Помоги проекту - поделись книгой:
— Начиная эту войну, я открываю дверь в абсолютно темную комнату…
Ложь историков, что он ни в чем не сомневался. Он лишь с трудом сдерживал трусливую истерику. Высший голос всегда стоит над нами, но всегда ли мы прислушиваемся к нему?
Самый страшный час был выбран для нападения — час Быка, когда душа человеческая наиболее подвержена панике и страху, и даже если человек пробуждается, он с трудом овладевает собой.
Гитлер и генералы, явно подражая ему, смотрели в бинокли. А заря уже ясно и широко светила по всему востоку. Щелкали соловьи, и уже начали трепетно петь над буграми не знающие ни границ, ни пушек жаворонки. Ветерок шевелил кусты, мягко-свежо дышала еще спящая, но уже близкая к пробуждению земля. Река, зеркально отражая небеса, вольно катила свои воды, плескались рыбы, кончали петь ночные кузнечики. И все так мирно и славно было на Земле, что даже резкий звук казался бы оскорблением природы.
Черными силуэтами гляделись на этой заре люди в фуражках и плащах — виновники грядущей битвы, заполыхавшей здесь через сутки на таком же мирном рассвете…
— Я принял решение! — не обращаясь ни к кому, сказал Гитлер и, опустив бинокль, пошел к машине. Следом за его нескладной фигурой молча шествовали Гиммлер и фон Бок.
И никто из них, хранивших приличествующее сему историческому моменту молчание, не знал, что он уже подписал себе приговор. Гиммлер через четыре года раздавит зубами ампулу с цианистым калием, а фон Бок 4 мая сорок пятого года будет убит на дороге в машине очередью с английского истребителя, убит вместе с женой и дочерью.
Все эти люди родили Войну, и Война заплатила им за свое страшное пробуждение.
Глава тринадцатая
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Доверившийся врагу подобен уснувшему на вершине дерева, он проснется, упав.
И он ведь знал эту мудрость.
Сталин ужинал с неохотой. Обычно он любил этот поздний ужин и бывал голоден. А сегодня ничего не шло. Сталин хмурился, сопел (признак большого гнева и усталости), нехотя допивал чай в тяжелом, литого серебра подстаканнике. Чай с лимоном, заваренный так, как он всегда любил: половинка лимона разрезана дольками в длину, все зернышки тщательно выбраны. Не терпел, если находил эти палевые зернышки, болтающиеся в стакане. Неотпущенная прислуга — подавальщица Валя, всегда готовая словно бы броситься к нему, стояла у дверей. Нежный рот полуоткрыт. Личико миловидное, девичье-бабье, вздернутый нос весь внимание, недоумение-вопрос в вишневых глазах, в опущенных руках, девичье, глупенькое, ждущее и покорное одновременно. Перехватила суровый взгляд, движение бровью. Сталин при общей вялой мимике умел удивительно «разговаривать» бровями. И все, близко знавшие его, прекрасно понимали этот «язык».
— Невкусно, Иосиф Виссарионович? — решилась, делая шаг к столу, принять отставленные тарелки, пустой стакан, блюдце с выжатым лимоном.
— Апэтита нэт… — пробурчал он, вытирая салфеткой усы и бросая ее на стол. Хмурясь, глядел, как ловко мягкими руками, с ямочками у основания каждого пальца, она забирает посуду, ставит на поднос. Женственность и преданность в каждом движении. Так она всегда стелила ему постель: ловко, споро, услужливо, приятная, кроткая, мягкая, ни в чем не прекословившая ему, красивая Валя. «Валэчка» — так называл он ее в такие минуты, испытывая к ней давно забытые и как бы уже начисто потерянные чувства. К дочери? Нет, конечно… Жене? Какая жена? К жене такого, пожалуй, и не было. И не к прислуге… Не к исполняющей безропотный долг рабыне…
— Прийти постелить? — спросила, ставя поднос на руку, с тем легким значением, которое обоим было понятно давно.
Но Сталин только покосился, тяжело и хмуро встал, хмуро глядел на ее полные ноги в светлых чулках и комнатных ловких туфлях, и снова буркнул:
— Нэ надо… Сам…
Он привык все делать сам, не терпя прислуживающих при одевании и раздевании. Валечка, правда, была исключением. Ему шел шестьдесят второй год. ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРОЙ — это много, даже для вождя. Даже для него, обладавшего почти нечеловеческой выносливостью, жизненной закалкой. Эту выносливость он копил еще с тех давних-давних молодых лет, она выручала его во всем, а он давно усвоил, что она нужнее и благороднее силы. Выносливость и осторожность, — может быть, главные качества для вождя…
— Иды… Сам… — повторил он.
— Тогда спокойной ночи вам, Иосиф Виссарионович! — Валечка ничем не выдала своей досады, разве что растеряннее провела свободной рукой по прическе, чуть видной из-под белой косынки, пошла, повиливая бедрами. Приятные бедра. Он посмотрел, не мог не посмотреть, на этот покорный ему бантик на пояске, на ладное темно-синее платье, до половины икр скрывающее ноги сестры-хозяйки, как стала она именоваться вскоре, позднее уже совсем приближенная к нему.
Валечка умела держать себя, даже когда необузданный хозяин привозил к себе на ужин актрис, балерин и просто каких-то красивых женщин. Она прислуживала им за столом все с той же радушной, улыбчивой заботливостью, и только сам Сталин, наверное, чувствовал, чего это ей стоило. А она так же радушно поила утром кофе или чаем заночевавшую на даче залетную пташку и провожала ласковым словом.
Ах, как он ценил за это Валечку… Как бывал необыкновенно виновато шутлив и нежен. Догадывался, чего это радушие ей стоило. Кряхтел. Высоко поднимал брови. «У нас, кавказцев, кров гарачая… Гм…» Но кто бы мог подумать, что путь радушия, постоянной кротости, столь тяжелый для любой женщины, для Валечки Истриной был путем победы над самим вождем и над его временно вскипающими страстями. Новые женщины, певички, актрисули и балерины все реже появлялись в Кунцево, а вскоре
А Валечка осталась…
Но сегодня Сталину в самом деле было не до нее. Сегодня, а то бишь уже вчера, в субботу, с утра до вечера заседало Политбюро. Обсуждали возможное нападение немцев. Было ясно: война на пороге. К тому сходились все данные разведки, и то, что многие семьи сотрудников посольства уже без шума покидали Москву, и то, что ушли из балтийских портов незагруженные немецкие корабли, и то, что перебежчики-солдаты в голос сообщали — война будет. Будет война! Это понимали вовсе не одни члены Политбюро — знали чуть ли не в каждой семье. Точнее всех знал, конечно, сам Сталин. Но… Кто хотел начинать войну? Кто тогда стал бы
Почти обо всем этом говорил Сталин на Политбюро. «Проспал! Прохлопал! Ввел войска в заблуждение! Предал страну», — в один голос пели недобросовестные историки после. А он хотел выиграть не только ВРЕМЯ — выиграть ПРАВО быть правым.
Отпустив Политбюро, Сталин занялся срочными делами. Их было так много, что Сталин, вызвав Поскребышева, недовольно сказал:
— Я нэ лошядь! Разбэрите эту кучу… Мнэ дайтэ толко срочноэ и важнэйшее… Остальное потом…
И когда молчаливый Поскребышев вышел, Сталин подумал, что зря отпустил на юг Жданова: не время сейчас было отдыхать, и часть дел можно было бы поручить ему. Жданову Сталин доверял больше, чем Молотову и чем когда-то Кирову. Около двух часов дня он позвонил командующему Московским военным округом генералу армии И.В. Тюленеву.
— На проводэ… Сталин… По моим данным, — мрачно сказал он, — сэгодня ночью может быть… нападэние фашистской авыации… на Москву.
— Неужели, товарищ Сталин?! — брякнул пораженный Тюленев.
— Нэ перэбивайте мэня, товарищь Туленев… Итак… Я… Прыказываю… нэмэдлэнно привэсти в баэвую готовност всу протывовоздушную оборону округа. Усылит дополнытелно кунцевский участок… Электростанции… Железнодорожные узлы… Оборонные прэдпрыятия… Стратэгычэские абекты… Асобо… Кремл, Мавзолэй, площад… Чэрэз тры часа доложит лычно мнэ… Всо.
В пять часов дня в Кремль были вызваны Тимошенко и Жуков. Оба они еще с начала мая почти ежедневно являлись к Сталину с «красной папкой», где было подробно обозначено все, вплоть до проекта указа о всеобщей мобилизации, превращения «особых западных округов» во фронты, создания Ставки главного командования, выносных командных пунктов, и даже рубежей небольшого возможного отступления, и даже рубежей «второго», резервного фронта, куда уже с мая этого тревожного теплого года тайно, ночами стали перебрасывать армии из внутренних округов: Орловского, Приволжского, Уральского, Забайкальского, Среднеазиатского. А еще раньше был в «красной папке» и план опережающего внезапного удара по Румынии и немцам, разработанный Жуковым и Ватутиным во «внеочередном» порядке, который Сталин не утвердил, но рассматривал долго и внимательно. Резолюция: «Пока не время». (Документ этот был уничтожен, сохранился лишь черновик.)
Теперь решение созрело. И вот приказ, словно отпечатанный в сталинской феноменальной памяти:
«
ПРИКАЗЫВАЮ:
И хотя приказ-директива был разработан Жуковым и Тимошенко и подписывался ими же, Сталин наизусть помнил все слова. Приказ этот уже навяз в уме. Но до последнего часа Сталин был почти уверен, что немцы сперва пойдут на широкую провокацию, как это было, допустим, с японцами на Хасане, на Халхин-Голе, и точно так же немцы подготовили провокацию в польской войне, обвинив поляков во всех смертных грехах. Гады и есть гады… Фашисты и есть фашисты.
— ФАШИСТЫ… — вслух сказал Сталин, тяжело опускаясь на диван, не зная даже, ложиться ли спать или оставаться бодрствовать. За шторой окна уже серело. Но телефон, замаскированная «вертушка» прямой связи с Кремлем, молчал, и Сталин решил все-таки лечь. Он подошел к двери, повернул ключ — так делал всегда, достал из шкафа подушку, подумав, добавил еще одну, бросил на диван свежую простыню — постельное белье меняли ежедневно, потому что Сталин считал: на свежей простыне отдыхается лучше. Сев на диван, он начал, отчаянно морщась, стягивать сапоги. Самое это было трудное, противное дело: после пятидесяти уже появилось брюшко, а ноги болели, как ни лечил. Припомнил, что как-то стягивать сапоги ему бросилась помогать Валечка и как он цыкнул: «Я — шьто… Памэщик?!» Больше не подступалась.
Стянул сапоги, размотал портянки, устало пошевелил натруженными пальцами, чувствуя явное облегчение. Поморщился, обоняя неприятный запах: ноги потели, что только он не делал. Из-за этого не носил и носки, а портянки каждое утро Валечка приносила свежие.
Кривясь от боли в ногах и в спине, пошел в туалет, был Вождь теперь в одной заношенной нижней рубахе (не любил менять) и в шелковых кальсонах, которые стал носить недавно, из-за Валечки, а раньше носил простецкие, солдатские, бязевые. В таком одеянии, без кителя и сапог, он казался еще ниже ростом, старее и с неудовольствием ощущал себя словно бы избитым. Все болело, недомогало. Положив свой потертый пистолет под подушку (иначе бы не уснул — оружие всегда успокаивало), он накрылся стеганым одеялом, с которым не расставался ни летом, ни зимой, и хотя было жарко, за долгий июньский день дачу напекло, Сталин укрылся с головой и мгновенно провалился в сон…
Но, кажется, сон этот опять переходил в явь, когда день, прожитый и тяжелый, еще не ушел из головы, из озабоченного, распаленного тревогой мозга. Все события этого дня прокручивались с надоедной медлительностью. Особенно утренние сообщения всех разведок: война, война, война! Армии Гитлера пришли в движение… Перебежчики сообщают… Из Киевского особого… Сообщение… Два «юнкерса» приземлились. Летчики сдались… И — тоже: война! А в Политбюро, кроме Молотова… Все спокойны… Все верят в силу армии. Ворошилов вострится… Маленков успокаивает… Берия глядит в рот: «Какая… вайна? Гитлер что — дурак?» И все-таки… это… войска, это… надо… готовить… — Калинин. Стратэг… Сморчок…
И опять лица, лица, лица. И все смотрят. А отвечать будет ОН. Отвечать. Вспомнилась во сне уже львовская встреча с Гитлером. Его, Гитлера, лицо, лицо продажного актера, позера… Дешевые ужимки. Бегающие бледно-голубые глазки, челка, дергающиеся, ужимающиеся усики. Торжественно клялся… Прижимал руки к груди… «Германия никогда не будет врагом России! У вас есть прекрасный ход! Индия! Афганистан! Иран! Выход к третьему океану! Зачем двум великим, идущим к социализму странам ссориться? Зачем?»
Гитлер… Гитлер… Гит…
Сталин впал в забытье. И тут же неприятно, резко проснулся. В дверь стучали.
— Товарищ Сталин! К телефону… Жуков звонит! Война! Немцы бомбят…
Кряхтя, поднялся. Начал одеваться. Спал ли? Не понял. Бомбят? Москву, что ли? — была первая мысль. Значит, сошлось. Все сошлось. Но ведь приказ передан за полсуток… Должны подготовиться…
Сунул ноги в комнатные туфли. Вышел. Рядом стояли навытяжку Румянцев и Власик. А мысль все металась: «Может… провокация? Эще обойдется?»
— Слушяю… — болезненно сказал он.
— Товарищ Сталин! — властный, жесткий голос Жукова. — Разрешите доложить… Сегодня в три тридцать немцы перешли границу. Во всех округах. Бомбят города Украины, Белоруссию, Прибалтику. Как быть?
Они спрашивают, и он должен ответить… Помедлил, обдумывая.
— Вы меня слышите? Поняли?! — голос Жукова уже превышал данную ему власть.
— Гдэ… нарком?
— Нарком здесь.
— Шьто Кузнецов?
— Флот подвергся нападению, но атаки отбиты. В Севастополе есть разрушения. На флоте потерь нет.
— Харашше… Скажите… Поскребышеву… шьтобы… собрал Политбуро. Вам с наркомом… прибыт в Крэмль… Эду…
Совершенно измученный, вернулся в спальню. Начал одеваться. Валечку не вызывал. Портянки пришлось наматывать старые. Значит… война… Невольно прислушался. Не гудит ли небо? Нет… Но могут долететь. У Гитлера, по сведениям разведки, нет дальних бомбардировщиков. Но… к сожалению, у нас новых «ТБ-V» тоже мало… Но есть «ТБ-III», есть «С-47»! И он прикажет немедленно бомбить Берлин! Значит, война… И этот маньяк его обдурил? Как раз — нет! Теперь он попался в расставленный ему капкан. Теперь ясно… Кто агрессор… И армия, конечно, уже встретила врага. Павлов. Кирпонос. Кузнецов… знают свое дело. Воевали в Испании. Да и сил у нас больше. Танков. Самолетов. Орудий. Войск…
Уже идя к машине, с крыльца пытался приободриться. Утра еще не было, светала первая синяя заря. Спал, глухо молчал парк. Не пели птицы. Лишь далеким криком, голосом помешанного доносилась, должно быть, сова. У ворот, открывая, суетились часовые, да в галерее, соединявшей дачу с кухней и домиком обслуги, слышалось какое-то движение. Сталин садился в машину, когда в одном из окон, задернутом шторой, сдвинулась белая задергушка и бледное женское лицо припало к стеклу. Валечка, заспанная, а может, и вовсе не ложившаяся, наспех застегивала кофту.
— Паэхалы! — морщась, пробормотал он, устанавливая поудобнее больные ступни.
Три черные машины выехали со двора дачи и устремились к повороту на шоссе. Когда автомобили мчались по прямой к Москве, уже посветлело от восходящего солнца. В приоткрытую форточку сталинского «Паккарда» донеслось пение жаворонка. Земля просыпалась. Но спали еще мирным сном мелькающие вблизи и тянущиеся вдали дома, пригороды, поселки. Воскресный сладкий московский сон с теплыми дебелыми москвичками, сладкими, нацеловавшимися за ночь девушками, беспечными наглыми парнями, рабочим людом, хлебнувшим с устатку положенную в воскресенье, законную… Москва всегда умела жить-отдыхать.
«Спят…» — подумал Сталин и, пригнувшись к стеклу, поглядел в небо.
Было ясно, чисто, спокойно голубело мирное небо. Но давящая голову мысль откинула его обратно на подушку сиденья. «Неужели все-таки война? Война? Видимо, война… ВОЙНА…»
Об этой войне, уже как будто вот-вот готовой начаться, свершиться, говорила и даже пела вся страна, но говорила и пела спокойно, как будто радостно, с подъемом: «Если завтра война, если завтра в поход, если темная сила нагрянет…» Войны никто не боялся, разве только те, кто уже воевал и знал, что такое раны, пули, осколки. НИКТО НЕ БОЯЛСЯ. «Как один человек, весь советский народ за свободную родину встанет!» Красная непобедимая армия, сильней которой нет нигде в мире, начнет громить этих… фашистов. А рабочие, их рабочие, угнетенные пролетарии, бросят винтовки, не станут воевать. «На земле, в небесах и на море! Наш напев и могуч, и суров: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов…» Так пело с утра до ночи радио, так пели на демонстрациях. И пакт этот о ненападении восприняли просто как уловку фашистов. Кто им поверит? И мальчишкам было ясно. И ВОЙНУ пели, в нее играли. К ней готовились, будто к радостному празднику.
— Да… Фашистам… вэрит нэльзя… — вслух пробурчал Сталин и покосился на спины шофера и начальника охраны. Оба они молчали. А мотив этой дурной бодрой песни так и лез в голову: «И линкоры пойдут, и пехота пойдет, и помчатся лихие тачанки…»
Больше до самого Кремля Сталин не проронил ни слова. Он, может быть, яснее всех сейчас понимал, что это будет за песенная война.
А Москва спала еще совсем глухим, предутренним сном. Ни о чем не ведающие, залитые ясным небесным светом, розово синеющие улицы дышали свежестью едва сошедшей ночи. Отбивая время, прокашливаясь, бумкали куранты над гулкой пустой площадью. Щелкающим шагом удалялся караул заводных солдатиков от низкой ленинской пирамиды. И только внутри Кремля, очевидно всполошенные кем-то, озабоченно выстраивались солдаты НКВД. Не глядя на охрану, Сталин прошел в свой спецподъезд, начал подниматься по лестнице.
Политбюро собралось скоро. Все невыспавшиеся, тревожные, чтоб не сказать, испуганные: Молотов, Ворошилов, Микоян, Щербаков, Андреев, Каганович, Шверник, Вознесенский, опаздывал подслеповатый старик Калинин, который хоть и жил в Кремле, но всегда являлся последним, и Сталин никогда не делал ему замечаний: это был самый главный и самый ненужный член Политбюро, «всесоюзный староста», вроде бы и как «президент», а на самом деле марионетка. Но вот и он появился, и последним в кабинет бойко вошел Берия. Поскребышев, встав у дверей, доложил о прибытии Тимошенко и Жукова.
Сталин, уже взявший себя в руки, сел за стол. Но как ни пытался выглядеть невозмутимым, сегодня это получалось плохо. Лицо вождя посерело, мешки под глазами, и словно бы яснее проступала еще не так заметная седина в рыжеватых усах и рыже-серо-черной шевелюре, редеющей на макушке. Сказались бессонница и вчерашний день, словно бы перешедший, перелившийся в день сегодняшний. Все молчали.
Набив трубку, раскуривая ее, Сталин сказал:
— Эще… нэ ясно… Чьто случылось. Хотя… на провокацию это уже нэ похожэ…
И Молотову:
— Надо нэмедленно вызват… Шюленбурга и спросить: шьто это?
В это время Поскребышев доложил, что посол Германии граф Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.
— А ми… не будэм эво… прынымать, — сурово сказал Сталин. — Разбойныков и бандытов нам суда нэ надо. Вачеслав Михаловыч! Вийдыте и… узнайтэ, в чом дэло. Доложите нам.
Молотов поспешно вышел, что было весьма странно для этого человека, который обычно никуда и никогда не торопился и был еще медлительнее Сталина.
Окаменелое молчание. Сталин курил. Покашливал, пытаясь принять солидный вид, Калинин, черноволосый Маленков, с толстым бабьим лицом, сидел не шевелясь, Ворошилов пытался грозно хмуриться, морщил квадратные усики Микоян, потерянно сидел Щербаков, а Берия шумно сопел, точно во сне. Но если лица членов Политбюро были более-менее спокойны, то лица военных, вызванных на заседание, были сама тревога. Бритоголовый Тимошенко, явно не привыкший еще к большим маршальским звездам в петлицах, и бритоголовый так же, подражающий ему Жуков, с пятью звездочками генерала армии, в новой форме, явно хотели что-то сказать. Но Сталин молчал, дымил трубкой и будто не хотел нарушать тишину.
Молотов появился, держа за угол какие-то листы. Заикаясь, объявил:
— Пг… пг… Правительство Германии объявило нам войну. Вот нота-ультиматум. Подписан. Пг… пг… Риббентропом. Нас обвиняют в том, что мы готовили войну. Ультиматум датирован 21 июня. И… и… И не вручен. Это пг… пг… преднамеренное предательство. Вероломное нападение.
Сталин, чуть бледнея, взял листы, читал, глотая дым, отгоняя его рукой. Потом бросил листы на стол. Они пошли по рукам.
— Цволачы, — сказал Берия. — И подлэцы.
— Да, тварь этот Гитлер. Сука и тварь! — Каганович.
— Ну, погодите, мы им покажем! — Маленков.
Калинин качал бородкой, как бы сокрушенно и утверждающе.
Все ждали, что скажет Сталин.
— Георгий Максымильянович! Зачытайтэ, — предложил Сталин.
Маленков послушно поднялся и начал читать текст. Нота вся состояла из обвинений и заканчивалась словами: «Мы вынуждены нанести России превентивный удар!» Писал ноту явно Гитлер. Это был его стиль.
Тимошенко и Жуков, все еще не получив приглашения сесть, стояли навытяжку.
— Какие ваши прэдложения? — сурово глядя на Жукова, спросил Сталин.
— Предлагаю немедленно обрушиться на врага всеми имеющимися силами. Прорвавшиеся части задержать и отбросить за рубеж.
— Не «задержать», а уничтожить! — грозно сказал Тимошенко.
После короткого изложения обстановки на границах, из которого нетрудно было понять, что по-настоящему и толком командующим ничего не было известно, Сталин, так же холодно хмурясь, сказал:
— Дайтэ дырэктывы в войска. Ви свободны. Но… ми эще визовем вас. Уточнитэ обстановку… на границе и подготовтэ болээ ясное сообщение для Политбуро… Подготовитэ проэкты указов о мобилизации, образовании фронтов и командовании! Всо!
После ухода Жукова и Тимошенко Сталин объявил перерыв в заседании, но оставил Молотова, с которым быстро написал заявление Советского правительства. Писал Молотов, но текст диктовал Сталин. Сообщение было коротким, и Сталин продиктовал его, почти не задумываясь. Задумался лишь перед концовкой и даже отложил трубку. Глядя в окно, где уже сиял погожий, солнечный день, Сталин сказал:
Поделиться книгой: