Помоги проекту - поделись книгой:
«Стра-на моя, Москва МОЯ… ТЫ са-мая лю-би-мая!»
Это был последний перед ВОЙНОЙ радостный и ласковый МАЙ.
Сталин ночевал в кремлевской новой квартире, еще пахнущей краской после ремонта. Спал, как всегда, плохо. Кремль — не место для житья. Весь он словно набит видениями, привидениями, былыми и тяжкими тенями, той, сказать современно, отрицательной аурой и кармой, что въелась, всосалась в тлеющие от времени кирпичи, коридоры, оконницы. Тяжкое место… И Сталин невзлюбил Кремль еще с тех уже удаленных пор, когда вместе с Лениным и его правительством переехал из Питера в полуразрушенный этот, отмеченный многовековой кровью «город в городе», тогда еще с двуглавыми бронзовыми орлами на шпилях башен, искрошенными, щербатыми от орудийных залпов стенами, кореженой брусчаткой и напрочь расшибленными воротами Спасской и Боровицкой.
Кремль долго приводили в надлежащий вид, ремонтировали площади и стены. С этой целью часто устраивались «субботники» и даже тот, знаменитый, вошедший в историю и в холуйскую живопись, где жирненький, лысый Ленин держится за бревно, «помогает тащить».
Сталин помнил тот день: занимался уборкой своего кабинета, и вместе с ним работала Надя, в красном платке — пролетарка — мыла пол, носила воду, а он складывал в угол исписанные бумаги, ненужные папки — не любил всякий мешающий хлам. Надя работала тогда у Фотиевой помощницей, а Фотиева была доверенной канцеляристкой Старика и доносчицей Сталина, постоянно навещавшей его высокий, темный, с узкими окнами и печным отоплением, неказистый кабинет. Сталин не любил и этот кабинет, всегда казавшийся ему мрачным и холодным, кабинет, где были только рабочий стол, стол для заседаний, полумягкое кресло да портрет-литография кудлатого Маркса, более похожего на преуспевающего купца, чем пролетарского вождя.
Куда было первому сталинскому кабинету до приемной и кабинета Ленина, напоминавших квартиру богатого юриста, а тем более до роскошных апартаментов Зиновьева, Каменева, не говоря уж о кабинетах Троцкого или Рыкова, и, пожалуй, даже Бухарина, склонного играть в
Все-все это знал Сталин, ведь был он не только генеральным секретарем, но по совместительству и руководителем РКИ — Рабоче-крестьянской инспекции, его первой личной «полуразведки», что доносила, какие деньги текут из России в золотых рублях и брильянтах, на чьи счета и с какой целью. Сталин наперечет знал всех «поставщиков двора» Троцкого и Зиновьева, всех этих Красиных, Сливкиных, Гуковских, Иоффе. Знал… И до поры ничем не выдавал своего
Сталин всегда прятал когти… И тем разительно отличался от крикунов, болтунов, фанфаронов из прямого окружения Старика, — чего стоил один только Троцкий! Стоил… Был… Все они теперь уже только
Сталин проснулся с больной головой. Льдисто ломило где-то в макушке. Было дурно. И, одеваясь, он клял себя за то, что не уехал ночевать в Кунцево, где не было этих тревожащих его всю ночь башенных часов. Их кашляющего словно стенания и этого довременного будто: бо-ом, бо- ом, бо-ом!.. Часов с боем Сталин не терпел, как не терпел вообще тикающих. и стучащих будильников, но зато никогда не расставался со своими наручными часами фирмы «Мозер», которые снимал лишь на ночь, и то когда спал с Валечкой… Так не хватало ее…
С тяжелой головой, с ощущением сухости в глазах, как всегда после дурно проведенной ночи, Сталин отмахнулся от завтрака и чая и, надев плащ, вышел из квартиры в коридор, а коридором прошел к выходу в спецподъезд. Каменной, обновленной лестницей он спустился к выходу на кремлевский двор. Двор, политый, вымытый ночным дождем, дохнул на него майской свежестью и несколько успокоил этим запахом. Хмурое, желтое лицо Сталина побелело, морщины у глаз разгладились. Двор был пуст, если не считать каменно застывших постовых, лишь голуби бегали, кивая головками, кучковались и крутились, озабоченные весной, да из кремлевского парка из- под холма слышалось воронье.
Вороны, как прочая нечисть, любили Кремль и жили тут, видно, сотнями поколений. Одно время он приказал их стрелять, но потом отмахнулся: не перебьешь. А выстрелы нервировали его… Напоминали о постоянной опасности. Почему-то вспомнилось лысое и лоснящееся лицо Бухарина, как-то встретившегося ему рано утром. Бухарин тогда, получив от Сталина его квартиру (брошенную после гибели Надежды — вот уж был, как сказали бы ныне, «без комплексов»), буквально резвился в парке, ловил птиц, летом — бабочек, держал лис, ходил вечером с ружьем смотреть уток на перелете с Москвы-реки на пруды, хотел было даже охотиться, но Сталин запретил стрельбу, и Бухарин был вынужден подчиниться.
Именно эта отягощенность Кремлем заставила приказать строить дачу в Кунцево, и архитектор, старик Мержанов, возвел это, сперва одноэтажное, длинное, не слишком красивое строение в самый короткий срок. Кунцево стало своего рода отдушиной — Кремль был особенно тяжек по ночам, когда словно оживали все его тайны и умертвия и вся Красная площадь, с ее глазчатой брусчаткой, кладбищенскими как бы стенами, башнями с отверстыми проходами и окнами-бойницами, соборами с умолкшими колоколами, которые словно навеки покинула святая сила и в которых воцарилась дьявольщина, дышала той же ужасной силой.
Сталин почти никогда не посещал, даже днем, древний «старый» Кремлевский дворец, с его узенькими ходами-переходами, низкими сводчатыми палатами, где продолжали будто жить привидения московских царей и убиенных бояр. Не любил он и новый, нижний, с анфиладами царских покоев, более поздней поры. Немыслимая показная роскошь паркетных полов, потолков, штучных ковров, расписных стен, мраморных каминов, спален, кабинетов нагоняла на него чувство, сходное с тоской незаконного владельца краденой роскоши. Все эти залы и вещи в них несли на себе печать убийства, сотворенного, однако, не им, а самим Антихристом, и Антихрист как раз довольно часто появлялся в царских покоях, гулял здесь, щупал вещи, и его картавое карканье слышалось тут, пока его не увезли в эти похоронные Горки.
Сталин совершенно потерял интерес к дворцам и только позднее в перестроенных залах, определенных под съезды, да в немыслимой роскоши Георгиевского, где проходили праздничные приемы, чувствовал себя более-менее сносно. Парка под холмом он избегал совсем. Вместо вырубленных в октябрьские дни лип и дубов там насадили новые, и парк постепенно оживал, приобретал характер ухоженного сквера, где летом гуляли кремлевские жены и резвились, играя в индейцев, элитарные дети, все под надзором строгих часовых во всех углах и молодых парней в штатском, расставленных в одному лишь коменданту ведомом порядке.
Кстати… Охрана, стоявшая теперь у всех подъездов, коридоров и вышедшая вслед за Сталиным, каменеющая при его приближении, была новая. Сталин, идя к выходу на Спасскую башню и не вглядываясь в лица красноармейцев, знал: все новые.
После раскрытия заговора Ягоды — Агранова — Ткалуна, хотевших еще в мае 36-го произвести переворот, «устранить» Сталина и вернуть к власти «ленинскую гвардию», Сталин сделался сверх осторожным. В охране были арестованы: Панов, Паукер, Гицель, Волович, Даген, Курский, Тихонов, Козлов, Голубев. Последние из перечисленных и должны были ликвидировать Сталина. Арестовать, лишить власти или попросту, как тогда говорили, шлепнуть. Но…
Но тогда никто даже в народе не сомневался в необходимости быть жестоким. Дьявольская революция родила и дьявольские методы, а расстрел, арест и ссылка без суда и следствия, без доказательств вины и невиновности были «узаконены» самим Антихристом, исполнялись его «большевистской» гвардией, ВЧК и ОГПУ были не сталинским изобретением. Он лишь развил здесь «идеи великого Ленина». Так говорит ИСТИНА.
Может быть, все это мелькало в сознании невысокого хмуроватого человека с подкрашенными усами, неторопливо шагавшего по брусчатке к месту, где был подъем на кремлевскую стену. Позади Сталина, отставая на пять-семь шагов, шла его личная охрана. Охрана над охраной. И часто Сталин, слушая шаги идущих за ним, думал, что, в сущности, его жизнь все время висит на волоске. Что стоило какому-нибудь мордастому парню застрелить его из револьвера, из винтовки? Сказать, что он
Кремль тяготил Сталина и другой памятью — видением торопливо передвигавшегося здесь Старика, он постоянно видел то его дергающуюся походку, беспрерывную жестикуляцию, без которой Ленин вообще будто слова молвить не мог, его то ли смеющиеся, то ли полыхающие фантастическим огоньком глаза, имевшие свойство внезапно каменеть и как бы втыкаться в кого угодно. Из памяти не уходили сходные во многом фанатичные лица Троцкого, Дзержинского, Свердлова, их обслуги и охраны. Все это были уже как бы тени и призраки, но тени и призраки, постоянно мешавшие, грозившиеся и словно вот так же шагающие за ним по пятам.
Часы на Спасской заставили Сталина очнуться от размышлений на ходу. Эти спасские, башенные, переделанные по приказу Старика и будто бы играющие начало «Интернационала», а наделе просто жутко стенавшие и бухающие, особенно в ночной бесовский час. Сталин, живя здесь, никак не мог привыкнуть к их кашельному бою, просыпался, матерился. Одно время приказал остановить их. Но потом плюнул, ибо стал уезжать ночью на дачи, а днем было как-то не до часов. Днем они даже словно
Не любя Кремль, Сталин, однако, был вынужден словно бы подчиниться этому месту. Оно уже слилось с его именем. Стало нарицательным для страны и мира. СТАЛИН и КРЕМЛЬ. КРЕМЛЬ и СТАЛИН. Воля КРЕМЛЯ. Кремлевский властитель. Кремль, размиллионенный в открытках, газетах, сросшийся с Мавзолеем, с площадью, овеществлял его, СТАЛИНА, СИЛУ, ВОЛЮ и ВЛАСТЬ. Тут уж ничего не поделаешь. Без Кремля не обойдешься, Кремль не бросишь. В нем приходится коль не жить, то работать, работать, работать. В этом Кремль помогал Сталину. Был как трон, как мономахова шапка, как скипетр и держава.
Другие же кремлевские вожди чувствовали себя здесь отлично: Бухарин, Орджоникидзе, Молотов, Ворошилов, Калинин…
В 1934 году, когда уже вовсю шло строительство метро, Сталин дал приказ подвести одну из его строящихся веток под Кремль (много лет спустя, уже после войны, была построена и ветка в направлении кунцевской дачи). И под Кремлем началось созидание подземного тайного города-бомбоубежища на случай войны и мало ли еще по какой экстренной надобности. Сталин, отдавая приказ строить подземный Кремль, был вовсе не провидцем. Такую мысль высказал еще Ленин, но цель его была другая: подземное убежище должно было помочь скрыться ему и его приспешникам от народного гнева и народной мести. Большевики-ленинцы, ближняя к Старику челядь, не раз и не два сидели на чемоданах, примеривали парики и грим, разглядывали фальшивые паспорта — на случай бегства им было не занимать опыта нырять в европейские кущи, в Швейцарию, Францию, Германию, Бельгию… Когда вскрыли долгое время опечатанный сейф Свердлова, таинственно погибшего «от воспаления легких», чего только не было там — от десятка паспортов до золота, долларов и брильянтов. Обо всем этом Сталин знал, когда вытрясал из «правых» и «левых», «троцкистов» и «зиновьевцев» денежки, переведенные за рубеж. Вытряс их даже из Агафьи Атамановой. Не знаете такую? Так это же Надежда Константиновна Крупская. Агафьей она назвалась бы на случай бегства.
После пуска первой линии метро, подведенной под гостиницу «Москва» (и под Кремль), Сталин лично контролировал гигантскую стройку. «Метрострой» стал, быть может, самой крупной строительной организацией столицы и с каждым годом все больше превращал ее в гигантское, неслыханно-невиданное подземное бомбоубежище, ибо Сталин воспретил строить надземные станции и дороги. Москва закапывалась под землю, а Лазарь Каганович только обиженно отдувался на выходе из кабинета вождя. Кстати, кабинет этот теперь был новый, по сталинскому вкусу отделанный дубовыми панелями, с комнатой отдыха, столовой, огромными комнатами секретаря и секретариата, комнатами охраны, экстренной связи, телефонной сетью прослушивания и мало ли еще какими хитроумными помещениями, неведомыми и сейчас. Здесь было ВСЕ. В перестроенный Кремль, каким он стал в 39—40-м году, Сталин ездил охотнее, работал тут до двух-трех часов ночи. Но, оставаясь, редко ночевал в квартире, предпочитая комнату рядом с кабинетом, куда настрого было запрещено входить даже членам Политбюро. Сталин оставался Сталиным во всем. Лишь строительство подземного Кремля запаздывало: затрудняли проходку скальные грунты. (К началу 42-го и подземный Кремль-бомбоубежище был готов.)
Не дойдя до входа в башню, где был подъем на стену, Сталин запрещающим жестом остановил идущих за ним и уже в одиночестве неторопливо стал подниматься по каменным ступеням, огражденным перилами. Поднимаясь, он морщился от боли в ступнях и коленях. Этот подлый ревматизм, полученный им в тюрьмах и северных ссылках, не оставлял его, несмотря ни на какие лечения, Мацесты, Цхалтубо, куда он ездил каждый год на ванны и грязи. Толку не было. Лечись не лечись — облегчение временное. Боль особо донимала на лестницах и сильнее всего — на подъеме. «Хоть лифт ставь!» — раздраженно подумал он, стараясь бережнее ставить ноги в мягких шевровых сапогах.
Кремлевская стена. Широкая, как проспект, хорошо заасфальтированная теперь и тоже вымытая ночным дождем. Когда-то по тебе бродили русские цари в мономаховых шапках и с посохами из «рыбьего зуба», витых бивней северного дельфина-нарвала, поднимались на тебя ветхие патриархи с изможденными ликами Святителей, ведомые под руки отроками-рындами; стоял на тебе, скрестив руки, маленький прямоносый Наполеон, холодным взглядом впиваясь в дымную Москву; гуляли по тебе просвещенные государи в белых лосинах и голубых лентах высочайших орденов и дамы в собольих мехах, окруженные рослыми гвардейцами-кавалергардами. Звучала надменная французская речь, и скороговоркой, жестикулируя, махал здесь руками плешивый человечек с огненно-безумными глазами — Антихрист. И все они были здесь, словно
И вот теперь на этой темно-серой полосе-дорожке стоял он, бывший ссыльный, гонимый и презираемый инородец, презираемый и теми, кто был изгнан, и теми, кто хотел стать хозяевами этого Кремля, стены, и этого города, лежащего на необозримом пространстве, и страны, непонятно великой, мечты всех захватчиков и поработителей. Дворянство и барство не исчезают от революций. Они лишь заменяются новой и лишь более подлой, изворотливо-жестокой ордой. Такова
Сталин любил прогуливаться по стене и часто делал это в канун праздников весной и осенью. Зачем? Здесь может быть верной только догадка. Может быть, стена давала ему ощущение своей силы и власти, столь необходимое всегда, а перед праздниками, демонстрациями и парадами — особенно. Может быть, это была не просто стена, но триумфальная дорога, подножие его власти, ибо в ней, в стене, там, хранился вмурованный прах многих из тех, кто хотел столкнуть ЕГО, чтобы
Стена. А может быть, им просто руководило чувство горца, привыкшего быть на высоте, ощущать себя подобным орлу или еще кем-то, подобным Государю? Гулял по стене Сталин всегда один.
Но Герасимов не был бы Герасимовым, если б отступился от темы. Картина была сварганена даже без этюдов (на стену не пускали) и — не удалась. Статичные образы вождей, идущих рядом в шинелях, а Ворошилов — еще и с орденами, казались одетыми манекенами (а так, в сущности, и было!). Но после некоторого раздумья она все-таки была нехотя одобрена, растиражирована в репродукциях как гениальное творение. Герасимов же, получив щедрое вознаграждение, запил со своими толстыми натурщицами (желающие увидеть их, смотрите альбом «Герасимов» — картина «Женская баня»).
Корифеев народной живописи, «допущенных» писать Сталина и других «вождей», в Кремле ценили, награждали дачами, машинами, гонорарами в валюте, поездками во Францию, Италию. Особо приближенные приглашались на приемы в Кремль. Впрочем, когда один из таких гениев живописи, напившись без меры, устроил в Кремле дебош, не хотел уходить домой (пришлось вынести), Сталин приказал художников на приемы не приглашать как наиболее пьющую часть творческой элиты.
На стену же Сталин поднимался еще с Кагановичем, когда шла реконструкция Москвы, планировалось метро, прокладывались гигантские лучевые проспекты, и Каганович, преданно глядя на вождя, стараясь предвосхитить его малейшее желание, то указывал на шпили и колокольни еще не снесенных церквей, то порочил архитекторов, отвергавших идею сноса всех «сорока сороков». Однако Сталин, хотя и согласился в свое время на взрыв храма Христа Спасителя (на чем особенно настаивали Каганович, Иофан, Кацман и другие, а Каганович предложил еще взорвать храм Василия Блаженного, как загораживающий Красную площадь), дальнейшее варварство и святотатство запретил:
— Постав… на мэсто… — сказал Сталин бойкому автору проекта и макета новой Красной площади, хотевшему снести и собор, и ГУМ (под трибуны), и Василия Блаженного. Храм этот Сталин особенно любил, как память царя Ивана IV Грозного. Грозным хотел быть сам и действительно БЫЛ.
В одиночестве бродя по стене над Красной площадью, Сталин, опустив голову, о чем-то сосредоточенно думал. Это была привычка невротика и заключенного, в ходьбе он успокаивался, в равномерном углубленном движении часто приходили те нужные ему решения, какие он не мог найти, сидя за столом. Сидеть и
Сталин думал на ходу… А еще он мог думать в машине, когда ехали в Кунцево или возвращались в Кремль. Здесь же, на стене, во время своих абсолютно одиноких прогулок Сталин принимал обычно самые важные свои решения — например, об отказе от строительства Дворца Советов.
После взрыва храма Христа Спасителя (а не случайно ли вскоре погибла жена Сталина?) группа Кагановича и архитекторов-«иофанистов», переделывавших Москву, насела с идеей возвести на месте храма чудовищно громадный дворец высотою едва ли не в полкилометра! Острошпильную эту громаду должна была венчать статуя Ленина в тридцать метров (иные предлагали и больше — сто!). Работы уже начались, а по Москве забродила легенда, что в статуе Ленина (в голове) будет размещаться кабинет товарища Сталина! Шизофренической идее, в которой тонула страна, ничто уже не казалось диким. Но слушающая разведка донесла легенду до Сталина, и Сталин сразу же поморщился: «Эще чего?»
Под фундамент дворца уже вырыли гигантский котлован, который исправно залили воды близкой Москвы-реки. Место для махины выше Эйфелевой башни, что должна была вознестись над Москвой и над Россией (а мыслилось: не над всем ли миром?), выбрано было явно неудачно. Но работы шли. Дворец всюду растиражировала послушная пропаганда. Захлебывались в казенных восторгах газеты. Были выпущены марки. Они были как бы лицом страны. Шли за рубеж. И Сталин, хотя и не был филателистом, просматривал и утверждал все выпуски. Но когда ему принесли проект марок с дворцом, Сталин долго раздумывал, хотя, совсем не раздумывая, подписал выпуски о перелетах через полюс, новых паровозах, павильонах Всесоюзной выставки.
Вызвав Поскребышева, Сталин сказал:
— Мнэ… надо всо, что эст об этом дворце…
И на следующий день на стол Сталина лег глянцевый толстый журнал «Архитектура», отпечатанный на какой-то невероятно клозетно пахучей бумаге.
— Чьто за… отраву ти мнэ принос? — раздраженно сказал вождь, щелкнув желтым прокуренным ногтем по фотографии макета Дворца. — Чьто за вон?
Поскребышев пожал плечами.
— Такая бумага.
— Нэ бумага это… а говно… — все еще недовольно принюхиваясь, изрек вождь. — А тэбэ нравытся… проект? Чэстно?
— Нет… Иосиф Виссарионович, — слуга понял сомнения Хозяина.
— Почэму?
— Не могу даже объяснить. Чересчур высоко что-то… Дорого обойдется…
— Дорого… Это нэ главноэ… Главноэ, — он ткнул чубуком трубки в фотографии… — Он будэт заслонят… подавлят… Кремл. Подавлят… Москву… Красную площад… Вот и мнэ… нэ нравытся… эта затэя… Забэры… этот ванучый жюрнал… Кстаты… Послат на правэрку, чэм это., чэм пропытан? Зачэм такая вон? А храм взорвалы… зря… Пуст бы стоял.
Выдумка Иофана и Кагановича все больше не нравилась ему. Ставить на вершину дворца гигантскую статую Старика — значит навек утвердить Старика НАД НИМ! А зачем это нужно? Старик, в конце концов, не сделал и сотой доли того, что уже воплотил он, Сталин… Да. Пока Старик еще нужен ему как знамя и опора. Но постепенно в сознании народа будет внедрено только ЕГО имя как знамя и символ. А Старик? Старику хватит пока и Мавзолея. И Сталин усмехнулся: может быть, придет время, и под каким-нибудь предлогом уберут с Красной площади и эту пирамиду-могилу. Столкнут в одну ночь. Перенесут куда- то… Это дело будущего. А пока… Дворец подождет. В стране и так не хватает денег на оборону, на всякие эксперименты. Деньги платят не Иофаны, а им, Иофанам…
И строительство дворца, к великому счастью, было тихо прекращено. Считалось, помешала война. Так считалось. И так было легче отвергнуть парадное чудище. Но отголоски его, и тоже чудовищные, «высотники», до сих пор торчат над Москвой, как дико примитивная идея скрестить американский небоскреб все с тем же Кремлем.
Стоя на стене в это майское утро, Сталин курил трубку и размышлял о том,
Лучшее доказательство добродетели — безграничная власть без злоупотребления ею.
Глава двенадцатая
ПАРАД
Коммунизм и фашизм — это ложные зори человечества.
И еще один парад, столь же пышный и подготовленный, шел 1 мая 41-го года, лишь двумя часами позже, в другой столице — Берлине. Германия праздновала День труда.
И другой вождь-«фюрер», в военной фуражке и тоже с поднятой рукой стоял на трибуне, приветствуя марширующие войска. В стальных шлемах солдаты казались механическими, нерассуждающими манекенами. Тогда еще не было у человечества слова «робот». Но механические ряды с механическим щелканьем кованых сапог шли и шли мимо трибуны, красных трудовых знамен, где лишь вместо серпа и молота красовалась крючковатая черная свастика, объявленная странным символом возрождения Германии. Великой Германии! Всемирной Германии! «Тысячелетнего райха!»
И, глядя на эти стальные ряды, восхищаясь ими, их безупречным строем и шагом, Гитлер думал: «Вся Европа, а со временем и вся Азия, кишащая недочеловеками, ляжет под сапоги этих солдат, под гусеницы этих танков! Сколько потеряла Германия в прошлой войне! Ее лишили всех колоний, Новой Гвинеи — целого неисследованного материка! Я верну Германии и земли Африки, и Новую Гвинею, и эту странную часть света — Австралию, остров в теплых океанах. Она сдастся сама, когда весь мир будет побежден, когда покорится Америка, когда гигантский флот из всех итальянских, японских, английских, российских линкоров и крейсеров под германским флагом будет господствовать в мировом океане. Придет черед разобраться и с этими «макаками» — японцами, жаждущими уже сейчас прихапать всю юго-восточную Азию. Пусть мечтают. И Азия, и Индия войдут в Мировой Германский райх!»
Гитлер не заметил, что его рука, вытянутая в нацистском приветствии, просто окаменела. Но он не спешил привести ее в чувство. Он умел отключать усталость гипнотическим усилием. И когда его однажды с удивлением спросили, как он может целые часы не опускать руку, он ответил просто:
— Усилием воли!
Парад вермахта и СС закончился, и мимо трибуны со свастиками и хищными плечистыми орлами уже несли красные знамена, и гремело нескончаемое «Хайль! Хайль! Хайль!», похожее на собачий лай.
Гитлер не предполагал, что это уже начало заката его власти. Подобие улыбки трогало сомкнутые губы фюрера, квадратные усы нервно вздрагивали, но голубые, ярко-светлые глаза из-под козырька фуражки блестели холодно и таинственно. Он думал, что до вершины его восхождения уже недалеко. Теперь осталось совсем немногое: три сокрушительных удара по России. Эта жуткая страна временами снилась ему, как оскаленная буро-красная медведица-громадина, готовая вцепиться в него (в Германию) мертвой хваткой. Да. Если бы не генералы с их вечным торможением, он начал бы войну уже в середине мая, ибо никогда еще Германия, райх, не была такой могучей, единой, победоносной и ликующей. Удар по России, по ее неготовым к такому натиску армиям, стремительное продвижение танковых клиньев вглубь, плен и массовое истребление небоеспособных перепуганных солдат.
О, это был его личный план войны. Недаром же в конце Первой мировой старший унтер-офицер Адольф Шикльгрубер, связной и уже дважды раненный, один захватил в плен и привел в часть пятнадцать французских солдат вместе с их офицером. За этот отчаянный подвиг он получил второй железный крест 1-й степени. Он, Гитлер, захватил французов врасплох, когда они отдыхали, составив оружие в козлы, и половина были пьяны. С пистолетом в одной руке и гранатой в другой он привел растерянных солдат в расположение своей части.
Не так ли вот и надо воевать? Май был бы удачнее для внезапного удара. Но эти дураки-генералы не могли подготовить ничего раньше, и пришлось переносить эту дату дважды, пока он не остановился на 22 июня. Самый долгий день. Самая короткая ночь. К тому же: 22 июня Наполеон перешел границу России. Ах, этот На-поле-он! Если бы Гитлер был философом, он хотя бы мог додуматься до простой истины: даты поражений — не лучшие даты для повторения, и он, возможно, нашел эту формулу, однако изменил ее по-своему: то, что не удалось Наполеону, будет удачей для него. Но все-таки тайное предчувствие, тот голос высшего разума, который все люди так часто не слушают, говорил, что майский удар по России был бы эффективнее.
Май цвел по всей Германии. Земля утопала в цвете яблонь, груш, сирени и черешен, в нежной и радостной майской зелени. В первых грозах, пролившихся на цветущие каштаны и буки, в первых густеющих зеленях над полями, где многозвенно и мирно пели и пели жаворонки. Май гулял по вроде бы отвоевавшейся Европе.
А на востоке через польские унылые равнины и еще лежащие в развалинах города и станции по ночам и днем катили эшелоны с угрюмыми, холодными танками. Близ границы с Россией эшелоны разгружались, и тоже ночью танки съезжали с платформ и тайно двигались в окрайные леса. По ночам летели самолеты. Их гул почти не прекращался: 3-й воздушный флот фельдмаршала Мильха перебазировался из Франции.
В Польше уже все пахло войной, горелый дымный и трупный запах заполнял города. Ее печальное население, как скот, гоняли с места на место. Еще пылали ее деревни. И гогочущая солдатня гонялась за девушками, курами, свиньями. Шла, группировалась веселая немецкая непобедимая армия. Вся уже пропитанная духом неминуемых побед, не знавшая поражений, уверенная и боеспособная. «С нами бог!» — на пряжках солдатских ремней. «С нами фюрер, непобедимый стратег!» Где фюрер, там победа! А фюрер, возможно, находится в войсках, как было на Западном фронте, где он фотографировался с солдатами в окопах, ел из солдатских котелков, вселял в них уверенность бывалого солдата, и все знали — он таким солдатом
Никто ничего не знал. Но многие, если не все, верили: это последняя война, а далее по домам, к женщинам, к девушкам, к их юбкам и прелестям, по которым так тоскует всегда настоящий солдат-мужчина.
Так думали и офицеры, и даже старшие, умудренные многими боевыми походами. Солдат — он и есть солдат. Его дело исполнять приказ. В Грецию так в Грецию, в Югославию так в Югославию. В Россию? Да вряд ли… С Россией договор о ненападении. Но… можно и в Россию… Чем она хуже этой начисто разоренной, постылой Польши? А настоящего солдата всегда тянет к подвигу, в бой.
И только в Генеральном штабе вермахта на Бедлерштрассе знали, куда стекаются танковые армии и пехотные корпуса.
В большой бильярдной по соседству с курительными комнатами и кабинетами разработчиков расхаживал с кием в руке и неторопливо, вдумчиво выбирал позицию для удара по шару генерал-полковник Франц Гальдер, новый и сравнительно недавний начальник Генерального штаба. Он говорил игравшему с ним партнеру фельдмаршалу фон Боку:
— Война эта вряд ли получится молниеносной, господин фельдмаршал. У меня есть предчувствие, что связываться с Россией… — он не договорил, ударив кием по шару, — связываться с Россией… Большевики не меньше нас помешаны на войнах и захватах… Их хитрый азиат спит и видит себя хозяином Европы, если не мира… Я рад, что фюрер разгадывает его замыслы… Ибо, увязни мы с Англией, мы получили бы нож в спину… Теперь большевикам это не удастся. Но… надо бы лучше и раньше готовиться к войне с такой сверхдержавой… Возьмите в пример даже эту паршивую овцу — Польшу… Ведь сопротивление она оказала нам, пусть баранье, но сопротивление. А Россия — не Польша…
Он приложился, ударил по шару и сделал подставку.
— Э-э, — с досадой пробормотал Гальдер и поставил кий, как винтовку, к столу.
— Вы боитесь… усов Буденного? — усмехнулся сухопарый, тонкогубый, с бесстрастным лицом язвенника, высокомерный фон Бок.
Его бледно-серые, какие-то птичьи, ничего не выражающие, кроме скрытого всезнания, глаза остановились на шаре, и он тотчас легким, изящным движением снял подставку и с видом равнодушного победителя окинул взглядом бильярдное поле, где осталось уже немного шаров. Было известно, что и фон Бок, третий по старшинству фельдмаршал в рейхсвере, не поддерживал идею нападения на Россию, но и не противился решению Гитлера, ибо Гитлер, во-первых, не признавал противостояния своей воле, а во-вторых, долг службы обязывал фон Бока выполнять приказ.
— Не усов я боюсь, господин фельдмаршал, — желчно сказал Гальдер, — а той азиатской орды. Буденный просто вахлак с маршальскими петлицами, и такой же пентюх их бывший нарком Форошилофф. Похоже, лучших генералов своих большевики перерезали, как цыплят, и продолжают резать. Я просто удивлен, как этот кровожадный их Чингиз не получил от своих военных пулю в свой низкий лоб. Разве можно было позволять ему устраивать такую бойню? Где их мужество? Где их честь? (Справедливости ради надо сказать, что Гальдер был позднее замешан в покушении на Гитлера, попал в Дахау и был освобожден американцами.) — Гальдер наконец сделал удачный удар, и два шара полетели в разные лузы.
Непроницаемый фон Бок даже не моргнул.
— Вы, возможно, правы, господин генерал, — сказал он бесстрастно. — Однако кто лезет в огонь, не должен бояться ожогов. Стратегически и тактически кампания рассчитана и отработана почти по минутам. Разведка дала нам исчерпывающие данные по противнику — ведь временно подарив большевикам польский восток, мы не забыли нашпиговать его шпионами. Канарис и Гелен знают свое дело… Теперь нам известны все номера противостоящих нам дивизий… их состояние… Ими командуют дилетанты и выскочки, а этот Павлофф, «испанец», вообще очень слабый стратег. По данным нашей разведки, у Сталина есть всего три-четыре толковых генерала, и прежде всего это Рокоссовский, за ним — Жукофф, за ним, может быть, маршал Тимошенко, но больше он известен своей ограниченностью и жестокостью. Я читал его приказы…
Фон Бок ловко ударил по шару — желтый юркнул в лузу. Постояв с картинно приподнятым кием, оглядывая поредевшее от шаров пространство, Бок журавлем зашагал к противоположному борту, чтобы нанести новый прицельный удар. Щелканье шаров не мешало ему делиться своими впечатлениями, раздумьями вслух:
— Наша внезапность и наша стремительность — единственное оружие победы в этой войне. Если мы не возьмем Москву в течение двух месяцев, мы обречены. Но я думаю: мы ее возьмем! Расчеты я выверял по хронометру.
Генерал-фельдмаршал Федор фон Бок был прав. В низовых подразделениях Генштаба офицеры-разработчики уже полгода усиленно трудились без выходных и праздников над планом «Барбаросса». На великолепных точнейших картах с немецкой аккуратностью были проставлены все даты, с тем педантизмом, какому учили в академии Генерального штаба, где в недавнее время учились и расстрелянный Тухачевский, и расстрелянный Якир, и нерасстрелянный и по сути все-таки наиболее дельный из советских маршалов Семен Тимошенко, только что назначенный наркомом взамен растерявшего свои немалые амбиции в позорной финской войне «первого маршала» Ворошилова.
Увеличительные стекла с удобными ручками перемещались по карте русской земли. На каждом десятке километров был нанесен штабной пункт дивизии, корпуса, армии, фронта. Стояли четкие даты. Отмечены были все линии примитивной проводной связи, все пункты выброски десантов, все точки бомбовых ударов для пикировщиков, все места и даты захвата бродов, мостов и переправ, все крупные огневые точки, все доты, что должны были стать руинами в первые дни войны.
Командующий группой армии «Центр» Федор фон Бок и две его танковые железные руки — Гот и Гудериан — были готовы к стремительному удару.
Увеличительное стекло лежало на картах русской земли. Через высокомерные монокли проглядывался каждый десяток километров, все было проверено, размерено, уточнено: что пересечь, взорвать, захватить десантно, взять в клещи, засыпать бомбами.
Если бы… точно так же готовилась великая и непобедимая Красная.
А в это самое время великая и беспечная пела грозные песни, славила вождя, ленивенько ходила в учебные походы, пила водку, там, где можно было и где сильно хотелось, бегала в самоволки к добродушным, мягким хохлушкам. Беспечная армия, гордая своей якобы несокрушимой силой, руководимая самоуверенными полковниками и генералами, стремительно произведенными в такие чины великим Сталиным из капитанов и майоров. Армия, четко готовящаяся к нападению, и армия, не имеющая такой задачи, всегда не равны по силам.
Может быть, кому-то приходилось в жизни видеть, как натренированный, злобный парень-боксер (а такие только туда идут, становятся чемпионами — генетические драчуны) лупит-бьет, сшибает с ног пентюха-верзилу, способного, казалось, снести кого угодно одной рукой? То же самое было уготовано Красной Армии и даже России в первые дни и месяцы войны.
Однако хватит примеров и сравнений — придется заглянуть в такие источники, на которые нет документов у дотошных историков и которые просто не могли быть документированы.
Никто не знал, куда исчез Гитлер из Берлина, а позднее из своей временной ставки под Варшавой с 10 по 21 июня 41-го года. Его канцелярия работала, машины с личными фюрера шоферами были на месте. В то время, как Гитлер, Гиммлер, Иодль, фон Бок и Гальдер, переодетые в незаметную полевую форму, без высоких знаков различий на плащах, на фронтовых бывалых машинах с двумя броневиками охраны выехали в подготовленные к бою части. Прихватывая только самых необходимых офицеров и генералов, Гитлер совершил «точечные» выезды на реках Десна и Сан в приграничной полосе.
Об этой поездке Гитлера нет никаких публикаций. Их не обнаружила даже вездесущая разведка Берии. Гитлер ездил на фронтовом «Опеле», сопровождающая охрана менялась, не зная, кого сопровождает.
Был июнь. Стояли светлые, тихие, погожие ночи. Еще пели по речным уремам соловьи, да изредка, напуганное ночным движением машин, полошилось воронье. Рассвет синил небо бледной зарей, она обращалась в светлеющую и радостную, и казалось: ничто не может нарушить эту спокойную и девичью как бы улыбку спящей природы. Не может нарушить, не станет будить…
В такую ночь Гитлер и несколько генералов стояли на бугре у неспешно текущей реки и в бинокли всматривались в противоположный недальний берег. В сильный цейсовский морской бинокль Гитлеру даже показалось, что он видит пограничника-часового, мирно спавшего, прислонясь к полосатому столбу. Конечно, показалось… На границах не стоят у столбов.
Зачем Гитлер выехал в эту, казалось бы, вздорную поездку? На вопрос трудно ответить однозначно. Однако Гитлер знал: поездка нужна, чтобы не отменить приказ, чтобы самому почувствовать, где и как ЭТО начнется. Одному из своих ближних Гитлер недавно сказал:
Поделиться книгой: