов, — с досадой сказал Иван. — При такой дешевизне на пиво просто безумие отсюда уезжать.

Следующий день — среда? — да, среда, выдался более рабочим, чем два предыдущие. Аврала никакого не было, работали, выводя в ремонт оборудование согласно графику текущего ремонта, но Петруха более оживленный был и охотней вступал в разговор, объясняя и показывая Ивану приемы слесарной деятельности. Кое-чему и впрямь научил. И там, где Иван, имея в руках силу, ударил бы иной раз молотком — стаскивая, например, турбинку с вала насоса — он научил пользоваться съёмниками и другими специальными приспособлениями. Или использовать, когда надо, рычаг.

Петруху считали ценным работником, хотя и редко ставили в пример нерадивым. А если требовалась производственная характеристика, то писали, что к работе относится с любовью.

— С любовью… — хмыкал Петруха, читая про себя такое. — С любовью можно и козла доить, да что толку?

Козел, очевидно, был символическим заместителем той бестолковой работы, которую зачастую приходилось ему выполнять.

Механик, зная Петрухину склонность чувствовать за собой после отгулов вину, обычно поручал ему такие работы, против которых прочий персонал, как правило, протестовал. Он даже специально иногда дожидался его запоев, откладывал иные распоряжения для таких случаев. Прочистить забитые унитазы, например, подправить химзащиту на реакторе, хотя для этого существовала специализированная организация, и слесаря резонно возражали, что им за это не платят, и, приходя на работу, каждый должен заниматься своей.

На этот раз никаких таких заданий загодя приготовлено не было. Чувствовалось, что механик сам этим мучался, и Петруха, а с ним и Иван, выполняли ту же работу, что и все. Причем, если на ревизию и смазку насоса согласно нормативам времени полагалось полдня, эта пара управлялась за час, и Петруха, который сам не курил и другим не советовал, лез не в свое дело и других понукал.

Странные, однако, особенности отметил Иван за своим наставником. Одну, а потом и другую. Первая касалась ключа 22х24. В руки он его никогда не брал. И если возникала необходимость им воспользоваться, то он вместо рожкового брал накидной, то есть либо на 24, либо на 22, хотя рожковым в иных случаях было гораздо удобнее. Позже подсказали рабочие, что он и портвейн — ни три семерки, ни три пятерки не пил, и вообще всегда пасовал, если попадались на его пути случайно любые, стоявшие трижды подряд, цифры. Рабочие, подшучивая над ним, порой подкладывали незаметно под руку этот ключ, но он, даже не глядя, каким-то внутренним чутьем, касаться его избегал.

И чувство юмора у него было особенное.

— Мамка есть? — спрашивал он Ивана, когда у него выпадала свободная минута и возникала необходимость поговорить.

— Нет, — отвечал Иван. Мамки у него действительно не было.

— Папка есть?

Иван отрицательно мотал головой. Папки не было у него тем более. А мать умерла, когда Ивану шестнадцать исполнилось.

— Сиротинушка, — вздыхал слесарь и почему-то почесывался, хихикая как от щекотанья пером.

Позже Иван узнал, что есть анекдот такой, и немного внутренне успокоился. А то всегда после этого сиротинушки чувствовал острую — до ненависти — к своему наставнику неприязнь. А анекдот — что ж: шутит так человек. Ну и пусть шутит.

— Завтра гроза будет, — объявил неделю спустя дядя Петя своему подопечному.

— В сводку погоды заглядывал? — спросил Иван.

— Нет. Сон мне соответствующий нынче снился. Покуда спал в петле.

— В тепле? — переспросил Иван.

— А я как сказал?

— В петле.

— Либо у меня оговорка, либо у тебя ослышка, — сказал дядя Петя. — По Фрейду. В тепле. Конечно, в тепле.

— Кто такой Фрейд? — спросил Иван.

— Фрейд, это брат… — произнес дядя Петя точно тем же тоном, как несколькими сутками раньше механик — про химию. Очевидно тоже, как и механик о химии, был о неком Фрейде наслышан и может быть, тройку даже по предмету имел, но не более.

— И что же снится в предчувствии грозы?

Самому Ивану в эту ночь снилось что-то хорошее.

— Обычно ночами мучают ангелы перед грозой. Налетают сонмом, хватают подмышки и воздымают вверх. А потом, вознеся, низвергают. Есть сходство с разрядом молнии, когда ты несешься вниз.

— Дядь Петь, а у тебя какой разряд?

— Пятый. А у тебя? Второй?

— Второй.

— Со вторым ни зарплаты, ни квалификации, — посочувствовал дядя Петя. — Вот погоди, поработаешь месяц-другой — на третий сдашь. А так — ни зарплаты, ни квалификации, — повторил он. — Голый вассер.

Назавтра действительно, с запада пришли тучи, и разразилась первая в этом году гроза, сопровождаемая кратким, но обильным ливнем. Крещенье лета огнем и водой, таким образом, состоялось. И то, что предчувствовал чуткий сновидец, сбылось.

А дальше — шли своим черным чередом рабочие дни: понедельники, четверги, пятницы… Иван постепенно стал привыкать к среде обитания, и уже не настолько мрачным казался ему цех. Тем более, что в своем положении не чувствовал никакой безысходности, постоянно имея в виду, что прекратить этот скорбный слесарный труд может в любой момент.

Петруха же чувствовал себя словно в родной стихии, чутко, словно слепец, ориентируясь даже в отсутствие всякой видимости, весь это грохот, визг, лязг истолковывая как звуки пленительнейших рапсодий и с особенным наслаждением вдыхая аммиак, от которого першило в горле, обручем стискивало грудь, перехватывало дыхание.

Другой раз его сонное предсказание обернулось бурей. Это было самом начале лета (был еще юн июнь).

— Что же снилось тебе? — спросил Иван, когда наставник выразил опасение в связи с завтрашним разгулом стихий.

— Всё птицы, птицы, — сказал дядя Петя. — Стаи птиц. Сидели на голом поле, клювы чистили. Ну, думаю, этот сон — к заморозкам на почве. А они вдруг стали взлетать. Нет, думаю, к ветру. И взлетать-то всё по алфавиту: алконосты, альбатросы, арлы…

— Орлы — на о, — сказал Иван.

— Орлы — да, на о. И внешне с арлами схожи. Один к одному, не отличишь. Только там, где у птиц жопа — сопло у них, — объяснил дядя Петя.

— Врешь, — догадался Иван.

— Скажи на милость, и зачем нам сновидения? Чтобы, спя, не соскучились?

Буря однако, действительно разразилась, да такая, что с ног валило, стоило высунуться на улицу, а глаза мгновенно забивало песком, а то и угольной крошкой, доносимой порывом с котельной. Ветер был сильно не в духе, в трубах выл.

Иван давно знал про себя, что во время массовых перемещений воздуха, таких, например, как в этот день, работа не спорится. Настроенье, как правило, нервное. Молоток валится из рук, норовя на ногу. Ключ выскальзывает и летит в щель, из которой его долго приходится вынимать и выманивать. Мысли путаются, как будто завихрения ветра синхронно отзываются параллельным завихрениям в голове. Но сегодня он впервые заметил, что происходит такое не только с ним. Многие из числа его новых коллег вели себя соответственно. И поэтому день прошел в переругиваниях и словесных стычках без толку и поводу, а работа не клеилась.

— Ну что, трудовые триады, — сказал наутро механик. Пришел он отдавать распоряжения не к восьми, как обычно, а задержавшись едва ль не на час. — Прекращайте своё заседание. Отрывайте от лавки засиженные места. Будем трудиться аврально на устранении последствий вчерашней стихии. Оторванное — укреплять. Погнутое — выправлять. Поваленное — возводить сызнова. А то следующей стихией нас к чертовой матери совсем сметет. — И добавил несколько непечатных терминов, употребив их в этом же смысле.

— С чего начнем? — спросил Слесарь.

— Будем чинить кровлю.

— На кровлю в ремонтном цехе специализированная бригада есть, — возразили рабочие.

— Фандюк?

— Слушаюсь… — неохотно отозвался Петруха.

— Будет придан к тебе ученик и сварщик Етишкин. Заодно станины поправите и крепежные рамы вытяжных вентиляторов. Тех, что на крыше стоят. Там давно дребезжит что-то.

— В ремонтном цехе… — начал было сварщик, Етишкин, да не договорил, сообразив, что вентиляторы к кровле не относятся, и придется ремонтировать их своими силами, как уже бывало не раз. Лезть на крышу и тащить за собой сварочный кабель было ему неохота.

Тем не менее, влезли. Етишкин зря волновался: крепление оторвалось по сварке лишь у одного вентилятора, шов был длиной сантиметров пятнадцать — работы на пять минут и пол-электрода, а значит, весь день он мог, предоставленный самому себе, прохлаждаться на крыше или загорать — по выбору. Он втащил оба кабеля, массу прикрутил к станине, спустился на сварочный пост. И пропал.

Иван же придирчиво огляделся. Кровля была залита битумом, и никакой ветер, пусть ураганный, никакого вреда причинить ей не мог. Но металлические листы, там, где происходила стыковка с отверстиями — с теми же вентиляторами, со сливными трубами — кое-где оторвало и унесло в неизвестность, надо было нарезать новых и залатать.

Солнце припекало. Иван скинул спецовку, чтоб, не теряя времени, позагорать в процессе работы. Петруха же предпочел остаться в спецодежде, на куртке которой сзади кто-то написал белым по черному: «арёл».

— Зря ты пиджачок скинул, — сказал он.

— А что?

— Что, что… Спускайся вниз, подойди к кладовщице, пусть выдаст тебе лист жести. Миллиметровой. Поднимешься с этой жестью наверх. Да ножницы захвати. Воротники на месте нарежем. Звать Александра Федоровна. Легко запомнить: как Керенского. Усёк?

— Кого?