Иосиф Грозный [Историко-художественное исследование]

Генерал Голиков стремительно вышел.

Сталин сказал:

— Итак… Вот мой устный приказ, — он вздохнул. — Эсли Мынск будэт сдан… Последним рубэжем для органызации обороны будэт Смолэнск. От Смоленска до Москвы подать рукой. Всэго двэсти кыломэтров. Я приказываю остановит нэмэцкоэ наступление лубой ценой. Суда будут направлэны армыи с Урала, ыз Сибири, ыз Казахстана… Плюс народное ополчение, дывизии НКВД — всо, чьто наскрэбем… Смолэнск нэ должен быть сдан! И вы, и вы, товарищ Жюков, отвэтите за это головами. Сэйчас я вызвал товарища Мэркулова. Вы знаэте, кто он такой, и я приказываю ему нэмэдлэнно арэстовать и доставит в Москву гэнэралов Павлова, Климовеких, Григорьева, Коробкова и эщэ несколько этих… пораженцев, и даю вам слово: всэх их будут нэмэдлэнно судыть. За такие прэступлэния… мало расстрэла… ЭТО нэ военное поражение… это вапыющее разгильдяйство, вапыющая расхлябанность, вапыющая бэзотвэтствэнност!

Глаза Сталина желто блеснули.

— Я даю вам два, максимум тры… В конце концов пят дней, чтобы наступление немцев было задержано. Любой ценой. Используитэ… всэ рэзэрвы, мобылызуйтэ всэ возможьносты. Авыацию, тэхнику… Всо! Нэмэц должен быт остановлэн! На нас смотрыт вся страна. Народ ждет… Пора понят кажьдому… кто носыт ваэнную форму.

Отпустив Тимошенко и Жукова, Сталин в тот вечер принял еще Микояна, ждавшего приема вместе с Меркуловым и получившего приказ срочно эвакуировать ИЗ СМОЛЕНСКА все предприятия легкой промышленности, способные работать на оборону.

Последним в кабинет Сталина вошел Меркулов, он и получил приказ доставить в Москву руководство Западного фронта, с правом их ареста, а в случае сопротивления — расстрела на месте.

В половине второго ночи 29 июня Сталин сел в свой черный «Паккард», и машины сопровождения в полной темноте покинули Кремль. Сталин ехал спать в Кунцево, хотя дача, вполне известная немецкой разведке и не имеющая бомбоубежища, была куда менее безопасным местом, чем Кремль, где уже с середины тридцатых годов, параллельно с метро, шло строительство настоящего подземного города, не завершенное к началу войны, хотя все-таки убежища были, да и само метро, расположенное рядом с Красной площадью (гостиница «Москва»), планировалось сразу как гигантское, не имеющее равных во всем мире бомбоубежище.

Машины медленно ползли Арбатом, и если кто-нибудь, кроме охранников, не имевших, кстати, даже права без нужды оборачиваться, а тем более беспокоить вождя вопросами, видел бы Сталина сейчас, он увидел бы изможденного, с опавшим лицом старика, с закрытыми глазами сидевшего в позе больного или потерявшего сознание. Это был Сталин-человек, и совсем не тот СТАЛИН, каким он представлялся всем — ЖЕЛЕЗНЫМ, НЕСОКРУШИМЫМ, ВСЕМОГУЩИМ, — впрочем, на людях он привык чувствовать себя таким и был таким, пока не оставался наедине с собою. За годы и годы своей власти, беспощадной борьбы, изощренного расчета и побед над истинными, а то и просто вымышленными, вычисленными врагами он поневоле подчас копил жестокие и совсем жестокие, без души черты «вождя», которые явно подавляли в нем человека, а подчас и совсем вытесняли его.

На Можайском шоссе Сталин приказал включить подфарники, и машины рванули в сторону Кунцево, как застоялые кони.

Спал ли Сталин в ту уже позднюю и розовосинюю июньскую ночь, когда не умолкали в лесу дрозды и колдовским кукованием, диким хохотом перекликались в лесопарке кукушки, никто не знал. Не знала и Валечка, которая унесла поднос с недопитым стаканом, но получила приказ принести чаю еще.

— В чайныке! — сказал Сталин. — И крэпкий, бэз лымона…

Она споро вернулась, подала накрытый салфеткой чайник и, преданно глядя, остановилась. Это означало: стелить постель?

Но Сталин, отчетливо поняв ее, устало махнул:

— Иды спат! Сам…

И опять Валечка тихо, покорно и облегченно вышла, а он даже не проводил ее взглядом, как это делал обычно.

Свет, притененный шторой, горел в спальне Сталина до утра. Но никто не знал, спал ли вождь ночью 29 июня.

Только Власик, внутренние дежурные и опять та же Валечка видели его утром, сидящего на залитой нежным ранним светом веранде и что-то сосредоточенно писавшего. Рядом пустой стакан и опустелый большой чайник.

— Ныкого нэ принымат! К тэлэфону… нэ вызыват! — был жесткий приказ Румянцеву — с отстраняющим жестом руки.

Да, 29 июня, в воскресенье, Сталин не брал трубку, даже когда звонили Молотов, Жданов, Берия.

Сталин работал. «Пусть плюхаются… пуст узнают, каково даже день-два БЕЗ СТАЛИНА!» — иногда зло думал он и продолжал косить листы своим твердо-наклонным размашистым почерком. Сколько раз приходилось ему одному принимать страшные, непосильные, кажется, одному РЕШЕНИЯ. Сколько раз возникали они: Гражданская, Южный фронт, Царицын, Польша, «военный коммунизм», расстрелы, заложники, похороны Старика, отчаянная схватка с оппозицией, приказы об уничтожении тысяч людей, пусть «врагов»: буржуев, офицеров, церковников, князей, левых и правых, троцкистов, бухаринцев, врагов народа…

Еще полбеды было подписывать, когда за спиной стояла тень Старика и его не знающей пощады большевистской шайки. Приспешников Старика он и тогда уже возненавидел, понимая, что он единственный, кого они опрометчиво допустили к власти, и, спохватившись, торопились свергнуть, — тогда он выстоял, благодаря своей чудовищной изворотливости, и за все расплатился с «ленинской гвардией», но на всем этом и обуглилась, покрылась льдом душа, пришло сознание собственной непогрешимости и беспощадной силы. Сила, как и нужда, не знает закона.

Но, может быть, именно в этот рано начавшийся день Сталин впервые почувствовал: сила его пошатнулась, силе грозит еще более дикая мощь. И это хуже, чем в страшном сне, когда не можешь проснуться, хотя знаешь, что спишь. Снова гора обрушилась на него. ОН в ответе за все! Нет, не Молотов, не Ворошилов, не Тимошенко и не Жуков. СТАЛИН! И это от НЕГО ждут победы, хотя бы остановки того, что идет, хотя бы объяснения того, что случилось. От него ждут даже все эти его «соратники», и, если угодно, ждут генералы, маршалы, командующие. ОТ НЕГО. И, как никто, Сталин сейчас понимал: если он не найдет единственного верного решения, эта вполне предполагаемая и даже как будто подготовленная война будет проиграна самым страшным образом, ибо, кажется, уже треть великой и непобедимой Красной Армии разбита, взята в плен, танки Гитлера прут к Москве, а самолеты вот-вот начнут засыпать ее бомбами. И тут уже не спасет никакое расстояние. Может быть, судьба уже уготовила ему позорный плен и расстрел… От плена, положим, избавит надежный потертый «вальтер», и застрелиться у него, Сталина, вполне хватит воли. Как там? В рот или в висок? Рука не дрогнет. Но — ведь он СТАЛИН. И потому его гибель будет и гибелью созданного им государства… И потому ОН — не может! Не имеет ПРАВА сдаваться. Он должен победить и потому должен сейчас, немедленно найти, разработать и в самое ближайшее время осуществить план сопротивления, план остановки этого чудовищного, непредсказанного, невероятного наступления врага.

Сталинский план — это его воля, которую он должен вдохнуть в сопротивление, ибо никто, как выявилось, из его генералов и маршалов на такое не способен. НЕ СПОСОБЕН! Да, он приказал не отступать, организовать оборону, не сдаваться, задерживаться на любых рубежах, но и провидческим чутьем, появлявшимся у него в критические минуты, знал, что не остановят и у Смоленска. И думать надо о разгроме фашистской орды под Москвой, а может быть, и за Москвой. В конце концов, Кутузов ее сдавал. Кутузов, ученик Суворова…

Скорчившись, сгорбившись, Сталин сидел на веранде и то глядел невидящим взглядом на сосны и березы парка, на то, как безучастно порхают над лужайкой белые и желтые бабочки, и словно так же бессмысленно слушал, как поют на опушке птицы и где-то, равномерно далеко, окликает их иволга, то принимался быстро писать, стараясь ухватить ускользающую, как ящерица, нужную мысль, хватал ее за хвост. Мысль-решение все-таки ускользала, и он бессильно откидывался, ощущая спиной тонкую подушечку, которую принесла и подложила ему под спину Валя, Валечка…

Ах, эта Валечка, по внешнему виду типичная официантка, «подавальщица», простого, простейшего даже вида, казалось, и вовсе не умная, лишь без меры исполнительная. По чьим-то оценкам, «бабенка», девка, а то еще и хлеще… Но каким великим женским чутьем она понимала и разделяла его тяжелую, тяжелейшую муку, ответственность за все, за всю страну и за каждого живущего в ней, каждого сражающегося и всех, ждущих от него скорой Победы! Победы и только Победы!

И еще он знал, что народ, вопреки даже лживым сводкам Информбюро, где перечислялись уже будто тысячи истребленных вражеских танков, вопреки катящемуся валу войны, верит ЕМУ и ждет ЕГО слова.

К полудню на веранде стало жарко. Сталин снял китель. В одной белой нательной рубахе продолжал писать и раскладывать листы в одном строгом, ведомом только ему порядке.

Изредка по особому, скрытому в обшивке веранды телефону раздавался сигнал. (На даче помимо телефона у дежурных стояло три скрытых кремлевских «вертушки» и во всех комнатах сигнализация к охране.) Звонил Поскребышев, докладывал коротко: на фронтах отступление. Паника… На Западном полный провал. Немцы взяли Минск. Нет управления… Шапошникова никто не слушает. Кулик потерялся. Жуков сорвал голос. Тимошенко приезжал… Врывался. Синий. Красный. Беспрерывно звонит Молотов… Вознесенский за Сталина не подписывает бумаги. Каганович работает, как черт. Дороги пока на высоте… Ворошилова где-то нет… Буденный просится на фронт. В Москве слухи. Все плохо. Полная каша.

Поскребышев и еще два-три человека из окружения Сталина имели право и даже обязанность говорить вождю только правду. Таким правом обладал еще маршал Шапошников, единственный человек, которому Сталин разрешал курить в его кабинете и называть его по имени-отчеству. Третьим был зам. начальника охраны генерал-майор Румянцев. Позднее Сталин лишил его такой привилегии и дал ее Жукову. Остальные, включая и второе лицо — Молотова, правду Сталину говорить остерегались.

Точно такие же данные каждые четыре часа получал он от своей личной разведки.

Фронт прорван везде, кроме Севера (Финляндия) и юга (Молдавия). Генералы Павлов, Климовских, Гришин или изменники, или совершенно не соответствуют должностям. Плана активной обороны нет. Многие армии окружены. Нет боеприпасов. Немцами захвачены целые эшелоны танков, в том числе и «Т-34»! Катастрофически не хватает снарядов к пушкам-гаубицам. Противовоздушная оборона держится только на зенитках. На Юго-Западном у Кирпоноса положение лучше, но управление войсками по-прежнему плохое. Истребительная авиация подавлена. Немцы сыплют листовками. Предлагают сдаваться. Обещают хорошие условия в сщучае перехода к ним. И такие случаи есть! Танки «КВ» хорошо зарекомендовали себя в боях. Лучшее сопротивление оказывают артиллерия и обстрелянная пехота, а также войска НКВД. Отступление продолжается.

Белея лицом, Сталин бросал трубку и быстро шел к столу писать. За два дня, точнее, за двое суток, он продумал и написал полный план сопротивления вторгшейся орде:

1. Попытаться остановить немцев на линии Брест — Смоленск — Ленинград.

2. Немедленно ввести в бой армии второго резервного фронта. Фактически это были армии, сформированные из войск бывших внутренних военных округов и еще с мая (вот она, предусмотрительность Сталина!) двинутые на западные резервные позиции!

3. Партизанские отряды из НКВД, членов ВКП(б) и комсомольцев создавать в каждом оставляемом районе. Организаторы — члены «троек».

4. Вывозить все ценности, оборудование, продукты, хлеб, угонять скот, помогать военным предприятиям эвакуироваться на Восток.

5. Всем внутренним военным округам и Дальневосточному фронту продолжать срочное формирование новых воинских частей за счет мобилизации и пока под прежними номерами.

6. Берии. Произвести досрочное освобождение и мобилизацию осужденных за незначительные преступления и сроком до 5 лет, годных к военной службе. Формирования до батальона и полка на лагпунктах, без армейского обмундирования и оружия. Командиры и младшие командиры освобождаются в срочном порядке. Особое распоряжение: статья 58 и по находящимся на поселении.

(Вот они, резервы, не предвиденные Генштабом и к тому же организованные и привыкшие к жесткой дисциплине!)

7. Фронтовую авиацию и авиацию резерва сконцентрировать на самых опасных участках Западного и Юго-Западного фронтов для нанесения массированных ударов по танкам, скоплениям войск, дорогам, переправам и станциям.

8. Апанасенко[4] в полной тайне снять с Дальневосточного фронта восемь (зачеркнуто) — двенадцать пехотных дивизий полного состава и две танковые бригады и направить в распоряжение ставки Верховного командования, разместив на территории Владимирской области и не вводя в бой до особого распоряжения. Номера снятых дивизий комплектуются вновь строго без объявления мобилизации на Дальнем Востоке. (Сталин не хотел тревожить мобилизацией «дружественную» Японию, с которой совсем недавно был подписан договор о ненападении).

9. Ни шагу назад! В дивизиях и корпусах вплоть до полков и батальонов создать из надежных людей, коммунистов, комсомольцев, заградительные отряды и принимать самые решительные меры, вплоть до расстрела на месте трусов, паникёров, оставляющих позиции без приказа. Установить уголовную ответственность за распространение ложных и панических слухов.

Подумав, Сталин добавил:

Сдавшихся в плен считать изменниками родины с лишением пособий и других благ для членов их семей, а в доказанных случаях наказывать ссылкой семей в отдаленные районы Сибири.

(Это были основы ЕГО приказов № 220 и № 221, опубликованных позднее).

10. Установить строгую военную цензуру. Сводки Информбюро поставить под особый контроль ЦК. Населению всей страны сдать в органы НКВД по месту жительства до окончания войны все радиоприемники, а также зарегистрированное нарезное оружие.

Он писал и писал, иное зачеркивал, рвал листы и откликался лишь на звонок телефона, брал с озабоченным лицом телефонную трубку:

— Слушяю…

И снова доклад: везде, кроме Севера и Юга, дурное, хаотическое отступление. Целые корпуса, армии рассыпались, оказались в окружении.

Слушал и думал: будь Россия величиной с Францию, с ней уже было бы покончено… Всего за неделю… Что же это за армия? На кого положиться, опереться? На Ворошилова? Но уже в финскую войну Ворошилов оказался ни к черту не годным… На Буденного, полководческие способности которого он знал лучше, чем кто либо? На этого военного «барина» — Шапошникова, интеллигентного и скорее историка войны, чем полководца? На твердолобого Кулика, маршала по недоразумению? НА КОГО?

И ответ был один, холодный и ясный, как осенний рассвет: НА СЕБЯ…

Пока страну спасало только пространство, расстояние да еще сопротивление отчаявшихся.

Сталин работал до позднего вечера. И только пил чай, который по его звонку немедленно приносила Валечка. Отмахивался от всякой еды, от предложений Валечки принести обед… ужин… Огорченно уходила, но сегодня, отрываясь от бумаг, Сталин все-таки косил на нее утомленный взгляд.

Заснул он глубокой ночью, буквально свалившись на кожаный диван, и через три часа снова был за столом.

Теперь он писал свое выступление — обращение к народу и приказал вызвать к себе писателя Алексея Толстого с его дачи в Барвихе.

Толстой, перепуганный и смущенный (как будто, ибо человек этот не умел смущаться), прибыл точно в назначенный час и, как великий лицедей, очевидно, был в недоумении, как себя вести: сочувствовать, восклицать, притворяться радостно ждущим секретных победных вестей или… Но по серому, с проступившими щербинами на щеках и особенно подбородке лицу Сталина, по бессонно опухшим глазам тотчас понял: «Нужно быть озабоченным!»

— Я слушаю вас, Иосиф Виссарионович?! — с полупоклоном.

— Здравствуйтэ… Прысадьтэ… — сказал Сталин. И когда Толстой (о, лицедей!) беспокойно уселся на краешек указанного стула, сурово глядя на этого жизнелюба, барственного лжеграфа, добавил: — Алэксэй Ныколаэвыч… нам нужьна вашя нэболыцяя помощь… Вот здэсь… я набросал свое обращение к народу. Но я… нэ литэратор… Нэ стилист…

На лице взлызистого «графа» тотчас же отразилось: «ДА ЧТО ВЫ! ВЫ?! КАК ВЫ МОЖЕТЕ ТАКОЕ О СЕБЕ ГОВОРИТЬ?! ВЫ — НЕ СТИЛИСТ?!»

— Да, — уловив эту холуйскую мимику и отлично расшифровав ее (все-таки с неким скрытым и привычным удовлетворением), продолжил Сталин: — Вы, конэчно, лучше мэня в этом понымаэтэ… Так вот, я прошю… вас взят этот тэкст… и… хорощенько поработат над ным… В тэчэниэ суток… Сэйчас… эсли ви прыехали на своей мащинэ, вас будут сопровождать… эсли нэт, вас отвэзут и прывэзут… завтра… Нэ хотэл бы прэдупрэждать… Дэло это строго сэкрэтное… и ныкто, — Сталин вприщур из-под опухших век глянул на графа, — нэ должен знат об этом… НЫКОГДА… Сдэлаэтэ… второй тэкст. Взав за основу..: этот. — Сталин указал на листы, лежащие перед ним. И, уловив вполне понятный страх, если не ужас, в глазах Толстого, предваряя его вопрос, сказал: — Ви можэтэ… нэ опасаться… Я буду толко благодарэн. Пищите так, чьтобы это было понятно… нашему народу. Вот и всо! До свыданыя, Алэксэй Ныколаэвич…

Граф Толстой с каким-то старомодным поклоном взял бумаги и озабоченно (нашел наконец тональность) удалился.

А Сталин, все еще как бы повторяя свой текст, сказал вслух:

— ЭТО БУДЭТ… АТЭЧЭСТВЭННАЯ ВОЙНА… ДА… ВЭЛИКАЯ АТЭЧЕСТВЭННАЯ… ВОЙНА…

Словно освободившись от мучившей его задачи, он повел натруженной шеей, откинул голову, закрыл глаза. Шея ныла усталой болью и, когда он подвигал ею, захрустела, но полегчало. Тяжесть немного отпустила его. Но главное: он понял, понял, что нашел решение, КАК выиграть эту обрушившуюся на его плечи войну. Ибо теперь он знал, что надо делать. Раньше, когда к ВОЙНЕ грядущей и как бы обязательной в будущем, ВОЙНЕ, к которой с первых шагов еще ленинской сатанинской власти он, Сталин, готовился сам и готовил ее, все вроде было бы просто. Но разве к такой войне? Он уже привык к победам, привык, что армия его не может не победить, и хотя финская война несколько озадачила его, она не повлияла на его доктрину беспощадной наступательной победной войны. Зачем иначе копить силы, ковать оружие, ставить под ружье миллионы? Да, Гитлер оказался не то чтобы умнее или хитрее. Гитлер оказался безумнее и авантюрнее, и здесь, теперь Сталин точно знал, был Гитлера тот же проигрыш, что и проигрыш Наполеона. Ведь и войну с Россией Гитлер начал с той же самой мистической даты. И точно, как в той, первой Отечественной войне, важно было пока только одно: сорвать этот «блицкриг», ибо, проиграв войну «молниеносную», Гитлер никогда не сможет выиграть войну затяжную. Так бывает всегда в боксе, когда настырный, самоуверенно наглый боксер, привыкший побеждать нокаутом, неизбежно проигрывает опытному противнику по очкам, а то и сам в конце боя оказывается лежащим на ринге. И Сталин был таким противником!

И еще, с постоянным раздражением воспринимая неудачи этих дней, Сталин с горечью думал: стоило ему ослабить свою власть, передоверить ее хотя бы частично, полагаясь на генералов и маршалов, — и все провалили, просрали (его слово), не смогли даже ничего противопоставить противнику своими приказами. Может быть, только сейчас он понял, что стоит приказ, подписанный наискось его не знающей пощады росписью: И.Сталин.

Историки-лжецы (ибо нет худших историков, чем воспитанные в советское время) еще будут хором обвинять его во всех грехах, а особенно в том, что он дал приказ не поддаваться на провокации и не уподобляться странам, куда гитлеровцы уже влезли подобным образом, и в том, что он санкционировал мирные заявления накануне самой войны, и в том, что он не давал приказа сбивать фашистские самолеты, залетавшие к нам (замечу нигде не говорится, что и наши самолеты-разведчики «по ошибке» залетали на территорию Польши, и их тоже не сбивали!). Но… Разве он давал приказ «хлопать ушами»? Не быть наготове? Разве нельзя было ту же авиацию распрятать, замаскировать, заменить макетами? Разве танки, какие бы ни были, не могут с ходу двинуться в бой? Любая внезапность должна предваряться, просчитываться заранее, умеряться боевой готовностью армии. ЛЮБАЯ внезапность! На то и есть армия и те, кому доверено командовать ею. Сколько раз за эти дни, сливающиеся в один, Сталин повторил эти слова, сопровождая их отчаянным матом! Крепче Сталина в Политбюро матерился только Каганович. (Для сведения о великих вождях: не ругались только Калинин и Щербаков.) Да руганью дела не поправишь.

Звонил телефон. Поскребышев докладывал: отступление продолжается. В Политбюро уже паника. Ищут его. Особенно Молотов, Берия и Вознесенский. Ворошилов «нашелся», просит отправить на фронт. Жданов просит, чтобы Сталин выступил по радио. У военкоматов очереди добровольцев исчезли. Разведка сообщает: ждут налетов на Москву. Подвалы спешно оборудуют под бомбоубежища. Как быть с Мавзолеем? В магазинах спешно раскупаются продукты, особенно мука, хлеб, сухари, сахар, консервы… Что предпринять? Противовоздушная оборона усилена истребительной авиацией и морскими зенитками, а также зенитками «Эрликон».

— Ждытэ… до завтра. Буду… — И, помолчав, добавил: — Эсли этым… растэревщимся… нэвтэрпежь… пуст утром… приэзжяют… Суда… Всо!

— Бэгут! — с еще большим раздражением сказал, бросая трубку и закрыв тумбочку, где находилась секретная «вертушка». — Бэгут! — Ходил по кабинету, по красной, такой же, как и в Кремле, ковровой дорожке. — Воюют… ногамы… Ногамы! А вэдь надо… рукамы ваэват! Побросали танки, пушки, самалэты! И куда болээ савэршенные! У Гытлера нэт таких тажелых танков. У нас «КВ»! Тэпэр оны захватят наше лучшее вооружениэ. Эще ладно, этот дурачина Кулик нэ дал развернут массовоэ производство рэактивных установок… Захватылы бы и ых!

Оставалась одна надежда на второй, резервный фронт, которым он поставит командовать Жукова. А если и этот будет прорван? Тогда — будет создан третий! И этим третьим и всеми вооруженными силами будет командовать ОН САМ!

Так в деталях складывался в эти два дня ЕГО план ведения войны, о котором «не знали» и не хотели знать нынешние громкие обвинители Сталина. Обвинители еще будут и будут. Обвинять, да еще задним числом, куда как легко. Безопасно и просто. Но давайте поступим, как в шахматной игре: снимем с доски самую тяжелую фигуру — ферзя, и пусть любой критикующий возьмется выиграть эту партию…

План разгрома фашистской Германии был по приказу Сталина разработан Генеральным штабом и его начальниками Жуковым, Ватутиным и Василевским еще в апреле. План был четкий, военный, со всеми стратегическими и тактическими особенностями. Он был доложен Сталину, и вождь в целом одобрительно отозвался о трудах воинственных генералов. Но план был чисто агрессивным, если можно так сказать, это был то ли негатив, то ли зеркальное отражение гитлеровского плана: напасть без объявления, навалиться всей силой. В две недели захватить Германию, а через месяц всю Западную Европу. Захватить — и получить истребительную войну от стран всего мира! Войну заведомо проигрышную, ибо никакая держава ни в прошлом, ни в ближнем, добавим от автора, будущем никогда надолго не может быть владеющей миром. И в этом убедились и убедятся все, кто такую бредовую мечту лелеял.

Итак, план был, но это был план саморазгрома, и потому он остался без сталинской подписи. Ведь Сталин был умнее и дальновиднее самых прославленных своих полководцев, и он совсем не зря носил позднее присвоенное ему звание генералиссимуса. Оно было точь-в-точь в соответствии с его военными заслугами. Об этом старались избегать упоминания лживые историки войны. Стремясь во что бы то ни стало обвинить Сталина в непредусмотрительности, в промедлении, даже в панике и якобы прострации, в которую он впал в конце июня, они забывают о том, что по приказу Сталина армии резерва начали выдвигаться на запад еще за месяц или даже два до начала войны, что военная промышленность была переведена на режим военного времени за год до войны, что Москва уже в 40-м была окружена тройным кольцом противовоздушной обороны, что по своей и военной разведке Сталин получил сведения о ракетах «ФАУ» и тяжелых трехчетырехмоторных бомбардировщиках «Ю-89» и «Дорнье-19», которых у Гитлера, к счастью, было очень мало — и потому он отложил воздушный удар по Москве до приближения к ней.

Почему-то забывают, что Сталин был не богом, а человеком. И как человек, даже весьма осведомленный в военных проблемах, он не мог представить, почему армия, лучше вооруженная и насыщенная техникой, разваливается под ударами танковых клиньев Гудериана, Гота и Клейста. Он сам никак не ожидал, что генералы, еще недавно столь активно игравшие на учениях и вроде бы грамотные и толковые в военном деле, окажутся неспособными справиться с профессиональными фельдмаршалами фашистской армии…

Вот почему, на два дня уединившись в Кунцево и работая над генеральным планом разгрома наступающих немцев, он задал им всем — генералам, маршалам, штабу — задачу: плюхайтесь, решайте, руководите — на то вы и военные, в конце концов, стратеги, академики войны. И такую, задачу задал Политбюро: попробуйте без СТАЛИНА!

И когда они наконец целой делегацией, почти все Политбюро, приехали в Кунцево, Сталин приказал, во-первых, у всех отобрать личное оружие (приказ этот действовал, кстати, до конца жизни Сталина), во-вторых, Власику: охране быть наготове, чтобы в случае попытки бунта арестовать их всех. Власик понял.

Заседания этого выездного Политбюро нет ни в каких учебниках истории партии, ни в документах, открытых для изучения, таких документов вообще, возможно, нет. Но они раскрыты во всех приказах Сталина и Комитета обороны, обнародованных в июле.

Все эти приезжавшие «вожди», члены Политбюро, напомнили ему толпу перепуганных интеллигентов, когда он принял их в большой столовой, служившей также и залом заседаний, пока на даче не был построен точно такой же второй этаж. Соратники смотрели на Сталина с выжиданием, тревогой и опасением.

Он прекрасно знал, что никакого заговора против его власти нет, все квартиры и кабинеты их прослушивались его разведкой, но надо было сыграть выбранную роль до конца.

— Ну чьто? Зачэм прыехалы? Арэстоват мэня? — мрачно спросил он под всеобщее молчание. — Или… — он помедлил… — ви нашлы лучшего руководытеля… А мнэ прыкажетэ подат… в отставку? Армыя разбыта… Армыя бэжит… Враг наступаэт… Кто тут… казол атпущэныя? Кто? Канешно, я, товарыщ Сталин. Так?

За длинным столом, куда все уселись, установилось перепуганное молчание.

— Нно… Ии-осиф… ннадо ккак-то… объяснить, — заикаясь сильнее обычного, пробормотал Молотов.

— Все вас ждут! — Каганович.

— Какой может быть разговор?! — с ужасом Ворошилов.

— Мы с вами, товарищ Сталин! — Маленков тут же…

— Мы всэ с вамы! — Берия.

Сталин своим, только ему присущим взглядом непроницаемо хитрого кавказца окинул присутствующих, переводя глаза с одного на другого, третьего, четвертого «вождя»… Сталин умел хранить внешнюю, простоватую как бы, иронию.

— Ну… чьто жь… — Сталин обрел обычную свою осанку. — Тогда объявляю засэданые Полытбуро открытым. А слово имэет… товарищ Сталин.

И уже другим, привычно прицельным, с наклоном головы, взглядом обвел соратников, как бы выщупывая каждого — от преданно глядящего, раскрыв рот, всесоюзного старца Калинина до все еще перепуганного, молчаливого Андреева и подхалимски настороженного Берии.

— Как выдитэ… бэз Сталына… нычего нэ дэлаэтса. И сэйчас… я прэдставлу вам план разгрома врага. Этот план ест жизненная дыректыва… А исполнят эе будэтэ ви… Я имэю в выду висшее руководство страны.

Когда Сталин, закончив доклад, опустился в кресло, вдруг раздались аплодисменты. Хлопал Берия… А за ним и Маленков, Молотов, Ворошилов, Калинин.

Это была следующая его победа в войне, так привычно названной далее Великой Отечественной… Он ошибся по срокам с планом разгрома немцев на три года: войну предполагалось закончить разгромом Германии еще в 42-м. Он не мог предусмотреть столь мощной боеспособности наступавших и столь отчаянного сопротивления обреченных на разгром. Его необстрелянная, не обученная толком воевать армия теряла в три- пять раз больше бойцов, чем закаленная в боях, руководимая отличными офицерами армия противника. Он еще не знал, что самые лучшие солдаты отнюдь не двадцатилетние, а те, от сорока до пятидесяти, что придут в войска в 42-м и 43-м. Он знал, что техника чем дальше, тем больше будет решать исход войны. Но этой ужасной техники перемалывания людей — танков, пушек, самолетов — теперь у него не было в нужном количестве: утерянную и брошенную, ее еще долго немцы использовали для довооружения своих дивизий. Ветераны помнят, как на них шли наши советские танки — и даже с русскими экипажами из власовцев. Но Сталин уже сегодня уверенно знал, что, благодаря ЕГО приказам, в самый короткий срок НОВАЯ армия получит новое и самое совершенное и страшное оружие.

А пока в торжествующем Берлине Гитлер принимал шумные холуйские поздравления, и на весь мир гремело радио о полном разгроме Красной Армии. Он представить себе не мог, что победоносные армии, уже нацеленные на Москву, в конце 41-го упрутся в непробиваемый «третий» фронт по сталинскому плану, созданному в те дни, когда, по мнению недобросовестных историков, Сталин впал в прострацию и «прятался» на даче в Кунцево. Никому из них просто в голову не пришло, что Сталин по сути своей был борец! А борцы по самой сути своей умеют только бороться.

Этому плану и аплодировали вновь уверовавшие в вождя соратники. А он, вождь, устало глядя на них, позвонил и вошедшей и тоже осунувшейся и, видимо, не спавшей как следует Валечке приказал подавать обед.

Никто из историков не знает, что на этом странном обеде, когда все, в общем, проголодавшиеся и измученные, потерявшие было веру в него и в себя, активно закусывали, Сталин сказал свой единственный тост: