Помоги проекту - поделись книгой:
— Пищи… так: наше дэло правое… Враг… будэт разбыт… Пабэда будэт за намы! Всо! А выступат с заявлэнием будэшь ти. Вэдь ультыматум подписан нэ Гитлером, а Рыббэнтропом. Нужьно нэмэдленно подготовит всо на радыо. Скажи Поскребышеву… И пуст срочно визовет мнэ Голикова. Чьто-то эво ваэнная развэдка, пахоже, тоже… обдэлалась (Сталин сказал грубее).
Оставшись один, Сталин быстро просмотрел свою особую папку — донесения личной разведки. Непрерывно звонил теперь включенный его особый телефон, кто-то докладывал, видимо, напряженно работала все та же
На вторичном, а точнее, продолженном заседании Политбюро Сталин снова принял Жукова и Тимошенко. Вид у вождя уже явно был разгневанный. За три истекших часа он уже точнее наркома и начальника Генштаба знал: фронты прорваны, армия дезорганизована. Идет отступление. Паника. Многие части уже окружены. Приказ рассредоточиться и встретить врага организованно до войск не дошел! Из-за лени, русского, российского разгильдяйства. Командармы многих частей пьянствовали, спали с бабами. В Белорусском особом (Западном) полная неразбериха. Генералов Павлова и Климовских
Быстро утвердив принесенные бумаги, Сталин сказал:
— Ждытэ… моэго звонка. В 12 часов по радыо виступыт Молотов.
А в час дня, получив новые подтверждения, что войска Западного и Юго-Западного округов фактически остались без управления, Сталин озабоченно сказал:
— Эсли так будэт продолжяться, нэмци чэрэз нэдэлю будут в Москве. Надэюс… это ясно. Чьто нам дэлат? — обвел взглядом притихшее Политбюро. — Нужьно… НЭМЭДЛЭННО… послать в округа людей, знакомых с обстановкой, рэщительных и надэжных. Гэнэралов, нэ виполнивщих прыказ, нэмэдлэнно арэстоват… и судыть. Я прэдлагаю: на Украину послать… Жюкова… Он нэдавно командовал Кыевскым округом и луче этого Кырпоноса знаэт обстановку. На Запад хараще бы направыть Тымошенко… Но… пока этого дэлат нэльзя. Он нарком. И потому… прэдлагаю послать туда марщяла Шяпощныкова и марщяла Кулыка.
Политбюро радостно кивало. Люди, облеченные каждый на своем месте не менее страшной властью, сейчас были готовы спрятаться за Сталина: он — вождь, пусть и ведет,
Он представлял растерянные, лишенные центрального командования части. Как можно было назвать общим словом все то, что творилось в первый день войны? Вот оно, это слово: паника, паника, паника. И еще одно слово: танки, танки, танки. Танки эти, быстро кромсающие гусеницами дороги и проселки, казались неуязвимыми, непобедимыми, беспощадными, говорящими только грохотом, огнем и смертельными пулями, — чудища войны.
И потерявшее голову от страха, забывшее про оружие, ослепленное огнем, засыпанное бомбами человеческое стадо, везде натыкающееся на серые немецкие машины, пулеметы, серые мундиры, мельтешащие автоматным огнем, сдавалось без сопротивления, тянуло вверх дрожащие руки.
«Тан-ки-и! Танки-и-и!» — этот истошный вой стоял на полях Белоруссии и Прибалтики. Разбитые, разбомбленные станции, в тучах дыма горящие города, развал трупов и кричащих раненых вдоль дорог, обезумевшие, бегущие кто куда жители. И колонны бросивших оружие, и дудение беспощадных, безжалостных черных пикировщиков в небе. Грохот, грохот, грохот… Огонь, огонь, огонь… И дымы, застилающие солнце. Это и была та самая война, ВОЙНА, о которой столько пели по всей стране. Пели, радостно повторяя лихие дурацкие слова: «Полетит самолет, застрочит пулемет, загрохочут
Когда Сталин ехал обратно в Кунцево, уже темнело. Самый длинный день кончился. Вечер угасал. Солнце давно село. И на западе, и далеко заходя на север, светила розово-кроткая синеющая невинная заря. Спокойное мирное небо. Словно и не было ТАМ никакой войны. Сталин как будто дремал: устал за этот ужасный день, но на самом деле он даже непрерывно шептал:
— Щьто там? Щьто там?
А что ТАМ, толком не знает никто. Генштаб — говно! Генералы и маршалы — говно! Все прошляпили, сволочи, все просрали, просадили! Неужели никто толком не понимал, что война — вот она, на пороге? И сколько можно было предупреждать: БЫТЬ ГОТОВЫМ К НЕЙ? На то и время, чтоб не дрыхнуть, не теряться, для армии не должно быть понятия «внезапный удар». И какой он
(Может быть, с тех пор Сталин не любил людей высокого роста! И, улыбаясь сквозь слезы, глотая их, хмуро мечтал, что когда-то разделается со своими обидчиками.)
Он имел превосходную и даже исключительную, феноменальную память, помнил имена обидчиков, их фамилии, и в тридцатые годы все, кого удалось найти, были наказаны им и брошены в лагеря. Все эти Мдивани, Чичилаки, Рухидзе. Они и не ведали, откуда пришла кара, ибо обижающий забывает, обиженный — никогда.
Ему так много приходилось терпеть: ругань отца, пьяные тумаки, жесткую руку матери, она редко била его, но так, бывало, смотрела своими странными, вдавленными глазами! Мать не была красивой женщиной, но была ЖЕНЩИНОЙ, и от нее всегда веяло такой привлекательной властностью, которую любят многие мужчины и с удовольствием рабов ей подчиняются. В молодости она была еще и полной, и он навсегда сохранил в себе эту ее полноту в соединении с непререкаемой женской уверенностью в неотразимости.
Мать никогда не плакала, не жаловалась на судьбу, и, бывало, он приникал к матери, прижимался, инстинктивно ища защиту от житейских горестей, ища той надежности, которая была ВСЕГДА НУЖНА даже самому самоуверенному и властному мужчине.
Что это он так вспомнил мать сегодня? А вспомнил явно потому, что ни теперь, ни давным-давно уже не мог так прислониться ни к одной женщине и с облегчающим душу и тело сознанием почувствовать себя хоть ненадолго маленьким и защищенным. К матери, пока она была жива, он ездил редко и всегда тайно. О поездках Сталина вообще строжайше запрещалось информировать кого бы то ни было, а тем более когда он ездил в Тбилиси. Мать привозили к нему на другой машине (за Кэто Джугашвили был закреплен новенький «ЗИС», жила она во дворце бывшего наместника Кавказа). Кто и с чьих слов пустил эту сказку, что мать якобы сокрушалась, что он не стал священником? Мать гордилась сыном, и встречи их были радостными. И краткими. Через час-другой Сталин уезжал. Был он, вопреки тем же сказкам, и на похоронах матери. Никто об этом не знал. Знавшие настрого молчали. Сообщений в печати быть не могло. Когда хоронили, он сидел в стороне на невысоком холме, окруженный охраной. Сидел, опустив голову, и молчал. Мертвой мать видеть не пожелал. Хотел, чтоб с матерью не ушло его чувство сохранности… — так бывает лучше, когда покойного не видишь. Да, мать… Кэто… «Кэкэ» осталась в его памяти живой и даже молодой. А вот чувство защищенности поколебалось. Его могла бы дать Сталину другая самоотверженная женщина. Но… Ни первая жена, полугрузинка из клана Сванидзе, ни вторая, не то еврейка, не то армянка, Надя Аллилуева, не дали ему и подобия этого чувства.
И Сталин знал: теперь он остался без защиты — защиты любовью, защиты молитвой, защиты памятью, защиты старшим поколением. Ее надо и самым сильным, и как мало близкие к сильным это понимают! Как сильные не могут найти…
Что он так раздумался? И даже словно забыл про войну, про дорогу, которой только что медленно ползли, минуя кривые арбатские переулки, — везде уже было затемнение, машины шли без фар, и теперь шофер явно гнал, и огромный «Паккард» летел по ночному шоссе. А быстрой езды Сталин не любил.
— Нэ гони! — зло сказал он Митрохину, и тот испуганно нажал на тормоза так, что «Паккард» тряхнуло и передняя машина охраны стала уверенно удаляться.
— Чьто ти… сэгодня… как дурак? — рявкнул Сталин. — Дэржи расстояние! И всо!
Митрохин прибавил газу. И Сталин подумал, что, пожалуй, зря обозвал этого послушного, исполнительного, почти бессловесного человека. Болтунов, трепачей, всякого рода «ухарей» в охране он не терпел. Пожалуй, даже любил охрану, обслугу своеобразной «семейной» любовью. Бывало, часто расспрашивал про жизнь: где служили? как семья? Добавлял оклады, приказывал сменить обмундирование, дать квартиру, выдать новое оружие. Советовался с Власиком по поводу каждого принятого в охрану. К новичкам долго приглядывался. Седьмым ли, восьмым ли чувством оценивал, прощупывал. Помнил: подозрительность — положительное качество и сродни предусмотрительности. А предусмотрительность — это ум….
«О господи боже!» — сказал Сталин вслух по- грузински, вглядываясь в затылки своего шофера и старшего охраняющего. И еще подумал: сколько ему на своем веку пришлось перевидать людей, и не они ли сами вместе с временем научили его так разбираться в них, проникать взглядом в самую душу? Этому собственному чутью на человека он доверял больше, чем любым характеристикам. По мельчайшим черточкам догадывался, кто перед ним, что у него на душе. Непонравившегося увольняли немедленно: не соответствовал по голосу, внешнему виду сталинскому чутью. В сущности, так подбирал он и весь свой аппарат, секретариат, и членов Политбюро, и последнего телефониста, истопника, банщика, садовника. Чутье. Только чутье.
Машины мчались уже по абсолютно пустому шоссе. Все перекрыто. Охрана дороги усилена. Вдали черные силуэты торчащих в небо зениток. Утром их не было. «Молодец, Тулэнев, — пробормотал Сталин удовлетворенно. — Тэпэр тут и заяц нэ проскочит…» Но мысль, связанная с пушками, была остра и непривычна. Вдруг уже сегодня ночью будут бомбить? Москву… Дачу?! Впрочем, он, Сталин, сделал за день все, что было в его силах и средствах. Завтра покажет… Хотя ясно: без растяпства, ротозейства не обошлось. Сколько он уже у власти? И сколько борется с этим! И сколько голов полетело, а толку чуть: спят, ленятся, чешутся, воруют и пьянствуют. Гитлер правильно выбрал день нападения. Суббота, воскресенье — самые подлые для дисциплины дни.
Его разведка уже донесла: Павлов еще вчера получил сообщение: «На границе стреляют! Не раз открывали бесприцельный орудийный огонь!» Отмахнулся. А вечером гулял, был в театре! Нашел время! Сейчас неизвестно где. Командующий!! Паршивый вояка! Ведь было к нему недоверие! Было… Хотел Мерецкова… Или этого же Тюленева… Отговорили Шапошников, Ворошилов: мол, воевал в Испании! А эти «картонные» учения-игры в Белоруссии? Он ведь и их проиграл! Вот что значит не доверять своему чутью.
Сегодня на Политбюро окончательно понял: только Жуков — настоящий боевой генерал, Тимошенко — лопух, старая конармейская закваска, хоть и учился в Германии. Но эти послушны, преданны — главное. У Ленина, помнится, все шло вразброд. Командовал вроде бы Троцкий, а на самом деле — Фрунзе да фельдфебели, прапорщики, произведенные в комдивы и командармы. Кто все эти Крыленки, Дыбенки, Овсеенки? Ставленники Троцкого. И вся эта чванная сволочь — его же: Тухачевские, Якиры, Уборевичи. Успел, убрал заразу из армии, да, видно, не всех. И теперь придется снимать, судить этих Павловых, Климовских… И придется
С этой мыслью отвалился на спинку широкого сиденья. Машина Сталина, как всегда при въезде, обошла притормозившие машины охраны и первой въехала в ворота дачи.
Вытянувшиеся в струнку красноармейцы-часовые. Зашторенные окна. Синяя светлая июньская ночь. Крыльцо с колоннами не освещено.
Сталин тяжело и медленно вылез из широкой, предупредительно открытой дверцы «Паккарда», прошел в вестибюль, не глядя на лица охранников и дежурных, повернул налево по коридору в дальнюю комнату, какая часто была ему и спальней, и столовой, и кабинетом. Он привыкал к комнатам по-разному, в иных любил быть и работать, в других, например кабинете, появлялся неохотно, в большой столовой — только когда обедал с гостями или ужинал с членами Политбюро.
Потирая затылок и снова отпустив следующих за ним охранников, Сталин прошел в столовую-спальню и опустился на диван. На мгновение у него закружилась голова, все пошло-поехало, однако он знал, что так бывает от страшного переутомления.
— Господы… Чьто это сэгодня за дэнь! — пробралась вслух беспокойная мысль. Может быть, он впервые так горестно упомянул имя бога.
Раздался легкий стук.
Это она, Валечка, испуганно-счастливо-доверчиво настороженная, полная всегда открытой, струящейся словно женской ласки и внимания, стояла в двери.
— Иосиф Виссарионович! Ужин подавать?
Секунду-другую он смотрел на молодое, румяное преданное личико. Недоумевающий нос. Передничек. Косынка. Неужели ТУТ пока ничего еще не изменилось? И есть эта Валечка, о которой он как будто совсем забыл.
— Подавайтэ, — устало обронил он.
И тотчас она скрылась, чтобы появиться с подносом, салфетками, тарелками.
— Иосиф Виссарионович! Вот здесь окрошка холодненькая… Мясо… Как вы любите… В котлетах. Здесь картошечка обжаренная. Крупно… Боржом. Пиво подать или?
— Водки прынэситэ, — сказал он, снимая китель, садясь за стол в одной шелковой нательной рубашке. — Водки и эще боржому…
Было жарко. За день еще сильнее напекло, чем вчера. Одноэтажная дача дышала зноем. Сталин расстегнул рубашку, словно и она теснила дыхание, медленно закатывал рукава. Вид был измученный.
— Слушаюсь. Я сейчас. Скоренько…
И мелькнула ловким передничком, бантом над крутой, пухлой задницей — без бантика она не была бы Валей-Валечкой. Не она, не его, не…
Хлеб был нарезан крупно, как он любил. Прикрыт салфеткой от мух. «Она резала», — подумал Сталин. Хлеб он любил, ел его много, и она подавала хлеб так, как он ей однажды сказал. Булка резалась не вдоль, а поперек, и он всегда с охотой брал верхние половинки. Тонкий хлеб, то есть нарезанный культурными ломтиками, Сталин отрицал. Привык еще со ссылок питаться хлебом, ел со вкусом, предпочитал ржаной. И часто повторял:
— Такой хлэб, бэлый… нэ имээт вкуса. Нэ сытный… Надо… Щтоб било чьто жевать…
На другой день хлеб был подан так, как он хотел. А Валечка, приоткрыв полные некрашеные губки, вся розовая, напуганно смотрела. Угодила ли?
— Вот это хлэб! Спасыбо, — сказал он, улыбнувшись в усы. — Подайды…
И когда она, красная, подошла, совсем отечески потрепал ее по пухлой попке.
— Хараще… Умная ти.
— Ти… мэдсэстра?
— Училась, Иосиф Виссарионович.
— Всэму?
— Да…
— И хлэб… рэзат?
— И хлэб…
— Хараще… Идытэ… — Иногда, и долго, он называл ее на «вы».
— Ладненько.
Давно это было. Лет пять уже назад. А он все помнил эту сцену.
Сегодня Валечка явно никуда, похоже, трясется, и расстроена, и что-то хочет спросить.
— Говоры? — полувопросом.
— Как же, Иосиф Виссарионович… Война… Внезапно… Проклятые. Разобьют немцев? Боюсь я…
Залюбовался ее испугом.
— А чьто? Ти уже… хочешь мэня бросыт?
И тогда она стала на колени и прижалась молодой горячей щекой к его уже тронутой старостью руке.
— Что вы? Что вы? — прошептала. — Разве я… за себя?
Голос его смягчился.
— Встань! — сказал он. — Иды… И нэ бойса… Скажи Власику, чтоб зашел.
И Власику, тотчас появившемуся:
— Прыказываю завтра же строить убэжище. Эсли будэт звоныть Молотов, Тымошенко, Бэрия — разбудыть!
Истекали вторые сутки, как он был на ногах, и когда добрался до дивана, где руками Валечки была разостлана свежая постель, со вздохом сел и едва смог стянуть сапоги. Через минуту он спал каменным, обморочным сном. Ему шел шестьдесят второй год… И он, Сталин, отвечал за все…
Держись совета сердца своего, ибо нет ничего вернее его.
Глава четырнадцатая
«ЭТО БУДЭТ ВЭЛИКАЯ… АТЭЧЭСТВЭННАЯ ВОЙНА…»
Умеренность на войне — непростительная глупость.
Если вспомнить, что Фридрих Великий противостоял противнику, обладавшему двенадцатикратным превосходством в силах, то кажешься себе просто засранцем.
Во всех романах о Сталине, поздних биографиях, «исторических» исследованиях «знатоков» в голос говорится, что после поражения армий в Белоруссии, на Украине и в Прибалтике Сталин впал в прострацию и «бросил руководство страной». За авторов, преподносящих читателю явную ложь, становится стыдно, ибо все дни, вплоть до ночи на 29 июня, Сталин был и работал в Кремле. 28 июня он принял двадцать одного посетителя, причем с командующим наркомом Тимошенко, начальником Генштаба Жуковым (Жуков по приказу Сталина вернулся в Москву из Тернополя 26 июня) и начальником военной разведки ГРУ Филиппом Голиковым Сталин провел более двух часов. Накануне Сталин, Молотов и Берия побывали в Генеральном штабе и крепко разругались с великими полководцами. А потому не надо быть провидцем, чтобы представить суть разговора Сталина с бритоголовым маршалом и двумя бритоголовыми генералами.
— Я… вызвал вас, — сказал Сталин, сидя за своим столом с одним телефоном и хмуро вглядываясь в лица озабоченных, чтоб не сказать напуганных, военных, — чьтобы вы… эще раз… ТОЧНО… доложили нам… картину этого, — он помедлил, подыскивая нужное слово, — бэзобразного положеныя… на фронтах… Как получилось? Чьто армыя… числэнно прэвосходящая, а по тэхныке прэвосходящая в три-четыре-пять раз… Бэжит… Отступает… Сдается… Покрыла себя позором… Сэбя… И вас… Вас покрыла позором! Армыя — это нэ мирная толпа… Это — АРМЫЯ! Армыя — нэ стадо авэц. Армыя вооружена, имэет устав и в любых… я подчеркиваю… в любых условиях… обстоятэльствах обязана сражяться. Чьто же получылос на самом дэле? Говорыте вы, товарыщ Голиков.
Генерал Голиков, осунувшийся, с покрасневшими глазами, но из троих военных сохраняющий достаточно бравый вид, хотел говорить, но Сталин добавил:
— Ви можете сказать, чьто пэрэдупрэждали о… начале войны. Это так… Но вэдь ваэнная развэдка на то и ваэнная развэдка… чьтобы имэть исчэрпывающюю картыну сыл врага.
— Товарищ Сталин! Картина нападения ясна. И мы знаем теперь все номера наступающих армий, их корпусов, дивизий, иные до полков, имена их командиров, характеристики их самих и начальников их штабов. Дело не во внезапности. Ее фактически ни для кого не было. Всякому разумному человеку это ясно. Не ясно лишь, ПОЧЕМУ, — Голиков выделил это слово, — войска первого эшелона поддались такой панике, стали сдаваться, а у меня есть сведения, что некоторые части Западного фронта и в Прибалтике вообще без сопротивления сложили оружие и в полном составе сдались немцам…
— Такые свэдения эст и у нас, — хрипловатым басом сказал Берия (акцент его был еще более сильным, чем у Сталина), и стеклышки его очков-пенсне пронзительно блеснули. Молотов, Каганович и Маленков, присутствовавшие в кабинете Сталина, сидели не то как свидетели, не то как куклы.
Сталин, подняв ладонь, остановил Берию.
— А тепер… — сказал он, глядя то на Тимошенко, то на Жукова, — попробуйтэ опровэргнуть товарища Голыкова!
Маршал Тимошенко, сбиваясь в словах, начал объяснять, что директива поступила по округам в срок, но там, в округах, уже была передана с опозданием, ночью, что командиры боялись приказа открыть ответный огонь, считая обстрел немцами границы провокацией… Вылазкой… Части все-таки сражаются. Сейчас руководство Западного фронта пытается наладить организованное сопротивление… И, главное — управление армиями.
— А нам кажется… чьто оно наладыло… лыщь органызованное бэгство от противныка… — прервал его Сталин и указал ладонью на Жукова, как бы приказывая ему отвечать.
— Товарищ Сталин! — сказал Жуков. — Вы правы. Армия оказалась небоеспособной. Одно дело — игры и учения. Прогулки в Польшу, где фактически не было серьезного сопротивления. Другое дело — войска с подготовленным и беспощадным агрессором. Да, немцы не имели численного превосходства, и наше оружие лучше. Особенно танки «КВ». Но немцы почти уничтожили нашу фронтовую авиацию там в первые два-три дня. Войска лишились боевого прикрытия. А главное преимущество немцев — боевой опыт, которого у наших войск пока еще нет.
— Чьто же вы прэдлагаэтэ? Отступат, бэжят до Урала? Сдат Москву? Или эще далше? Мнэ, нам сэчас нужьно
Оба военных, маршал и генерал армии, стали докладывать как будто уже согласованную картину немецкого наступления с охватом Минска и за Минском. Маршальский шеврон на рукаве Тимошенко внушительно поблескивал, и со стороны могло показаться, что военные обсуждают победную обстановку, а не горестное и никем не предсказанное отступление.
— За Мынском… — обронил Сталин. — Это значыт… Мынск уже абрэчен?
— Да, товарищ Сталин! Минск окружен и сегодня, возможно, уже прекратил сопротивление. Наши войска, чтобы избежать окружения, выводятся и отходят на новые рубежи.
— А нэ бэгут?
— Нет, товарищ Сталин… Войска отходят в порядке… — сказал Тимошенко.
— Отходят… в порадке… — повторил Сталин.
Наступило молчание.
— Товарищ Голиков! Вы слышали отвэты товарыщя Тымошенко и товарыщя Жюкова? И повторят вам нычего нэ надо… Я прыказываю… вам… провэрыть в тэчэние двух дней… В каком порадке отступают войска. И… кто… санкционировал этот
Поделиться книгой: