Помоги проекту - поделись книгой:
Особенно тяжело Сталину было после гибели Надежды. На этот случай все пишущие о Сталине смотрят как на пустяк. Творят неправый суд. Какой бы ни была жена, она оставалась ближайшим к Сталину человеком и, останься жива, несомненно, смягчила бы его жесткую, а лучше сказать,
Сталин выколотил трубку в окно. Еще поглядел на робкую, творящуюся над спящими равнинами зарю, опустил штору и, чувствуя, как клонит голову сон, медленно ушел в купе, кое-как разделся, сбросил сапоги, китель и ткнул голову в две подушки, заботливо взбитые Валечкой. Спала она в соседнем купе, а в вагоне, что впереди, Власик с охраной.
Утром Сталин был уже в Кунцево, к вечеру приехал в Кремль, принимал записанных, и первым был, естественно, Молотов. Впоследствии Молотову, уже старику, задавали вопрос о встрече Сталина с Гитлером, и он категорически все отрицал, впрочем, как отрицал и тайный договор о разделе Польши, где стоит его подпись.
Сдержал ли Сталин свое слово не сообщать французам, что весной 40-го грядет грозное, опрокидывающее наступление немцев, или правительство легкомысленного жуира Даладье надеялось отсидеться за «неприступной» линией Мажино, неизвестно до сих пор. Что же касается другой информации, то Гитлер явно и немедленно «продал» Сталина, сообщив о его намерении занять Финляндию Маннергейму. Армия финнов была немедленно поставлена под ружье, линия обороны еще более усилена, и здесь, по-видимому, корень всех неудач Красной Армии в позорной захватнической войне с «белофиннами», начавшейся в ноябре 39-го.
Закончить ее предполагалось молниеносной победой к шестидесятилетию Сталина. А результаты известны: понеся чудовищные потери убитыми, обмороженными, ранеными и даже пленными, армия, руководимая маршалом Ворошиловым и генералом Мерецковым, показала свою исключительно низкую боеспособность. Формально Финляндия выиграла эту затянувшуюся до марта 40-го войну. Сталин снял Ворошилова с поста наркома. Наркомом стал маршал Тимошенко. Генерал Мерецков не избежал репрессий.
Встреча Сталина с Гитлером не зафиксирована нигде.
Однако та «свинья», о которой сказал Сталин, приводя немецкую пословицу, оказалась в наличии, и эта неведомая «свинья» информировала госдепартамент и президента США.
Вот ее след:
«Помощнику Государственного секретаря г-ну Адольфу Берлу.
По данным из конфиденциального источника, после немецкого и русского вторжения в Польшу и ее раздела Гитлер и Сталин тайно встретились во Львове 17 октября 1939 года. На тайных переговорах, по-видимому, было заключено какое-то военное соглашение.
С совершенным почтением Эдгар Гувер».
Вряд ли руководитель внешней разведки США стал бы заниматься фальсификацией и домыслами.
Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.
Во всех учебниках истории написано: 1 сентября 1939 года с нападения Германии на Польшу началась Вторая мировая война. А 17 сентября Красная Армия перешла границу Польши, чтобы взять «под свою защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии».
Мне, автору этой книги, тогда было девять лет. Накануне, на воскресенье, мой отец Григорий Григорьевич уехал на охоту. И — не вернулся. Не приехал он к ночи. Перепуганная мать была в панике. Плакала бабушка. Плакал я… Мало ли что могло случиться! В лесу. На охоте. Отец уехал один. Но в восемь часов утра ворота растворились, и папа, почернелый, словно обугленный, с запавшими глазами и щеками, появился во дворе.
Он рассказал удивительную историю. На железнодорожной станции стояли все пассажирские поезда — и тот, «трудовой», как именовался тогда пригородный поезд, заменявший нынешние электрички. А мимо по «зеленой» шли и шли воинские эшелоны сплошным потоком. И отцу моему, человеку мужественному и решительному, исполнительному и ответственному сверх всякой меры, пришло в голову одно: идти домой пешком за семьдесят километров! И он шел всю ночь, где-то бежал и без опоздания, к девяти, отправился на работу. Работу мой отец всегда называл «службой», а зарплату — «жалованьем».
Отец мой был бухгалтером, человеком исключительно законопослушным. Постоянно его отзывали на какие-то военные сборы. И совсем не случайно мать не убирала далеко его военную фуражку и шинель с «кубиками». Уже вскоре все это понадобилось — началась странная, вызвавшая поначалу удивление и недоумение «финская» война, а там и Великая Отечественная…
Глава девятая
ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ
Насильственное подчинение колоний обычно обходится дороже, чем они того стоят.
Голосования на этом Политбюро, можно считать, не было.
— Эст ли кто протыв? — помедлив, бросил Сталин, чуть наклоняя голову и обводя всех внимательным взглядом. Почему-то даже казалось, что смотрел он не глазами, а —
— Я полагаю… Чьто в Прыбалтыкэ… нэ возныкнэт болших проблэм с восстановлэныем там Совэтской власты. Не ожидаэтся и проблэм с Бэссарабыей… Но болэе сложьной проблэмой, навэрноэ, будэт проблэма з Фынландыей… Ми обязаны вэрнуть Россыи эту огромную, богатую лэсом страну з виходами в Атлантыку и з контролэм над Балтыйским морэм… Фынны — самый упрамый народ из прыбалтов. Оны и слущят нэ хотят о мырном воссоедынэнии.
Сталин помолчал. Про себя он думал: какой же был дурак этот Старик, подписавший, явно сгоряча, декрет о независимости Финляндии! Как он помог вообще развалу России, как много натворил неразумного, непродуманного, подчиненного лишь его вздорной, не принимающей возражений воле. Развалить Россию! И вот теперь какие надо приложить силы, чтобы восстановить то, что Ленин рассыпал одним росчерком своего вздорного пера. И с благословения своих послушных прихвостней: Рыкова, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Радека. Отдать власть националистам, отдать землю куда как легко! Как взять их, власть и землю, обратно?
— Фынляндыя… может уступыть толко военной сыле. Ми пришли к выводу, что надо предъявит эй такие условыя… чтоб она отдала нам вэсь Карэлский пэрэшеек з их ваэнными укрэплэныями, угрожающими Лэнинграду. Ми можем прэдложить им взамэн вдвое болшюю площад… на сэвэрэ… Фынны на это нэ пойдут… И вот тогда… Я увэрэн… ми будэм способны… рэщит эту задачу сыламы флота… и армыи. Я думаю… достаточно будэт войск одного Лэнинградского округа. А командующим будэт… товарыщ Мэрэцков… Фынландыю нужьно поставыт на колэны чэрэз двэ, максымум тры… нэдэлы.
Он опять задымил трубкой с самым озабоченным видом.
— Рэщив эты задачы, мы создадым пят новых совэтских рэспублик. А далще, может быт… и эще одну… там, гдэ была Полша. Война же… с Гэрманыей прэдставляэтся нам нэизбэжьной… однако нужьно сдэлат всо, чтобы она нэ развэрнулась ны в слэдующем, ны в сорок пэрвом. Пуст нэмцы… воюют… Пуст нападают на кого хотят… Пуст как можьно болще увязнут в этой войнэ… Это игра на нашю мэлницу… Я хотел сказат — вода… А когда фашистская Германыя увязнэт в этых войнах… тогда… ми посмотрым… чьто нам дэлат… Главная задача сэйчас — строгый нэйтралытэт… Я надэюс… чьто ви мэня понялы… и особо хочу прэдупрэдыт об абсолютном соблюдэныи тайны… Протыв… нэт… Тогда останутся: Ворошилов, Жюков, Тымошенко, Мэхлис, Кулик, Шяпошныков и… Мэрэцков… Остальные свободны, — заключил он первую часть своей «вечери», посвященной нападению на Финляндию.
Молотов уходил с заседания с каменным лицом, и не понять было: рад он решению вождя или предвидит новые дипломатические трудности. Да, дипломатия неплохо давалась этому жесткому человеку с обличием потомственного интеллигента: как-никак он — племянник великого композитора Скрябина, а фамилия его для незнающих и была — Скрябин. Он, правда, не блистал высшим образованием, плохо знал языки (знал, учил чуть ли не ежедневно английский, но с французским — языком дипломатии — был полный провал, немецкий знал кое-как, в обиходных фразах).
Но Молотов, однако, был донельзя упорен, усидчив, отсюда и его прозвище Каменная жопа, но именно этой «жопой» Молотов и добивался того, чего не достигнул бы острым умом. Усидчивости, работоспособности, твердости характера, жестокости Молотову было не занимать. Во всем названном он мало в чем уступал Сталину и меньше всех в Политбюро лебезил перед ним. Иногда он даже кипятился, надувался филином, отстаивая какой-нибудь вопрос, и тогда принимался мучительно заикаться. За что — смешно! — Сталин его любил и даже прощал без всяких помех. Это был ручной филин.
— Опят из сэбя выщел? — говорил Сталин, махая трубкой на расходившегося подчиненного. — Уймыс… Уймыс… Всо… Уступаю…
Я уже сказал, что Молотов уходил в большой задумчивости и главным образом потому, что размышлял, как «не сказать» своей лезущей во все его дела жене Полине Семеновне, Перл-Жемчужиной, как она сама перевела свои имя и фамилию, о решении этого закрытого Политбюро. То, что она полезет с допросом, не подлежало сомнению.
Каганович уезжал озабоченно. Ему надо было не домой — на работу. Готовить эшелоны под грядущую войну. К тому же в 39—40-х годах менялась и паровозная тяга, на многих линиях пошли электровозы «ВЛ», и Каганович буквально разрывался меж любимым детищем — паровозами и требованием времени — электрификацией дорог. Сказать по чести, более работоспособного фанатика, чем Лазарь Моисеевич, Сталин вряд ли нашел бы. Если Сталин был «Ленин сегодня», то Каганович был «Сталин на транспорте». Жесткий, жестокий, грубый до отвращения, крывший матом своих подчиненных, безжалостный в репрессиях, только что курировавший Москву, а теперь нарком железнодорожного транспорта, он курировал и строительство метро и, пожалуй, единственный работал без сталинских нахлобучек. Пламенный большевик, он пожертвовал двумя братьями, когда пришло время репрессий. Это был тоже железный, «стальной» солдат. Революция, бесчеловечная по всей своей сути, и родила таких солдат и эти названия: железный, стальной, каменный, бронзовый… Какие еще? Может, чугунный? Были и чугунные, и бронзовые, высились по городам и весям на площадях и пьедесталах — все с протянутой рукой, указующей перстом, куда идти, что делать, кого казнить, как думать… Когда-нибудь, в новом тысячелетии, все эти каменные, чугунные, бронзовые, стальные, железные будут переплавлены или рядами построены в музеях в назидание другим поколениям. И поколения будут вглядываться в лики этих бронзовых, чугунных, каменных и стальных, как мы ныне вглядываемся в лики Цезарей и Троянов, Неронов и Тибериев, пытаясь понять, зачем они жили и что творили. Но тогда, в 39-м, все эти не успевшие встать на пьедесталы жили, решали, творили, двигали страну в то непонятное светлое будущее, в которое, похоже, даже верили сами.
Маленков, этот стремительно поднявшийся из почти небытия, толстый, щекастый и грозный инженер, — недаром Сталин обратил на него внимание, — был образцом исполнительности и энергии во всем. Полнота не мешала его работоспособности, и Сталин очень скоро убедился: поручив любое дело Маленкову, можно было спать спокойно. Георгий Максимилианович выполнит все на 120 процентов, отчитается, ничего не забудет, напомнит даже САМОМУ. Его «напоминания» Сталин терпел, потому что щекастый толстяк как-то так умел их подать, что получалось, будто он
После «вечери» Андрей Александрович прямиком мчался на Ленинградский вокзал и был озадачен свыше меры. Вот-вот на его участке должна была вспыхнуть молниеносная победная война, а он видел себя курирующим не только славный город Питер, столь опасный и стоивший головы уже трем вождям: Урицкому, Зиновьему и Кирову. Жданову предстояло за какой-то месяц объездить всю границу с Финляндией, лично убедиться в ее охраняемой зоне, подобрать себе помощников для предстоящего «дела». А «дело» было нелегкое: представить, что эта маленькая «бело-финляндия», как Моська на Слона, напала на Союз, обстреляла, нарушила границы… И хотя в целом Жданов был непоколебимо уверен, что Финляндия будет захвачена без больших хлопот войсками всего одного Ленинградского военного округа под командованием Мерецкова, он знал, что войска округа не имеют и того минимального боевого опыта, какой имели войска, занявшие Польшу, а тем более — сражавшиеся на Дальнем Востоке и в Монголии.
Жданов опаздывал, но из-за него по приказу Кагановича на час была задержана «Красная стрела», лучший поезд Октябрьской железной дороги — и даже с «обтекаемым» удивительным локомотивом «ИС».
Берия, ехавший в свой особняк на Садовом, был спокойнее всех. Его ведомство, претерпевшее уже три чистки и усмиренно-послушное его воле, не было слишком озабочено предстоящей войной, но Берия уже знал, что финны готовятся к отчаянному сопротивлению. Где-где, а в Финляндии было полно шпионов НКВД, именно оттуда они расползались в Швецию, Данию, Норвегию и далее, в США…
Из всех «стальных» только старичок Калинин — опереточный глава, «всесоюзный староста» и, не судите по внешнему виду, человек очень бессердечный и жестокий — жил прямо в Кремле и был безучастен ко всему. Не столь давно Сталин вызвал его к себе и сказал, что «органы» арестуют его жену, которая «слишком распустила свой язык». Слабое оправдание старичка Сталин выслушал внимательно и пообещал отсидку в лагерях заменить ссылкой на Алтай. На чем и порешили.
Из всех членов Политбюро Калинин был самой нужной и самой безобидной (для Сталина) фигурой. Он ставил свои подписи под указами ВЦИК, написанными Сталиным, и ни разу не воспротивился даже в мелочи. Его подписи стоят под расстрельными указами, под отказами в помиловании, под драконовскими постановлениями о расстреле подростков, о запрещении увольняться, о «запрете колхозникам иметь паспорта». Этот «стальной» любил только улыбчиво и отечески, тряся бородой, вручать ордена, поздравлять с наградами да еще выступать с длинными речами перед казарменно послушными школьниками и красноармейцами. Речи же ему писали бойкие, насмешливые референты. О предстоящей войне с Финляндией он думал только радужно — возьмут Хельсинки, добавится еще одна Советская республика, и послушный, уже готовый к правлению финн Куусинен станет его формальным, по Конституции, заместителем.
Так заканчивалась эта «вечеря», начало которой было положено на сталинской встрече с фюрером. А конец… Потеряв едва не полмиллиона убитыми, ранеными и пленными, «победоносная» Красная Армия все-таки одолела линию Маннергейма — война вместо двух недель длилась четыре месяца, и Сталин был вынужден подписать перемирие. Воевать дальше было и невыгодно, и стыдно, и опасно.
Глава десятая
«РАССТРЕЛЯННЫЙ 4 ФЕВРАЛЯ 1940 г.»
Возлюби Господа Твоего…
Бог есть!
— Ти прасыл… сохраныт тэбэ жизн? Так? — Сталин, сидя за своим столом, раздумчиво и как бы почесывая где-то меж ухом и затылком правой рукой, смотрел на стоявшего у двери маленького человека в серой арестантской одежде и с руками за спиной. На руках, похоже, были американские наручники — новинка, только что поступившая в инвентарь НКВД из Германии. Мало кто знает, сколько секретов содержания арестованных, как и секретов дознания, получили по «взаимообмену» перед войной НКВД и гестапо.
Черноволосый маленький человек с густо поседевшими висками (он не был обрит) умоляюще и непонимающе посмотрел на него странными, ближе к собачьим, и как бы светящимися глазами, потом опустил голову. У него был вид избитого, затравленного и потерявшегося подростка, каких еще немало таскалось по дорогам и городам, кочевало на товарняках и спало по станциям, вылавливалось, отпускалось и снова бродило по осчастливленной Лениным, Дзержинским и Ягодой империи. Их называли беспризорниками. Сталин перестал скрести у затылка, подпер щеку и смотрел на опущенную голову этого паренька.
— Чьто же ти… малчищь? — спросил Сталин.
Подросток поднял голову, его измученное лицо со впалыми щеками можно было бы даже назвать красивым, но красивым той красотой, какая бывает у генетических воров, кочевого жулья и вообще тех, кто с рождения словно был обречен на свою будущую «профессию». А еще оно напоминало уроженца Украины, той ее стороны, что подвергалась татарским набегам.
— Товарищ Сталин… Иосиф Виссарионович… Я буду… Я виноват… Но я… Не понял… Я вам служил… Я… Вы… — речь его явно путалась, но теперь стало видно, что это взрослый человек, лишь предельно маленького роста.
— Садь! — резко сказал Сталин, указывая «подростку» место на стуле у стены.
«Подросток» стоял. Он опять опустил голову.
Сталин вышел из-за стола и, глядя на эту склоненную голову, слегка усмехнулся в тронутые редкой сединой усы. Сталину уже исполнилось шестьдесят, но он не казался шестидесятилетним.
— Раз нэ садышься… Дэло твое…
— Я… Я… Не могу… Болит… Все… — пробормотал «подросток» и снова поднял голову, глаза его были в слезах, но скованными за спиной руками он не мог их вытереть… И слезы стекали вдоль носа по смугловатому скуластому лицу.
«Подросток» был еще год назад, еще совсем недавно, грозный секретарь ЦК ВКП(б), нарком внутренних дел, человек, от одного имени которого бледнели и трепетали большие и малые «вожди» — Николай Иванович Ежов. Это его «ежовые рукавицы» были на плакатах. Их несли на демонстрациях. Ими словно гордились в то странное время.
— Ти можешь нэ оправдыватса, — помолчав, изрек Сталин. — Потому чьто… тэбя уже нэт… Да… По документам… Ти расстрэлян… Но ми… Ми рэшили… падарит тэбэ жизн… Да. Ми так решили… Сейчас… прямо отсуда… Ти уйдешь… капытаном Бондарэнко… Запомныл? Ти… украинец. Хохол. И только я знаю это… И еще два-три человека… Сейчас тэбя освободят… Дадут форму… Всэ докумэнты. Справки, чьто ты лэчился… В Москве… А ти… ведь, правда, лэчился? И прямо отсюда… Ти поедэшь на вокзал… Тэбя проводят. Дадут деньги… Былет… Ти поэдэшь к новому мэсту службы. Начальником рэжима… На Магадан…
Ежов открыв рот, не веря ушам, вытаращив глаза, смотрел на Сталина.
— Да… На Магадан… На дэсят лет… — продолжал Сталин, — ти будешь исправно служит. И… через дэсят лэт сможешь выйти на выслугу и… поэдэшь в любой город, но нэ блыже Урала ат Москвы… А как устроишься, капытан Бондарэнко… Это уже… будет твое… дело… Ти будэшь получать положенные повишэния… можэт… вийдэшь… и полковныком… Эсли будэшь хорошо служит и нэ начнощь снова пыть… как пыл… Всо… Как выдыщь… Я выполнит… твою просбу… Сохраныл тэбэ… жизн…
Ежов вдруг бухнулся на колени и так, в позе молящегося грешника, стоял, не зная, что сказать.
— Встан! — резко приказал Сталин. — Всо… Можэтэ идты. Но… знайтэ… эсли вы
Ежов с трудом поднялся с колен. И хотел, видимо, что-то сказать, поблагодарить, но Сталин махнул рукой, и бывший нарком повернулся к двери.
— Да… Эще… — остановил его Сталин. — Нам известно… что ви… сожитэлствовалы с многымы женщинамы… И… эще… коэ с кэм… — Сталин фыркнул. — Ващя нэдавняя связ, чьто работает в гастрономэ на Тверьской (Сталин по-прежнему называл так улицу Горького), не должна знат нычего… Со второй вашей женой Фринберг-Гладун разбыраются, а первая ваша жена… Антонина Тытова… Навэрное, тоже… исчэзнэт… ви… встрэтитэс с ней… в Магадане…
Ежов снова открыл рот, чтобы благодарить, но Сталин жестом указал на дверь.
— Мнэ нэ нужны ващи… благодарносты… Надэюсь, ви понялы, как собырат досье… на товарыща Сталина. Всо… Идыте… Всо!
Когда дверь за Ежовым, видимо, все еще не верящим в то, что он жив и даже условно свободен, медленно закрылась, Сталин подошел к окну и, подняв складчатую портьеру, стал смотреть в мрачно-пасмурное ночное небо. За окном шел снег, а по мглисто-темным облакам светилось розово-фиолетовое отражение огней гигантского, еще не спящего, утомленного прошедшим днем города. Слышно было, как под окнами дворники метут и сгребают снег. Снег Сталин любил. Со снегом приходило тепло, а вот морозные дни едва переносил. В морозы он чувствовал неврозный страх и раздражение, и это отражалось на всем — от обращения с обслугой до резолюций и решений. Проследив датировку документов, подписанных: «И.Сталин» или просто «СТ», можно заметить: самые жестокие его «указы» падали на зимние месяцы: ноябрь, декабрь, январь… Январь особенно. Конца января, как все невротики, Сталин ждал, считал дни.
В Кремле висел большой старинный барометр в медной оправе. И в секретариате у Поскребышева замечали: едва прибор этот показывает «к осадкам» или зимой «к теплу», Сталин становился добрее, разговорчивее, бывало, даже шутил. Возможно, и эта мысль — отпустить Ежова — пришла Сталину в связи с наступившей широкой предвешней оттепелью.
А в Политбюро знали: Сталин, дождавшись первой капели, бывало, почти всегда устраивал на даче в Кунцево, а реже в Семеновском обильные попойки, приглашая актрис, писателей, сам пел песни дуэтом с кем-нибудь. Танцевали под патефон… А Валечке начинало доставаться обилие тех ласк, какими темпераментный мужчина-кавказец одаривает свою любовницу.
Сталин думал, что вот так, как он поступил с Ежовым, можно вроде бы поступить и с любым из расстрелянных в 37—39-м «соратников». О таком вот именно «освобождении» и молил его в письмах арестованный, сидевший под следствием Бухарин:
«Иногда во мне мелькает мечта: а почему меня не могут поселить где-нибудь под Москвой, в избушке, дать другой паспорт, дать
Письма этого «перевертыша» — так презрительно именовал его Сталин — всплывали в памяти, их было много, и они вопили, молили о спасении. Никто из обреченных: ни Зиновьев, ни Каменев, ни Рыков — не старались так. Бухарин же все мыслимые силы своего изворотливого ума, все возможности воздействия словом, «образом» употребил на то, чтобы разжалобить вождя, спастись
Почему же Сталин остался непреклонным? Он думал, что, отпусти он Бухарина, отпусти Зиновьева, Рыкова, Пятакова, Радека, о них непременно узнала бы партия Троцкого, их подняли бы на щит, и скрывать их, не расстреляв, было бы абсолютно невозможно, не то что этого жалкого дурака Ежова. К тому же Сталин знал: Ежов просто глупец, исполнитель его воли, старавшийся превзойти начальника и натворивший по этой глупости немало дури.
Весь тридцать девятый, сороковой и даже сорок первый годы приходилось «дурь» расхлебывать, разбираться, освобождать воистину невинных — из лагерей за эти годы было освобождено около 400 000 заключенных, из них — 12 461 несправедливо уволенных из армии или арестованных на службе. И все-таки Ежов, как передавала сталинская разведка, и за глаза не оскорблял Сталина. А вот как крыл его Бухарин, когда был в славе и силе, Сталин всегда и точно помнил и потому не верил ни одному его слову.
Хмурясь, Сталин думал: а как поступили бы Троцкий, Зиновьев, Каменев и Бухарин, будь они у власти, а он… на их месте? Разве они пощадили бы его? «В конце концов, — думал Сталин, — я же дал Бухарчику возможность бежать, дал ему поездку в Париж
В просьбе о помиловании Бухарин прямо молил: «Сделайте меня неким Петровым, а Бухарина — расстреляйте. Я на коленях стою перед партией». И точно так же просил Ягода…
Но Сталин не сделал этого. «Примирившийся враг — враг вдвойне». Легче, переступив через себя, подписать приговор. А Сталину и не надо было «переступать»: на то есть суд, на то есть право на помилование через ВЦИК, есть председатель этого ВЦИКа — Михаил Иванович Калинин. И
Сталин плюнул в корзинку для бумаг, отошел от окна, опустил штору. Может быть, эти расстрелянные в 38-м повлияли на судьбу Ежова? Нет. Пусть его… Пускай живет. И даже встретится со своей первой женой. Она такая идейная — до дурости… Ежов был просто его ретивый исполнитель. Пьяница… Бабник… Палач… И ничего больше. А вот Ягоду, его предшественника, он, Сталин, не выпустил бы из когтей никогда. Слишком много знал этот «фармацевт», слишком далеко за рубежи тянулись его информативные паутины, и это закон:
Да вот они — по порядку: Урицкий, Свердлов, Дзержинский, Менжинский, Куйбышев, Фрунзе, Зиновьев, Рыков, Каменев, Бухарин, Якир, Реденс, Енукидзе, Орджоникидзе, Склянский, Фриновский, Троцкий — и надо ли продолжать? Дальше пойдут тоже много знавшие, но знавшие все-таки поменьше, военные и из НКВД: Блюхеры, Егоровы, Тухачевские, Берзины, Плинеры, Молчановы, Белобородовы, Дыбенки-Крыленки. Много… Очень много. Они тоже очень много знали и очень много сотворили в этой
«Бог есть! — кричал в исступлении арестованный Ягода, бросаясь на стены камеры. — Бог есть! Е-е-сть!»
Окровавленного, с разбитым носом, Ягоду приводили в чувство, а он орал и вырывался, падал на колени. И, может быть,
«Помни Судъ, чаи ответа и воздаяния поделом», — сказано в Великой книге.
И лучше не проверяйте этого, господа…
Когда гнев охватывал Сталина, он становился таким же безумным, как Старик, и готов был крушить все на своем пути. Но так было лишь в периоды его начальной борьбы за власть — на пути арестов, допросов, ссылок, побегов, тюрем. С «блатными» он быстро сходился, хотя поначалу его и били, и унижали: «грузишка», «надо». Но тогдашний Джугашвили смело лез в драки, отмахивался, как мог, был отчаян, но ладил с вожаками, становился «своим». И постепенно учился держать себя в руках, таить гнев, расплачиваться с обидчиками, когда те уже не ждали удара. «Обидевший — забывает, обиженный — помнит». Как трудно давалось это — гасить явный гнев («гнев — убыток»), загонять внутрь рвущуюся ярость, казаться добрым, спокойным, рассудительно-мягким и даже любезным. С врагом…
Может быть, выдавали только глаза. Тушить гнев в глазах — самое трудное. Это можно только улыбкой, пусть даже хищной, тигриной. Эту его ужасную улыбку помнили все приближенные, тряслись от нее, и Сталин старался ею уже не «пользоваться». В тетрадях, которые вел он в 20-е годы, есть записи: «Гнев не дает победы», «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав», «Гнев — это истерика слабого», «Или всего только торжество
Победы достигает чаще всего тот, кто прячет свой гнев, кто может вовремя прикинуться простаком, временно уступить («Уступив — выиграешь») и кто может стерпеть
Как часто он был-бывал униженным? Не стоит вспоминать? В книге — стоит. Ибо здесь объяснение многим поступкам Сталина, в том числе и как будто необъяснимо жестоким. Унижали полицейские, следователи, жандармы, тюремщики, конвоиры, прокуроры, судьи, товарищи по ссылке и партии. Унижал Старик. «Варваром», «дьяволом», «мелким злобным человечишкой», «Чингисханом» — упомянутый выше Бухарин, «неотесанным кавказцем» — Зиновьев, «болваном-осетином» — Каменев, «горе-вождем» — Радек. «Сталин! Прекратите вы наконец нумеровать вашу глупость!» — сказал он, Радек. И уж вовсе нет сил вспоминать все, что изволил пришить ему Троцкий: «Сталин — это гениальная посредственность».
Что же касается Тухачевского, высокомерного барина с холодным лицом диктатора, то он только-только не позволял себе демонстрировать откровенное презрение к этому «попу», как меж собой именовали Сталина высшие командиры Красной Армии —
В «Доме на набережной», как уже было сказано, прослушивалось все — до спален, кухонь и лестничных клеток. В «Доме на набережной» как раз и жили и Тухачевский, и Егоров, и разного рода наркомы, и высшие разведчики, и великие инквизиторы-«чекисты». Жили члены и первой, и второй семьи Сталина — Сванидзе и Аллилуевы. И болтали, болтали, болтали. А Сталин все знал. Слышал и до поры молчал.
«Смирно сиди на пороге своей сакли, и мимо пронесут труп твоего врага». Кавказская пословица, и ее он знал. «Смирно сиди… Но поглядывай, послушивай. До поры…»
«Дом на набережной» пережил множество сменявшихся владельцев. Его прекрасные квартиры, с высокими дверями, запасными входами и выходами на лестницы, его особые охраняемые подъезды для «самых высших», кинотеатр, универмаг — все и сейчас дышит историей. Страшной историей. И, проезжая мимо этого дома, глядя на его крестообразные рамы, видишь подчас гигантское кладбище, ряды и ряды крестов. И почти такая же судьба была у других подобных домов и городков, построенных в тридцатые годы, когда Сталин шел к власти. А его пытались не пустить. До обретения власти Сталин привык часто рисковать жизнью. Но, придя к ней, прочно став у руля, он и заботился о сохранении поста так, как не заботился до него никто и никогда. Втайне, оправдывая себя, он полагал, что его жизнь теперь принадлежала не только ему. Ибо, считал он, стала
Человек всегда бывает добычей исповедуемых им истин.
Страшное заблуждение думать, что люди, облеченные верховной властью, принимая новые добровольные услуги, в состоянии забыть старые счеты.
Глава одиннадцатая
КРЕМЛЕВСКИЙ ПЛЕННИК
Правители должны не обвинять людей в отсутствии патриотизма, а сделать все от себя зависящее, чтобы они стали патриотами.
И припев:
В самом деле, это была замечательная песня-марш! С ней просыпалась страна. Ей с улыбкой вторили, слушая голос радио. С ней улыбчиво-радостно наряжались, натягивая лучшие чулки, подстегивали, оправляли подвязки, с наслаждением опускали новое шумящее шелковое платье, сияли счастливыми глазами. Что может быть лучше?! Москва… Утро… Май… Тепло… Весна… Праздник… Молодость… Ощущение собственной красоты, прелести, жмущего томления в грудках и под животиком… О моя Москва! Моя страна! Мое будущее, светлое счастье! Может быть, счастье и есть только БУДУЩЕЕ? Задумайтесь… Задумайтесь… Вообразите!
Поделиться книгой: