Помоги проекту - поделись книгой:
Для высших Сталин формально соблюдал партийную демократию, их расстреливали или судили только после списочного голосования на Политбюро, и подпись Сталина почти никогда не стояла первой. Иногда ее там вообще не было. Волю «вождя» угадывало большинство.
Вот передо мной фотография: Сталин со своими приверженцами в 1936 году. В первом ряду слева явно хитрый белобрысый «паренек из деревни», этакий сельский комсомолец, — Никита Хрущев, дальше — «себе на уме», погруженный в свои недомогания Андрей Жданов, заместивший в Ленинграде убитого Кирова, вот весь, словно нацеленный на крик «Ату!», свирепый, как волкодав, Каганович, вот маленький самоуверенный и грозный Ворошилов — правая рука вождя и сидит он от него
Сталин в компании этой, сидящий как-то неловко и принужденно, незаметнее всех, меж Молотовым и Ворошиловым (куда денешься — иерархия), запоминается только одним для наблюдательного глаза: он куда умнее и глубже всех спрятал свою сущность — обыкновенный, простой, скромный, обходительный человек, ничем не выделяющийся — на поверхности ровно ничего, кроме доброты, снисходительности и терпения. Добавлю: Сталин очень не любил фотографироваться, за исключением парадных фотографий, над которыми трудился целый штат фотографов, художников и ретушеров, но те фотографии — дело особое, как и редкие его позирования живописцам. Чаще же и живописцам придворным он не позировал. Таков он был для тех, кто видал его на съездах и конференциях, — «простой, как правда».
На фото он не похож и на типичного грузина. И напрашивается вопрос: был ли Сталин семитом или антисемитом? А вывод получается странный: ни семитом, ни антисемитом Сталин в сущности не был. Семитом не был, потому что к концу жизни настолько обрусел, что стал забывать грузинский и называл себя русским грузином, да и грузином ли он был? Мать абсолютно походила на русскую старуху, а отец… До сих пор не выяснено: грузин, осетин?
Преследовал ли Сталин в 30-е годы какую-то одну национальность? Преследовал «врагов» и оппозицию. Независимо от того, кто был кто. А больше всего в годы «ленинщины-сталинщины» поплатились русские и вообще россияне, имевшие несчастье родиться или быть дворянами, священниками, купцами, чиновниками и представителями тех исконных, сермяжных крестьян, что на картине Серова и до сих пор пытаются объяснить непахавшему, несеявшему Ильичу, кто они такие.
И если по сей день рыдают историки по ушедшим собратьям, никто почему-то не открывает истины: Сталин крушил тех, кто вставал на его пути к абсолютной власти, и здесь для него не было разницы, кто перед ним — еврей, русский, грузин, татарин, украинец, узбек… Можно объективно признать, что евреев в окружении Ленина и в верхушке партии, армии, НКВД было много. Но значит ли это, что гильотина Сталина была нацелена только на них? Ведь тогда и самого Ленина можно назвать антисемитом — сколько он вырубил этих «меньшевиков», эсеров, анархистов, сколько выслал разного рода Мартовых, скольких теоретиков марксизма вроде Плеханова (Бельтова) заставить бежать от кровавого террора. Гильотина «большевиков» исправно работала, и возглавляли ее Антонов-Овсеенко, Урицкий, Дзержинский, Ягода, Крыленко, Литвинов, Ульрих, Вышинский… Надо ли продолжать?
Не жившие в
И совсем уж неверно: была-де какая-то ночная жизнь. Не было ее. «Черные вороны» — машины-ящики запросто ездили днем, и все знали, кого возят эти «вороны». Сидят там воры, преступники, враги — вот и все. А раз увезли на «вороне», значит, за дело. «Москва слезам не верит!» — это с тех пор пошло…
К тридцать седьмому году магазины уже ломились от продуктов. Даже в каждой молочной стояли бочки с икрой. Икра — продукт доступный, бери хоть килограммами! И водки недорогой было — залейся! Правда, всего двух сортов: обычная, под красным сургучом, и «московская» — под белым. Других не было. Ну, а пиво в тридцать седьмом было? Разочарую хулителей советской власти: именно в тридцать седьмом стали строить в людных местах и на пустырях странные, помнится, восьмиугольные строения под шатровыми крышами — «американки». В «американках» же пиво продавалось кружечное — на разлив и на вынос — бидончиками… Пей, залейся… Были бы деньжонки. Пиво качали прямо из бочек особыми качками-насосами лопающиеся от здоровья лукавые бабы. Вывеска над ними предупреждала: «После отстоя требуйте долива!»
И хлеб был в достатке трех видов: черный, белый и «серый» — самый, пожалуй, вкусный. И сушки были, и пряники, и пирожное. Шоколад (не всем доступный) винтовыми лесенками распирал витрины. В праздники на стол ставилась бутылка черного «Кагора», а шампанское было не в моде. Напиток для буржуев.
И еще, помнится; продавали везде керосин, и странная, давно вымершая ныне машинка — примус — чадила-шумела на каждой кухне. А кто не хотел возиться с примусом, пожалуйста, открывались недорогие столовые и «фабрики-кухни» — бери готовые обеды на дом. И странная, давно вымершая посуда — «судки», трехэтажные, четырехэтажные — была в обиходе. Зачем готовить, терять время? Пошел и купил сразу первое, второе и третье. Это ли не забота о трудовом народе? О раскрепощении женщины? А развлечься хочется — тоже пожалуйста… Для детей садики. Сады пионеров, Дворцы с кружками, а для взрослых Парки культуры и отдыха. Отдыхай, наслаждайся сосновым воздухом, танцуй на дощатой веранде под улюлюкающий джаз. В моде были «Утомленное солнце… нежно с мо-рем проща-алось…» (а дальше сообщение, что «в этот час ты приз-на-а-лась, что нет любви!») — танго… Но все забивал фокстрот: «У самовара я и моя Маша… а на дворе… совсем УЖЕ ТЕМНО!» (И опять сообщалось, что «Маша… чаю… наливает… И взгляд ее ТАК МНОГО ОБЕЩАЕТ!»)
Кипела жизнь в парках, в вечерних садах. Прыгали с вышек на привязных парашютах. Лупили в тирах из малокалиберок. Значок был редкий, славный, почетный, красный, как орден, — «Ворошиловский стрелок». Значок торжественно носил на гимнастерке мой папа. Вел в конторе стрелковый кружок! И еще оборудовал кружок какого-то непонятного мне МОПРа! И еще был, как все, любителем повального тогда футбола и чемпионатов по «французской борьбе». Футбол! Стадионы гнулись от публики… Нелюдской рев разносило на километры. ФУТБОЛ! Но не было хоккея с шайбой, назывался «канадский» — значит, буржуазный… А «русский», с мячом, был. В него играли даже девушки! Строилась, пела, ждала СЧАСТЬЯ великая страна. И никто, похоже, особо не скорбел об арестованных и расстрелянных. Арестовали — значит, за дело. Зря не арестуют… Есть в стране
Когда читались сказочные бредни утопистов, как-то не приходило в голову, что утопии Мора ли, Кампанеллы, Оуэна или Фурье могут осуществляться. У них тяжкие работы в счастливом «Городе Солнца» выполняли преступники… И получается: вроде отнюдь не утопии творились в объятой сатанизмом России, где сотни тысяч таких за несогласие с
И еще помнятся мне из 37-го выборы в Верховный Совет! Вот был ПРАЗДНИК! ПРАЗДНИК! На «избирательных», украшенных цветами и хвойными гирляндами, у кабин стояли, замерев в приветствии, нарядные пионеры. Стариков на
А страна пела. Вот и сейчас живы в памяти эти величавые: «Я ДРУГОЙ ТАКОЙ СТРАНЫ НЕ ЗНАЮ, ГДЕ ТАК ВОЛЬНО ДЫШИТ… ЧЕЛО-В-Е-К!» Да эти ладно, а вот еще:
Кто писал такие слова?
Кто сочинил к ним величавую музыку?
Кто исполнял вдохновенным баритоном?
И голос тот, как голос того времени, навсегда остался:
На-ш на-роод, зза Ста-ли-ным…
И-ди-о-о-от!
Шизофрения — и по сей день загадочная болезнь. Ею заболевают напуганные, голодные, нищие, заболевают и лопающиеся от здоровья, сытые, благополучные, закормленные икрой… И скорей всего шизофрения — порча, злое, потустороннее колдовство, Антихристово деяние, способное охватить человека, семью, поколение, нацию, целый НАРОД. Но, как всякое колдовство, насланная болезнь, наваждение, она сходит с гибелью колдунов, сходит медленно, оставляя трудно зарастающие раны, сходящие рубцы.
И рубцы эти как знаки памяти для бдящих…
Гораздо больше государей лишилось престола и жизни вследствие заговоров, чем в открытой войне, потому что мало кто может прямо восстать против государя, а составить против него заговор может всякий.
Государь не может считать себя в безопасности, пока живы те, кого он лишил престола.
Государю, следовательно, нет никакой необходимости обладать в действительности теми хорошими качествами, которые я перечислил, но каждому из них необходимо показывать вид, что он всеми ими обладает.
Глава восьмая
ЧТО ЗНАЛА СВИНЬЯ...
Тайна сохраняется меж двоими, если один из них мертв.
В ночь на 18 октября 1939 года из Москвы был отправлен недавно сформированный поезд Москва — Львов. Он ничем не отличался от других скорых, колесивших по просторам необъятной железнодорожной державы. Такой же огромный, высокий паровоз «СУ» с громадными красными колесами, такие же вагоны с выпуклыми гербами СССР. Перед войной «СУ» считался лучшим пассажирским локомотивом, хотя уже ушли в серию новые длинные гиганты-паровозы «ИС» — «Иосиф Сталин», «ФД» — «Феликс Дзержинский» и даже «СО» — Серго Орджоникидзе. Фотографии их были на марках, которые в тридцатые годы увлеченно собирали все — от пионеров до наркомов. Итак, состав был сформирован традиционный, но с одной особенностью — на него не было продано ни одного билета, все вагоны были закрыты, кроме трех в середине состава: здесь были вагон-кабинет, вагон кухня-столовая и вагон с охраной, совершенно не знающими Сталина солдатами НКВД, и командовал ими незнакомый им комиссар Власик.
Сталин в полной темноте прибыл на оцепленный Киевский. Кажется, это был единственный случай, когда Сталин был одет поверх обычной своей одежды в серый габардиновый плащ и фетровую темно-синюю шляпу. Вряд ли когда-нибудь еще носил он этот «интеллигентский» тогда головной убор. Сопровождающий его Власик также был в штатском, а в вагон-ресторан, с запасом готовых блюд, была доставлена Валечка Истрина. Никакой другой обслуги больше не было. Сталин не взял даже своего личного переводчика Павлова, не взял и переводчика Молотова — Бережкова. Это была секретнейшая поездка и сверхсекретная встреча Сталина с Гитлером, согласованная сразу после раздела Польши, и с обеих сторон были приняты меры сверхосторожности. Оба «вождя» были не заинтересованы в оглашении встречи, оба презирали друг друга, оба следили друг за другом, использовали обоюдный и чаще всего зверский опыт. Первоначально Сталин хотел пригласить Гитлера в Москву. Однако «фюрер» не согласился, ссылаясь на трудности начавшейся войны. В конце концов выбор пал на приграничный и только что отошедший к Советскому Союзу Львов. Туда поздним осенним вечером и в одно и то же время прибыли оба поезда. Поезд Гитлера был замаскирован под венгерский экспресс. Вокзал и перрон были оцеплены. Для любопытных пущена «деза»: приехал французский посол для встречи не то с «немецким фельдмаршалом», не то с советскими военными. «Деза» же чем глупее и запутаннее, тем лучше.
Поезда остановились у одной платформы, и Гитлер, также одетый в плащ и шляпу, одеяние, в котором он бывал довольно часто, в отличие от Сталина, поднялся в вагон Сталина, сопровождаемый только переводчиком и услужливо встреченный комиссаром Власиком.
На перроне и станции были погашены огни.
Гитлер и Сталин… Они вошли из противоположных дверей и приостановились, как бы очарованные и оторопело-обрадованные, улыбаясь и совсем явно делая вид, что очень рады. Очень рады… Гитлер играл лучше Сталина. Был он одет в серый френч с большими накладными карманами и белую рубашку с черным галстуком. Его голубые глаза излучали тепло и фальшивую радость. Знаменитая косая челка была нафабрена, на руке у Гитлера была красная повязка с белым кругом и свастикой. Был он выше Сталина и сначала махнул ладонью, как бы в знак нацистского приветствия, но тут же и опустил руку, подавая ее Сталину как бы для дружеского рукопожатия. Рука Гитлера была влажной и жесткой, что неприятно поразило Сталина. Его, Сталина, рука ответила на рукопожатие довольно вяло.
Сталина неприятно поразило, что Гитлер выше, чем он себе представлял, и что у него голубые глаза, хотя и не красивые, не мужественные, а какие-то фатальные, с той явной безуминкой, какой отдают глаза людей, близких к наркомании и гомосексуализму. (Впрочем, и Сталина западные журналисты в чем только не обвиняли, что на него не навешивали, вплоть до каких-то отношений с Поскребышевым, — бред абсолютный… но им, видимо, так хотелось этого бреда…) Гитлера же при жизни и особенно после исчезновения[2] объявили садистом, мазохистом, некрофилом, анальным маньяком, «однояйцовым», вообще бесполым и т. д. и т. д. И Сталин все это знал, как знал все о Сталине и сам фюрер нацистов.
«Азиат! Несомненный азиат!» — думал он, вглядываясь в невысокого, невзрачного вождя, хотя Сталин загодя подготовился к встрече: был надушен, с подкрашенными усами и в особых сапогах, делавших его несколько выше обычного. На Гитлере тоже были сапоги, зашнурованные спереди, австрийские.
Фюреры улыбались, усаживаясь за стол и взглядами приглашая переводчика занять место между ними. Никого больше на этой сверхсекретной встрече тиранов не было намечено по предварительному протоколу. Хотя, что такое «тайная» встреча таких величин? О поездке Сталина знали: Молотов, Поскребышев, Берия и Каганович. Вполне возможно, знал и Ворошилов. То есть весь состав «малого Политбюро». О поездке Гитлера знали: Геринг, Риббентроп и Гиммлер.
Усаживаясь в удобное полумягкое кресло, Сталин привычно потянулся к карману за трубкой, но, вспомнив тут же, что Гитлер не курит, не пьет и вообще, по донесениям, чуть ли не вегетарианец и импотент, трубку доставать не стал.
— Я… полагаю… чьто наща встрэча… нэ войдет… в исторыю, — начал Сталин… — Но… — он привычно помолчал… — будэт имэт самое важьное, основополагающее значэныэ… для обэих стран… Я думаю… чьто о нэй… нэ появытся… сообщеный в пэчаты… хотя… как говорат у вас: «Was wissen zwei, das wissen Shcwein»[3] А нас… даже… трое…
Гитлер делано рассмеялся, ужимая свои квадратные усики.
— Я не знал, что господин Сталин… ха-ха-ха… так хорошо знает немецкий… Тогда… Может быть… Мы обойдемся и без переводчика. Но… Но и тогда… ха-ха-ха… Нас все равно будет двое?
— Но… пэрэводчикы, я думаю, умэют дэржят язык за зубамы, — заметил Сталин. — Ведь язык… часто стоит… головы… — добавил он, слегка улыбаясь в сторону переводчика, сидевшего с окаменелым лицом. — Итак… может быт… прыступым к пэрэговорам? Прамо сразу?
— Я рад это сделать! — заявил фюрер, театральным жестом приглашая Сталина начать разговор.
Но собеседник помолчал еще некоторое время: Сталин привык так сосредотачиваться. В уме он раскладывал по порядку все моменты встречи.
— Я прибыл на встрэчу… по вашему прэдложению, герр Гитлер, — начал он. — И, навэрное, стоит обсудыть только самоэ важьноэ… Во-пэрвых, вопрос о Прыбалтыке. Ми нэ мэщяли вам занят Полшю, и я с досадой припоминаю столкновэныя нащих войск. Выновныки этого уже наказаны. Я думаю… такие столкновэныя нэ повторятса… Прыбалтыка же… в любом случае будэт занята нашими войскамы. Это зэмли, прынадлэжявшие Россыи эще при Иване Грозном и Петре Великом… Народ сам установыт там совэтскую власт. И это уже… фактычески произошло…
Во-вторых… Ви, господын Гитлэр, должьны ясно прэдставыт, что, эсли Франция и Англия двинут свои войска… на Гэрманыю, ми сможем… по пакту оказыват вам лыщь сырьэвую помощ, но нэ помощ… оружыэм… Нашя армыя эще толко начала пэрэвооруженые. На это нужьны рэсурсы, промышлэнноэ оборудованые. Дэньгы… Со всэм названным у нас… сложьно… (Лгал, лгал: армия уже была готова к удару…) К тому жэ… ми нэ нападающая дэржява… Ми хатэли бы имэт прочный мир… Хаттэли бы имэт полную гарантию, чьто Гэрманыя нэ вмэщяет нас в конфликт.
Трэтый вопрос… Нашэ отношэныэ з Фынляндыэй. Я нэ скрою… Ми хатым вэрнуть Фынляндыю в состав СССР. Вэд ви знаэтэ, чьто Финляндия била в составэ Россыи с 1767 года. Добрая чэтверт, эслы нэ трэт, насэлэныя там — русские… Ми можэм гарантыроват Фынляндыи автономыю, как и ранще, но в прэдэлах нашего Союза… — Сталин приостановился. — И здэс я также хотэл имет полную гарантию вашего… нэвмэщатэльства.
Гитлер молчал. И тогда Сталин добавил:
— В послэднэм случаэ… Ми можэм помоч вам… боэпрыпасами. И эще… Я хотэл бы понят… Почэму ви нэ наступаэте на Францию… Вэд война объявлэна?
Гитлер едва заметно усмехнулся:
— Но французы, похоже, склонны не воевать из-за Польши. Они очень любят вкусно кушать, любят резвиться с девками, и они, как я понял, ждут, что мы их вообще не тронем. Они испытывают МОЕ терпение! — глаза Гитлера холодно блеснули. — Да… Я вообще хотел бы с удовольствием заключить с ними мир, не нагнетая военной истерии. Я готов сделать это хоть сейчас. Мир нужен мне и с Англией. Представьте… Я симпатизирую этой стране. Будь там не эти дураки у власти, они давно и с радостью заключили бы мир со МНОЙ! Ведь я предлагал им и предлагаю сейчас вывести все свои войска из Польши, оставив нам лишь немецкий Данциг и коридор с Восточной Пруссией. Я до сих пор не понимаю ни Чемберлена, ни Черчилля, ни Даладье. Что им нужно? Поляки — наглая нация, которая не хотела понять, что Германия не намерена терпеть унижение своих соотечественников. И вообще, вы сами видите: у меня не было и нет никаких иных целей, кроме собирания немецких земель… Так же, как и у вас, — собирание земель России?
Гитлер говорил с пафосом, и переводчик едва успевал за ним.
— Но раз Франция и Англия решили воевать — они войну получат. Благодаря дружбе с вами, с Россией, мы можем позволить себе их наказать. При этом я еще раз заявляю: я готов подписать мир и уйти из Польши на указанных мной условиях!
Голубые глаза светились как будто абсолютной искренностью.
— Господын Гитлер… Могу ли я задать Вам эще одын… откровэнный вопрос? — начал Сталин и посмотрел на переводчика. (Сталин
— Одын вопрос, — повторил он.
Гитлер изобразил озадаченное внимание — так играют дилетанты-интеллигенты в плохом театре собственных актерств. И вообще, в этом «фюрере», как заметил для себя Сталин, было многовато позерства. Скрыть «игру», хотя бы во что угодно: внимание, расположенность, любезность, участие, гнев, доброжелательность, убедительность, — может только великий актер, актер от бога и, как правило, не играющий в театрах, но
— Итак… Вы, господын Гытлер… собыраэтэс… наказат Францию… и… Англыю… Но… почэму… так много войск ви дэржите в Полше, в Чэхословакыи… на граныцэ… с Югославыей… и…в Румынии?
Сталин пошел в лобовую атаку.
Гитлер нахмурился. «Все знает этот азиат… Все… Ах, как работает у них разведка! Надо учиться, а Гиммлеру и Канарису сказать, что они — шляпы! Эта сволочь умеет гораздо лучше использовать свои сети… Надо быть хитрее… Еще хитрее…»
В открытую же он сказал:
— Герр Сталин, войска из Польши я не вывожу потому, что они тут в безопасности от возможных налетов англо-французской авиации. Здесь они на отдыхе, так же как и в Румынии. Я берегу каждого моего солдата. Но в скором времени вы сможете убедиться, что я оставлю в Польше самое малое количество войск, и позвольте мне задать вам встречный вопрос…
— Пожялуйста… — любезно усмехнулся Сталин.
— У меня тоже есть сведения, что на Румынию вы нацелили колоссальную ударную группировку — ударную армию, по силам равную четырем немецким…
«Сволочь… — подумал Сталин. — Знает тоже…»
— Ми думалы… чьто Руминыя нэ сможет смирыться с потэрэй Бэссарабии и окажется в состоянии вооруженного конфликта с нами… И это простая мэра… Прэдосторожьности…
Два хитреца. Один другого коварнее, они думали, что насквозь видят друг друга. Но хитрость каждого была настолько прозрачной, что им не хотелось даже ее опровергать или как-то особо объяснять… К тому же
Воцарилось, как писали в старину, некоторое неловкое молчание. Собеседники снова разглядывали друг друга с почти нескрываемым интересом. Немец-переводчик напоминал бесстрастный манекен. Он явно был из ведомства Гейдриха — Гиммлера и никак уже не из ведомства Риббентропа, и Сталину пришла совсем не глупая мысль, что этот немец может быть еще и охранником Гитлера, и даже убийцей. На всякий случай Сталин ощупал карман кителя, где лежал пистолет. А для Гитлера вождь благожелательно-лучезарно улыбнулся и сказал:
— Хочу курыт… но нэ буду… знаю, чьто Вам это… нэпрыятно…
Ледяные глаза Гитлера чуточку оттеплели, и, снова приняв высокопарно актерскую позу, он сказал:
— В знак моего самого высокого доверия к вам, герр Сталин, я могу сообщить вам сведения чрезвычайной важности. Весной, как только позволит обстановка и… погода, мы начнем немедленное наступление на Францию и… разгромим ее в кратчайший срок! За Францией придет черед Англии, если она не подпишет с нами мирный договор. Это я торжественно обещаю вам, как своему другу, и тогда мир будет принадлежать НАМ! — с пафосом закончил он. — Об этом не знает никто, кроме нас и… той «швайн», о которой вы столь мудро заметили… Я хочу еще раз лично заверить вас в самых искренних чувствах моего народа и хотел бы получить заверения в том, что СССР также никогда не нападет на мою страну! Хватит вражды! Мы — две великие державы, и мы сможем диктовать миру свои условия. Ибо вместе мы непобедимы!
Не в этих ли заверениях с глазу на глаз, хотя и с недоверием воспринятых сверхосторожным Сталиным, кроется разгадка той «неосмотрительности» и якобы преступной беспечности Сталина в последние дни перед войной, его «просчеты», о которых столько написано мудрецами историками. Ах, как легко писать историю задним числом! Но не права ли тут английская мудрость, что «Бог не может изменить прошлое, а историки
После книги Макиавелли, «Писем к Луцилию» Сенеки-младшего, сборника пословиц и поговорок народов Востока «Майн Кампф» была постоянно на столе и в сейфе у Сталина. Была там и еще одна книга, которую Сталин читал постоянно. Она вызвала бы удивление и недоумение у читателя, но о ней придет черед все же рассказать в свое время. Простой же логический расчет Сталина, что нападение Германии на Советский Союз равнозначно гибели Гитлера и его рейха, по справедливости перевешивал любой авантюризм.
И, еще раз повторив свои заверения о невмешательстве Германии в «дела СССР» в Прибалтике и Финляндии, поговорив об усилении поставок зерна, нефти, леса из СССР в обмен на станки, морские суда и один крейсер, Гитлер поднялся, протянул Сталину руку, на сей раз сухую, тщательно вытертую платком. Гитлер знал о своем недостатке — потеющих ладонях, как знал о подобных своих недостатках и Сталин. От него постоянно пахло потом, табаком и затхлым одеколоном. Одеколоном он пытался глушить этот запах, но, по сути, сохранял и усиливал его. Есть такие мужчины с постоянной атмосферой, и женщины такие есть. Сталин был одним из них. Прослойка истинно великих, будь они хоть гении, хоть злодеи, редко бывает большой.
Сталин неспешно пожал протянутую Гитлером руку и, осведомившись, не голоден ли фюрер, предложил поздний ужин.
Сначала Сталин хотел сказать это по-немецки и уже проговорил про себя вполне отточенную фразу, но, подумав, обратился к переводчику. Однако фюрер с тем же актерством отклонил предложение, ссылаясь на занятость и необходимость как можно скорее вернуться в Берлин, тем более, как сказал он опять
Гитлер действительно в конце 39-го перед Рождеством и весной 40-го не раз побывал на Западном фронте. Он внезапно появлялся в войсках, в окопах, говорил с солдатами, ел из солдатских котелков, и вообще он даже и не играл в «бывалого солдата», ибо все знали: он им был, всегда носил один железный крест, хотя был награжден
Не настаивая на ужине и понимая, что на месте Гитлера он и сам поступил бы точно так же (из соображений безопасности), Сталин проводил фюрера и переводчика до выхода на перрон, где стоял вытянувшийся в струнку Власик, и, ответив Гитлеру, вскинувшему руку, чем-то вроде прощального приветствия, вернулся в вагон.
Здесь он наконец (курильщики поймут!) неспешно и с наслаждением закурил и прошел в соседний вагон-ресторан, где его уже ждала вскочившая, готовая к услугам Валечка, очень гордая тем, что Хозяин единственную из всей обслуги взял ее с собой, и не осмелившаяся даже спросить, куда она ехала, а тем более с кем была эта странная ночная встреча. Любопытство в обслуге Сталина, так же как и болтливость, карались беспощадно.
— Нэси ужин! — приказал Сталин. — Хороший ужин… Выно… Зэлэн… Покушаэш… вмэстэ са мной!
И вернулся в свой кабинет в купе.
По приказу, переданному через Власика, поезд немедленно тронулся обратно и пошел по «зеленому коридору». Сталин также хотел быстрее вернуться в Москву.
Поезд проскакивал станции и полустанки, не снижая скорости. Стояла глубокая октябрьская ночь. Темная и теплая. После ужина, ощущая ту приятную сытость хорошо выпившего и закусившего, поласкавшего колени, талию и пухлые щечки пригожей молодой женщины, Сталин опустил верхнюю раму окна, погасил свет и, стоя в полном одиночестве в темноте, курил, смотрел на укрытые тьмой дали, где редко, вразброс светили и уносились прочь неяркие огоньки. В окно навевало терпким паровозным дымом, но Сталин, теперь редко ездивший куда-либо, любил этот запах дороги и ночи и явно наслаждался им.
Перебирая в памяти эту краткую встречу (первоначально предполагался прием официальный, пышный, в Москве, и Большой театр даже готовил оперу Вагнера «Валькирия») с «главным фашистом» — так иногда он именовал Гитлера, — Сталин прикидывал, кто же и кого провел на этой встрече. Кто и кого? Или, в общем, выиграли оба… Но тогда — кто больше? Быть настолько простаком-идиотом, чтобы верить этому «театралу», он не мог. Все дружеские ужимки и заверения — дешевка. Иное дело, насколько он смог убедить Гитлера: хранить нечто вроде хотя бы негативного нейтралитета год, два, а может быть, и три — к его выгоде? И это никак не больше… Никак… Война только начинается… Никаких сомнений, разгромив Францию (а Сталин предвидел, что это так и будет!), Гитлер сможет бросить десанты на Англию, засыпать ее бомбами, заставить капитулировать, и вот тогда, став хозяином в этой части Европы, он повернет армии на Восток. Было бы очень неплохо, если бы Гитлер увяз в войне с Францией и Англией, как случилось с Германией в Первую мировую… Но тогда все основные германские силы сковывала Россия, а сейчас подписан «пакт». И кто же кого опять обдурил? Гитлер не сомневался: ОН! Сталин не сомневался — ОН!
Разведка донесла: Гитлер пустился в пляс перед своими, узнав о подписании пакта, но Сталин помнил, что и он вроде бы изобразил «лезгинку» перед Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем… Теперь надо эту «лезгинку» оправдывать… А что делать? А делать, скорей всего, — одно: готовиться, готовиться, готовиться… К войне! Усиливать промышленность, заставить всю страну работать ударно, ликвидировать эту вековую российскую лень, расхлябанность, разгильдяйство, воровство — эту моровую язву страны. Надо принять еще более жесткие законы… Теперь, в 39-м, накануне своего шестидесятилетия, Сталин мог с удовлетворением фиксировать: вся эта вечно копошащаяся оппозиция, самая тайная, повержена: вытоптана, разогнана, посажена, расстреляна. Эта «ленинская гвардия» — племя непокорных и ненавидящих его, племя этих ставленников и сподвижников Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина, а главное, Иуды Троцкого. Иуды? А кто называл его так? Ильич… Как бешено эта партия Троцкого — Ильича сопротивлялась ему! И наконец он вырубил ее руками послушных палачей, ее, не знавшую пощады и угодившую под собственную гильотину.
Расстреляна, сидит по тюрьмам вся выскочившая при Ленине и Троцком верхушка армии, расстреляна, сидит по тюрьмам верхушка НКВД, все эти наркомы — тайные оппозиционеры, послы и посланники, смевшие шушукаться за его спиной. Кто теперь смеет противиться ему? Страна славит его имя, а народ трясется от страха. Покорен и ждет того великого, светлого будущего, в которое Он ведет. Теперь у него есть и единая покорная ему партия. Что еще? Но, склонный к афористике и самопоучению, он постоянно вспоминал и искал в памяти подтверждения или отрицания своей правоты. «Когда тебе очень хорошо, это значит, что ты невнимателен», — вспомнился ему кто-то из древних китайцев. И они правы, как всегда. Уже в 34-м его едва не шлепнули, как Кирова, а в мае 36-го должен был свершиться кремлевский переворот силами охраны. Зоркость и предусмотрительность нужней, чем сила, а сила… Нужней, чем правда… Сила… Возможно, из-за этого лживого свидания он получил отсрочку для накопления силы. Надеяться не на кого. И опять всплыли в сознании слова Макиавелли: «Хороша, надежна, устойчива только та защита, которая зависит от тебя самого».
В этом плане Сталину невероятно повезло — в самом генеральном штабе немцев был давно внедрен его агент. «Длинные уши лучше острых когтей». Сколько дали ему эти «глаза и уши»! И он ценил их подчас больше, чем своих генералов-солдафонов. «Предупрежденный — вооружен!» Но тут же подумал: «С армией этот сверхисполнительный дурак Ежов переборщил явно. Выясняется: косил репрессиями правых и виноватых. Надо дать откат».
Так, впрочем, он поступал всегда, памятуя, что арест, тюрьма, допросы, лагерь для
Включил свет. Чакнула дверь. Высунулась полусонная Валечка. Кивнул ей: «Иди спи».
Но, улыбаясь виновато, пошлепала в туалет. Тугая булочка. Проводил усмешливым взглядом. При Валечке чувствовал себя хорошо. Как-то увереннее, спокойнее. Что значит
— Не спите, товарищ Сталин? Не щадите себя… Я постелила вам… Может… прийти?
Махнул на нее.
Снова закурил трубку. Покашлял. Опять погасил свет. Глядел в окно. Поезд, кажется, уже миновал Украину. Чаще пошли станции, спящие городки. Хороший, могучий мчал паровоз, спугивая гудком кого-то с путей. «СУ». На базе его построили новый, назвали «СО». Серго Орджоникидзе. А оказался вроде бы даже хуже. Железнодорожники, во всяком случае, так докладывали. Два паровоза-гиганта он подписал в серию. «ИС» и «ФД». Выпуск «Орджоникидзе» велел ограничить. Этот «друг» Серго оказался плохим другом. Все время что-то копал под него, собирал сторонников, и не будь он, Сталин, сверхбдительным, глядишь, и столкнул бы его еще в 35-м, когда Сталин тяжело заболел. Летом… Столкнул бы вместе с братьями, с этим Пятаковым, Рудзутаком, Постышевым, Косиором, Бухариным. Всплыло все, когда он, Орджоникидзе, застрелился. А застрелился потому, что знал о готовящемся следствии и аресте. Он оставил Серго, а точнее, Григория Константиновича Орджоникидзе на пьедестале, не тронул и жену его Зинаиду, но зато арестовал двух братьев и ставить памятник ему в Москве запретил. Поставили Маяковскому: безвредный был, лозунговый трепач. Но замены до сих пор нет. Твардовский не тянет. Пастернак сомнителен. Правда, из расстрельных списков он его вычеркнул, а дурак этот с лошадиной мордой и не знает. Прав Гитлер: «Интеллигенции надо время от времени грозить пальцем перед носом», — так, кажется, у него написано.
Многое приходило на ум, пока курил и пока не обозначилась на темном горизонте совсем еще спящая в розовом холоде белеющая полоса.
Заря. Сталин с детства любил зарю. Рассвет успокаивал его, проходило нервозное напряжение, скатывались ночные страхи, которые, бывало, одолевали. Кто знал Сталина, все считали его бесстрашным, беспощадным, «стальным». И сам он так считал, таким хотел быть. А по сути, скрыто от всех был тонкокожим невротиком, которого жизнь, должность и власть загоняли в необходимость быть таким, как сказано выше. Особенно обострялись его психозы-неврозы к поздней осени, когда долила темнота и полночные ветры нагоняли на Москву холод, слякоть и хмарь. Осенью он старался до ноября жить на южных дачах, но не помогало и там.
Сталин избегал всякого рода успокаивающих, оболванивающих голову средств, не пил валерьянку, редко «бехтеревку», спасался иногда вином, однако вино приносило лишь временное облегчение, а удариться в постоянное пьянство он не мог и не хотел. Страх, тяжелый, ночной, гнетущий, не отпускал и до склона зимы, заставлял искать забвения в работе и ложиться спать, когда время уже переваливало за бесовский, бычий час. В этом и разгадка странного образа жизни Сталина. И не только он — многие, как правило, и не знаменитые люди больны этой «совиной» болезнью. Но у невротиков она достигает предела — таким был Цезарь, Черчилль, Хемингуэй.
Поделиться книгой: