Помоги проекту - поделись книгой:
В Бедламе нелюдей
Отказываюсь – жить.
С волками площадей
Отказываюсь – выть.
С акулами равнин
Отказываюсь плыть –
Вниз – по теченью спин.
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один – отказ.
На заре торжества и всевластия «печатной сивухи», по слову так ценимого поэтом Василия Розанова, она с твёрдой правотой и брезгливостью отвергла в стихотворении «Читатели газет» развоплощенье человеков перед «информационным зеркалом», нарастающим до наших дней планетарным бедствием:
Газет – читай: клевет,
Газет – читай: растрат.
Что ни столбец – навет,
Что ни абзац – отврат…
О, с чем на Страшный суд
Предстанете: на свет!
Хвататели минут,
Читатели газет!
……………………………
Кто наших сыновей
Гноит во цвете лет?
Смесители кровей
Писатели газет!
Как всякий значительный поэт, Цветаева у одних вызывала и вызывает восхищение и признательность, у других – отторжение и неприятие. Не в счёт капризно-раздражённые сентенции «нарциссов чернильницы». В связи с этим очень важны суждения её многолетних, в эмигрантскую пору, оппонентов-соперников, недругов-петербуржцев. Язвительной пристальностью и «стильной» солью оценок они донимали Цветаеву. Один из них – поэт и критик Георгий Адамович, «соборная личность», как его называли, эмигрантской литературы и культуры. Другой – гениальный лирик прошедшего столетия Георгий Иванов.
Адамович и Цветаева – это долгая литературная война, с бездной взаимных претензий и выпадов; война не мелочная, вызванная глубинной чуждостью замечательных людей.
«Первый критик эмиграции», так заслуженно именовали Адамовича, был последователен и беспощаден ко всему, что считал у Цветаевой слабым, недолжным, кокетливым, истерическим. Из его сокрушительных «мнений» можно составить небольшую антологию. Цветаева, кстати, отвечала тем же. Но вот в рецензии на последний сборник её стихотворений «После России» в июне 1928 г. Адамович, изложив обычные для него и читателей соображения об «архивчерашней поэзии Цветаевой», неожиданно заключает: «Марина Цветаева – истинный и даже редкий поэт <…> Есть в каждом её стихотворении единое цельное ощущение мира, т.е. врождённое сознание, что всё в мире – политика, любовь, религия, поэзия, история, решительно всё – составляет один клубок, на отдельные источники не разложимый. Касаясь одной какой-нибудь темы, Цветаева всегда касается всей жизни». Здесь Адамович ясно и просто назвал самое существенное у Цветаевой, «строительное» начало её поэзии и личности – «всегда касается всей жизни». Адамович прожил долгую жизнь, он умер во Франции 80-летним «патриархом» в 1972 г. Незадолго до смерти он напечатал одно из последних своих стихотворений «Памяти М.Ц.». Таинственная вещь.
Поговорить бы хоть теперь, Марина!
При жизни не пришлось. Теперь вас нет.
Но слышится мне голос лебединый,
Как вестник торжества и вестник бед.
Не лучшие стихи Адамовича, простенькие стихи. Но всё искупает ровный и мягкий свет прощания и прощения.
Тяжкими были последние годы некогда баловня судьбы Георгия Иванова. А стихи писал он тогда «небесные». Несколько строк из его письма Роману Гулю из Франции в Америку (50-е гг.): «Насчёт Цветаевой… Я не только литературно – заранее прощаю все её выверты – люблю её всю, но ещё и «общественно» она очень мила. Терпеть не могу ничего твёрдокаменного и принципиального по отношению к России. Ну, и «ошибалась». Ну, и болталась то к красным, то к белым. И получала плевки от тех и других. «А судьи кто?» <…> И, если когда-нибудь возможен для русских людей «гражданский мир», взаимное «пожатие руки» – нравится это кому или не нравится – пойдёт это, мне кажется, по цветаевской линии». Странное, поразительное и проницательное признание. Его стоило привести хотя бы потому, что во многих писаниях о Цветаевой, в угоду безбрежной апологии поэта замалчивается или искажается неизбежная сложность его искусства и жизни. Как большой художник, как «душа, не знающая меры», она всё это несла в себе. Такими, всяк на свой лад, были её «братья по песенной беде» – Есенин, Маяковский, Пастернак.
О словесно-образной манере Цветаевой, её стиховом симфонизме превосходно, с отчётливой краткостью писал Владислав Ходасевич в 1925 г. в рецензии на поэму «Мóлодец». В частном (сказочное, народно-песенное и литературно-книжное, авангардистское) он провидчески «схватил» общее: «Некоторая «заумность» лежит в природе поэзии. Слово и звук в поэзии не рабы смысла, а равноправные граждане. Беда, если одно господствует над другим. Самодержавие идеи приводит к плохим стихам. Взбунтовавшиеся звуки, изгоняя смысл, производят анархию, хаос, глупость. Мысль об освобождении материала, а может быть, и увлечение Пастернаком принесли Цветаевой большую пользу: помогли ей найти, понять и усвоить те чисто звуковые и словесные знания, которые играют такую огромную роль в народной песне. <…> Сказка Цветаевой столько же хочет поведать, сколько и просто спеть, вывести голосом, «проголосить». Необходимо добавить, что удаётся это Цветаевой изумительно. <…> Её словарь и богат, и цветист, и обращается она с ним мастерски». Слова Ходасевича справедливы применительно ко всей поэзии Цветаевой, поэзии насквозь музыкальной и в фольклорном, и даже в сложно-модерном смыслах. В этом отношении после Блока ей нет равных.
Язык Цветаевой поражал и поражает. Хотя оригинального писателя без оригинального языка не бывает вообще. Суть не в самой оригинальности стиля, а в его природе. «Писать надо не талантом, а прямым чувством жизни», – заметил Андрей Платонов. Стиль – уже следствие. Цветаевское мировидение, мирочувствие и породили именно «цветаевское» мировоплощение.
В 1916 г. с дерзким задором она выкрикнула:
Вечной памяти не хочу
На родной земле.
Но именно на родной земле ей дарована вечная память.
Русалка русской литературы
Русалка русской литературы
Книжный ряд / Литература / Книжный ряд
Галкина Валерия
Теги: Илья Фаликов , Марина Цветаева
Илья Фаликов. Марина Цветаева: Твоя неласковая ласточка. М. Молодая гвардия, 2017 854 с. ил. (Жизнь замечательных людей)
«МЦ пожизненно обожгла стихотворцев моего поколения», – написал Илья Фаликов в послесловии к биографии Марины Цветаевой.
Не менее надрывной, чем её поэзия, была и её судьба – со всеми перипетиями и трагедиями. В книге Фаликова тонкое понимание творчества Цветаевой сочетается с трезвой оценкой многочисленных происходивших с ней событий, которые в своей совокупности и сформировали поэта с болезненно обострённым мироощущением.
Но, несмотря на фактическую точность и внушительный библиографический список, книга поэта о поэте получилась ещё и по-настоящему художественной – с точки зрения стиля: «У неё была врождённая близорукость. Прищур был привычкой. По-видимому, свет в таких случаях приобретает некоторую сумеречность, как под водой, и девочки делаются русалками. Или пеной морской. Она сказала: искусство при свете совести. Мудрено не ослепнуть».
Вочеловеченье поэта
Вочеловеченье поэта
Книжный ряд / Библиосфера / Объектив
Галкина Валерия
Теги: Библиофильский венок М.И. Цветаевой
Библиофильский венок М.И. Цветаевой. Автографы и мемориальные предметы из собраний Л.А. Мнухина и М.В. Сеславинского: [альбом-каталог] М. БОСЛЕН 2017 208 с. ил. 500 экз.
К 125-летию со дня рождения Марины Цветаевой исследователи и поклонники её творчества получили великолепный подарок – уникальный альбом-каталог, в который вошли автографы и мемориальные предметы из собраний известных библиофилов Михаила Сеславинского и Льва Мнухина. Эта книга и выглядит как подарок: нарядная тканевая обложка празднично-бордового оттенка, серебристое тиснение букв и знаменитое чёрно-белое фото Марины Ивановны с короткой стрижкой….
Альбом состоит из нескольких разделов: «Автографы на книгах и оттисках», «Творческие рукописи», «Письма, записки, открытки, телеграмма», «Автографы на фотографиях», «Автографы, адресованные Марине Цветаевой», «Рукописи стихотворений, посвящённых Марине Цветаевой», «Особые экземпляры», «Личные вещи» и «Портреты».
Первый – «Автографы на книгах и оттисках» содержит дарственные надписи Цветаевой на собственных сборниках и других книгах, вручённых друзьям, родным и знакомым, а также владельческие надписи на изданиях из её личной библиотеки и кое-какие комментарии и правки, оставленные на полях этих книг. Некоторые надписи просты, безыскусны в своей искренней нежности – «Милой Лиде с благодарностью за ласку в трудные дни. Муся», «Милой Бэле Фейнберг на память о коктебельском мирке. Марина Цветаева», «Дорогому Понтику – другу моих 15-ти лет. Марина Цветаева», но есть и надписи-загадки, например: «Дорогой Юлии Николаевне Рейтлингер тот час души, когда она ещё искала по горизонтали – то, что даёт нам– исключительно вертикаль! Марина Цветаева», «Валентине Евгеньевне Чириковой – моей сестре в болевом, т.е. в единственно верном и вечном – эту, как говорят, радостную книгу, а по мне – совсем не книгу! – от всего сердца. Марина Цветаева». Конечно, каждый автограф сопровождается короткой и ёмкой справкой о том, кому посвящена дарственная надпись, о том, что связывало Цветаеву с этим человеком и при каких обстоятельствах была подарена книга.
Особый интерес представляют владельческие надписи Цветаевой. Они – возможность подглядеть в замочную скважину и увидеть библиотеку поэта, мир Цветаевой-читателя. Вот что пишут об этих автографах в предисловии к альбому Михаил Сеславинский и Лев Мнухин: «Сегодня такие экземпляры представляют собой не только библиофильский, но и очевидный исследовательский интерес. Выявляются новые факты биографии поэта, порой совершенно неожиданные. Датированные надписи позволяют определить время, а иногда и обстоятельства знакомства с тем или иным произведением, проблемой, литературным фактом. Наличие в книгах помет, примечаний на полях, разного рода отчёркиваний и подчёркиваний позволяет судить о характерной манере чтения, об отношении Цветаевой к читаемому материалу».
Очень богат эпистолярный раздел альбома. В нём собрано 18 писем и 11 открыток. Среди множества клетчатых листов, исписанных бисерным почерком Цветаевой, здесь есть и необычное, совершенно уникальное почтовое отправление – телеграмма с текстом стихотворения «Безумье и благоразумье…» – два метра телеграфной ленты, на котором – в одну строчку и без знаков препинания – взволнованные метафоры цветаевской поэзии.
А самый тёплый раздел книги – это небольшой (всего 6 страниц) раздел «Автографы на фотографиях». В нём – простые, любительские, немного выцветшие, но такие человечные фото Марины Ивановны, на которых она – не поэт, а просто женщина: мать и жена. В предисловии сказано об этих снимках: «Крайне редкие гости на антикварно-букинистическом рынке и, соответственно, в частных коллекциях – любительские фотографии Марины Ивановны с её автографами на обороте. Наличие в наших собраниях нескольких фотографий – большая радость и удача. Все они небольшого размера, желатиновый слой несколько выцвел, но вкупе с трогательными памятными надписями эта фотоподборка оставляет щемящее душу чувство прикосновения к бытописанию цветаевской семьи».
Через этот альбом происходит, если можно так выразиться, вочеловеченье поэта: закрываешь книгу с чувством, что ты – пусть совсем немного и недолго – тоже был знаком с Мариной Ивановной Цветаевой. И хочется взять с полки её томик, открыть и увидеть её стихи заново – обновлённым взглядом, через призму писем, трогательных надписей и заметок на полях. Собственно, в предисловии к «Библиофильскому венку» сказано и об этом тоже: «Мы постарались сосредоточиться лишь на том, что несёт эмоциональный энергетический заряд непосредственного соприкосновения с жизнью и творчеством поэта». Этот энергетический заряд, безусловно, ощутим.
Взгляд с пальмы
Взгляд с пальмы
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Баранов Юрий
Теги: Александр Гадоль , Режиссёр
Александр Гадоль. Режиссёр. Инструкция освобождения. М. Изд. «Э» 2017 288 с. (Современная проза русского зарубежья) 1000 экз.
Пальма в данном контексте – не тропическое дерево, а верхний, третий ярус тюремных нар (более известно среди тех, кого миновала чаша сия, название нижнего яруса – шконка). На пальме коротал дни и ночи лирический герой романа Александра Гадоля, за которым угадывается сам автор, отсидевший срок в современной украинской тюрьме. Но слово «Украина» он не употребляет, о ней ни разу не упоминается, все персонажи говорят только по-русски. Такое вот не просто ближнее, а близкородственное зарубежье, что бы там ни кричали порошенки и саакашвили.
Писатель говорил, что «Режиссёр» – это тюремный дневник. Он состоит как бы из двух перемежающихся тем. Важнейшая – собственно о самой тюремной жизни. Читатель получает массу информации – о тамошних порядках, правилах, обычаях, предрассудках. Почему, например, нельзя произносить слова «спросить», «просто» и «думать». Или, например, о том, как организуется скрытая от тюремной администрации переписка между зеками. Всё это очень интересно и хорошо написано. Стилистически изысканно и образно. Вторая тема, второй пласт текста – это «общие» рассуждения о самых разных вещах. Вроде бы общеизвестных, но ставших под взглядом автора вновь свежими, а порой и неожиданными. Например, о том, как власть меняет человека. Или – насколько трудно быть писателем...
Александр Гадоль не рассказывает читателю о двух, казалось бы, необходимых вещах – о том, кем был его лирический герой на свободе, и за что его посадили. Думается, это делается намеренно, ведь тюрьма – это то испытание, после которого человек уже никогда не будет прежним. И в данном контексте уже неважно, кем он был на свободе – учителем или аферистом.
А теперь о «сюрпризе от издательства». На обложке значится лишь роман «Режиссёр», но в книгу включена и краткая повесть «Живучий гад» – несомненная, на мой взгляд, удача писателя. Это рассказ о молодом человеке, который в двенадцать (!) лет стал успешным спекулянтом. Подробно описаны его первые шаги, напоминающие первые шаги знаменитого героя эпопеи Теодора Драйзера о Фрэнке Каупервуде. К окончанию школы герой повести Александра Гадоля пришёл уже изобретательным, удачливым бизнесменом. В этой повести, в отличие от романа, писатель чётко обозначает место и время действия. Время для начинающего бизнесмена было удачное – самое начало нашего перестроечного (криминального, дикого) капитализма.
А вот конец повести совсем не похож на финал у американского классика. Финал фантастический, чисто русский. Но не буду открывать секрета, чтобы читателям (надеюсь, их будет много) не потерять интереса.
Выбор или исполнение предназначения?
Выбор или исполнение предназначения?
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Теги: Татьяна Альбрехт , Избравший ад
Татьяна Альбрехт. Избравший ад. М. Интернациональный Союз писателей 2017 (Серия «Современники и классики»)
История раннего христианства оставила нам много канонических и апокрифических свидетельств прихода Спасителя в мир и рождения новой апостольской церкви.
О каждом из учеников Христа, его пути, деяниях известно многое. И только имя Иуды, ставшее олицетворением алчности и малодушия, вызывает у всего христианского мира горечь и презрение.
И всё же… Кем был тот, кто последовал за Христом, видел исцеления и чудеса, творимые Господом, слушал проповеди и внимал своему Учителю, а затем совершил самое страшное предательство в истории человечества? В своём романе «Избравший ад», основанном на евангельских событиях, Татьяна Альбрехт пытается разобраться в сложных переплетениях движений души и поворотов судьбы Иуды, сделавших его отступником.
Сложный сюжет, где творческий вымысел автора органично сочетается с реальными историческими событиями – интересен и непредсказуем. Образы главных героев – сильные и яркие, их искания, внутренние противоречия понятны и близки читателю, потому что и сегодня, спустя много веков, каждый из нас продолжает искать ответы на вопросы о причинах несправедливости потерь, суровости расплаты за ошибки на жизненном пути, цель которого – достичь царства света и добра.
Ольга Павленко
Когда сердца для правды живы
Когда сердца для правды живы
Поделиться книгой: