Помоги проекту - поделись книгой:
Подумав, Сталин приказал привезти набор этих печатных штампов в Кунцево, что и было немедленно исполнено по приказу Власика — коробки с такими штампами продавались тогда во всех игрушечных магазинах, ибо вся страна перед войной увлеченно играла в войну. Штампы эти никто не воспринял как необходимые вождю, и они сошли за будущий подарок тому же Ваське. На самом деле этим игрушкам была уготована совсем иная роль.
Сталин САМ на плотном белом бристольском картоне терпеливо отпечатал разной краской — зеленой, красной, синей, черной — нужные силуэты, подогнул у каждого танка, солдата, орудия, самолета удобные подставки, на которых и были написаны им номера всех дивизий, отдельных бригад и полков Красной Армии и… Германии, как наиболее возможного противника. Зеленой и черной — вермахт и СС, красной и синей, естественно, своя армия и войска НКВД. Это была приятная и нужная работа, и Сталин держал ее в секрете от всех.
Вот эти-то вырезанные из картона силуэтики с номерами дивизий и фамилиями командиров и расставлял Сталин на обширных настольных картах и в Кунцево, и в Кремле. Когда Сталин «играл в солдатики», двери его кабинета были закрыты, а беспокоить его строжайше запрещалось. После игр, а Сталин «играл» очень увлеченно, иногда целыми ночами, силуэты дивизий удобно и легко убирались в личный сейф, их никто никогда не видел.
Зато как легко они передвигались, перебрасывались с фронта на фронт, отводились в резерв, наступали и окружали. Это была очень важная часть сталинского руководства войсками и войной. Вторым моментом после этих предварительных «игр» был вызов к Сталину второстепенных офицеров Генерального штаба — разработчиков, «направленцев», прогнозистов, — все было точно так же, как в работе с конструкторами военной техники. И, наконец, а может быть, всего вперед, Сталин заслушивал сообщения всех разведок, сопоставлял и отбирал кажущееся наиболее вероятным.
Так работал этот Верховный главнокомандующий, на которого позднее, стремясь обвинить его во всех просчетах и ошибках, валили все грехи «исследователи», увенчанные высиженными в послевоенные годы степенями и званиями, исследователи, даже и не попытавшиеся приблизиться к мысли о том, какую невероятную ношу нес без ропота тщедушный и быстро стареющий, седеющий человек, и в маршальском мундире не воспринимавшийся военным, ибо он был политиком, и прежде всего — политиком, вождем этой странной, доверчивой и озлобленной, не верящей ни во что и озабоченной грядущими утопиями, угрюмо работающей и беспечно ленивой, готовой отрицать любую власть страны.
Итак, Сталин, вытирая бледное лицо платком с пошлой синей каемкой (платок сунула в карман явно Валечка, ибо сам он их не терпел), остановясь у торца стола, где сидели генералы и маршалы, сказал:
— В прошлом году… ми… нэ сумэли одэржять решительную пабэду… Нэ сумэли… Хотя я… всэрьез на пабэду рассчитывал… Враг ли оказался силнээ… или всо та же нащя нэповоротлывость… наще нэумэные побежьдать. Я нэ обольщаюсь рэзультатами толко что закончившихся сталинградской и ленинградской бытв. Сталынград, конэчно, крэпкий орэшек… Но… вспомныте: ми опят пабэдили числом. Это умаляэт нашю пабэду… Ваэват нужьно… умэниэм…. Так учил Суворов. И нам всэм надо овладэвать этой наукой. Наукой побэждать… Я тоже могу ошибаться… и мнэ хотэлось бы знать ваше мнэниэ… Как? КАК, — он повторил с явным нажимом, — побэдно завэршить войну уже… в этом году.
Сталин помолчал и снова вытер обильный пот. Этот сульфидин, все-таки права Валечка, надо было пить поменьше. Ей-то вот хоть бы что… молодая… а ему худо.
Как бы собираясь с мыслями и пытаясь прочесть встречные мысли генералов и маршалов, Сталин уже со старческой углубленностью в себя молча переводил свои рыжевато-карие и уже начинающие мутнеть глаза с генерала на генерала.
Маршал Ворошилов, давно списанный им в «архив», но оставленный в Политбюро, как надежный, «свой», лишь почтительно кивал. Тимошенко, также находившийся в полуопале, значительно хмурился, на лице Жукова читалось откровенное несогласие, Василевский, умнейший из маршалов и осторожнейший «царедворец», не разделял, видимо, ни явного неодобрения Жукова, ни его желания оспаривать мнения Верховного. Рокоссовский, который был всегда себе на уме, за что его подчас Сталин явно не жаловал, хотя и ценил за удалую сноровку и хватку, улыбался той улыбкой, какой, хочешь не хочешь, улыбаются все понимающие уголовники. Этой улыбки Рокоссовский не мог избегнуть никогда — сказывалась тюремная школа, да и то еще, что командовать ему приходилось чуть ли не целой армией из бывших зэков. Сталин легко расшифровывал улыбку Рокоссовского… А бравый генерал Еременко сидел с таким видом, точно тотчас был готов идти брать Берлин. За эту браваду, как ни странно, вождь Еременко любил, но на самые ответственные участки после того, как Еременко поклялся еще под Вязьмой разгромить Гудериана и — не разгромил, назначать перестал.
— Мнэ… — медленно продолжил Сталин, — не нужьно… ваще подцакываные. Нэ нужьно и… согласие. Как Вэрьховный главнокомандующий я отвэчаю… за ход войны. Мнэ нужьна ващя откровэнност… Ваще ясное прэдставлэниэ о том, может ли нащя армыя сокрушить врага… И пуст нэ Бэрлин… Но освобожьдэние всэй территорыи, занятой врагом, хотелось бы видэт свэрхцившимса. Прощю висказываться откровэнно.
Сталин сел в кресло и, помолчав, сказал:
— Слово имээт товарищ Жюков.
Маршал Жуков, удивительно сочетавший в себе великолепную уверенность выдающегося и умнейшего полководца с ухватками грубого солдафона, грузно поднялся и, устремив на стол с картами свое волевое и непререкаемое лицо, надуто изрек:
— Скажу кратко — окончательно разбить немцев в этом году не представляется возможным. Враг еще очень и очень силен, а мы, как справедливо сказал товарищ Сталин, еще только-только научились воевать. Сейчас, по данным военной разведки, немцы как раз усиливают свои позиции на нашем фронте. Союзники не высаживаются. Чуда не произойдет. Предстоят тяжелые бои. Но наступать надо. У меня все.
Примерно в том же духе высказался Рокоссовский. С Жуковым они, может быть, и сговаривались заранее. Были друзья. Для неосведомленных напомню, что Жуков когда-то был командиром полка в дивизии, которой командовал… Рокоссовский. Жуков позднее спасал Рокоссовского, сидевшего перед самой войной в тюрьме. А Рокоссовский спас Жукову жизнь, толкнув в спину с криком: «Ложись!», когда собственные горе-авиаторы накрыли огнем и бомбами кучку командиров, стоя наблюдавших за ходом боя. Жуков тогда выезжал в 16-ю армию Рокоссовского.
Вслед за Рокоссовским в поддержку Жукова долго говорили Василевский и другие генералы, и Еременко тогда готовился безусловно поддержать вождя, но Сталин не дал ему слова.
Он снова поднялся, и теперь все увидели уже другое его лицо — властное, жесткое, с прицельными, беспощадными глазами, вполне отвечающее тому, что он сказал.
— Вот чьто я думаю. Враг дэиствытельно эще очэнь сылен… А потому завэрщить в этом году разгром фашистской Гэрмании — это… как бы… свэрхзадача… Нанэсти же эму смэртэльное поражение, от которого враг уже нэ сможет оправыться, — задача рэальная… — Сталин обвел взглядом притихших генералов и членов Политбюро. — И я трэбую, приказываю эе выполныт… В этом году! А тепер, — продолжил он, — прощю полного вныманыя… По данным всех развэдок… Правэрэнным и пэрэправэрэнным… Нэмци готовят грандиозное наступлэниэ уже в МАЕ. Готовы ли мы к его отраженыю?
Он снова посмотрел на генералов, и взгляд его обрел ту пронзительность, какая вспыхивала в его глазах, когда Сталин был в гневе или принимал окончательное и тяжелое решение.
— Сегодня все командующие фронтами получат изложение готовящегося наступления. Немцы готовятся нанести нам танковый и авиационный удар в районе Курского выступа. Будэт задэйствовано новое тяжелое оружие, новые танки, самолеты. Сюда подтягиваются лучшие эсэсовские рэзэрвы. Командовать будут лучшиэ фэльдмаршалы Манштейн, Клугэ и… гэнэрал Модэл… Ми должны протывопоставыт этой силе свою… эще болээ страшную силу. И, главноэ… свое продуманное, умэлоэ сопротывлэныэ, свою оборону. С тэм, чьтобы, измотав нэмцев, пэрэйты в рэшительное, опрокидывающее наступление и, окружив, устроить им эще один более страшный Сталинград… Послэ чэго начать полное освобождэниэ нащей родины. У мэня — все!
Этим словами Сталин обычно завершал свои выступления.
А в апреле 43-го на фронтах, прикрывавших Курский выступ, днем и ночью кипела чудовищная, казалось бы, немыслимая, непосильная работа. Были вырыты тысячи километров окопов и ходов сообщения: растянув их в одну линию, можно было бы провести линию от Курска до Владивостока. Начинялись минами целые поля, закапывались в землю орудия и танки с легкой броней. В три глубокие полосы строилась оборона, на танкоопасных направлениях рылись танковые ловушки, закладывались фугасы, выдвигались целые дивизионы, оснащенные страшными морскими зенитками. Истребительные противотанковые полки готовились встретить танки врага новыми снарядами. ВОСЕМНАДЦАТЬ тяжелых танковых полков с непробиваемыми гигантами «КВ» готовы были рвануться в бой.
Армия, используя передышку, затянувшуюся до начала июля,
Но это было еще не все. Против 2700 немецких танков было сосредоточено более 8000 танков с нашей стороны. Пять! Все пять танковых армий! И до сих пор еще историки войны ведут спор, сколько было у нас отдельных танковых корпусов и бригад.
Артиллерией был начинен в избытке каждый километр. Зенитные дивизии в пять полос перекрывали небо.
А в резерве теперь стояли не столько готовые обороняться, сколько наступать целых два ФРОНТА — Степной и Брянский, со свежими танковыми и пехотными армиями.
Так было до 2 часов 30 минут 5 июля, когда грохот и огонь чудовищной, внезапной для противника артподготовки адским огнем осветил небо и, словно в землетрясении, задрожала земля. КУРСКАЯ БИТВА началась.
В 2.30 Cталину позвонил Жуков и сообщил: фронты начали артиллерийский контрудар.
— Как… протывнык? — спросил Сталин.
— Огрызается, но многие огневые точки подавлены.
— Как вы используэтэ… авыацию?
— Авиация начнет действовать примерно через час.
— Это, по-моему, плохо. Считаю… артподготовку надо было наносить попозже… сразу всеми силамы, когда начнет свэтать.
Сталин оказался прав. Точное начало артподготовки Жуков и Рокоссовский с ним не согласовали — налицо явный просчет. Это осторожно признает в мемуарах даже не склонный к самобичеванию Жуков. Командующие фронтами не учли, что если час немецкого наступления нам был известен, то и фашистские фельдмаршалы не были неосведомленными тупицами.
Чрезвычайно опытный и осторожный фельдмаршал Манштейн и немногим уступавшие ему Клюге и Модель приказали накануне наступления отвести танковые соединения на недоступное для артиллерии противника расстояние, а солдаты, о которых тот же Жуков совсем уж опрометчиво пишет, что они «мирно спали в блиндажах», были предупреждены о возможном артналете и укрылись, кто как мог. Какой может быть сон перед наступлением, перед, может быть, последним днем жизни? Вот почему опрометчиво рано начатая мощнейшая артподготовка не дала, как признавали позднее и Жуков, и Василевский, тех результатов, каких от нее ожидали.
Артиллерия, не видя конкретных целей, вслепую молотила в темноте по квадратам, авиация же поднялась в воздух, когда и немцы снялись без больших потерь с прифронтовых аэродромов. Из-за этого просчета немцы все-таки начали наступление на час позже, что было рассчитано хитроумными Манштейном и Клюге. Теперь вся тяжесть битвы на Курской дуге сосредоточилась на танкоопасных направлениях, где сотни, а с обеих сторон и
О герои мои, русские, татарские, украинские — СОВЕТСКИЕ солдаты — здесь, на дуге, ВЫ показали, как вы научились ВОЕВАТЬ!
Недоумение все тех же уверенных в победе, в прорыве, наступлении, стремительном и беспощадном, Манштейна и Клюге не знало пределов — дуга гнулась, но не прорывалась. Местами отступив на три-пять километров, отступающие, заняв новую, подготовленную заранее полосу обороны, встречали врага опрокидывающим огнем. Здесь не было паники 41-го! Не было истошных криков: «Танки!» По танкам били бронебойщики, садили тяжелые длинноствольные зенитки прямой наводкой, садила с закрытых позиций тяжелая гусеничная артиллерия.
Но главное были — танки! Тяжелые, выщупывающие длинными дулами верную цель коробчатые «тигры», более верткие и потому опасные из-за мощного пушечного огня «пантеры», неуязвимые, как казалось вначале, бронированные крепости «фердинанды»… Нет, и они горели, и с ними схватывались «слоны» «КВ», скоростные «тридцатьчетверки». Иные танки вспыхивали, как факелы, другие замирали, дымя, и под гусеницы из люков выкатывались обгорелые танкисты… Не самая ли это страшная смерть — заживо сгореть в танке… Танковые стада, рев и вой моторов, бомбы и взрывы, скрежет металла, крик погибающих. Черный дым. И черное, словно тоже горящее, солнце…
Бунинские… Тургеневские… Толстовские места… Обоянь… Орел… Перов… Волхов… Карачев… Муром… Курск… Русь исконная и степная… Овражные речки и курские соловьи. Средняя русская исконная земля! Что с тобой сделалось? С твоим небом. НЕБЕСАМИ! Где будто всегда чуялось-веялось присутствие БОЖЬЕ, то незримое ОКО, Его глас в грозовых тучах…
Теперь все смешалось здесь, затихая лишь к ночи и затихая ли, коль все кругом горело, чадило, вспыхивало, грохотало. Людское безумие и людская отвага и боль, не вы ли сгорали здесь?
ДУГА не была прорвана… И если бы так же была начата Великая Отечественная — она была бы сразу опрокидывающей и победоносной. Об этой дуге было написано много правдивого и верного, но еще и немало бодрого вранья с преувеличением потерь у «фрицев» и с преуменьшением собственных горьких потерь. Ее сравнивали с Бородино, и, на взгляд автора, опять неудачно: после Бородино ведь была сдана Москва.
Когда после изматывающих боев войска свежих резервных фронтов, Степного и Брянского (их поддерживали, естественно, и все другие фронты), перешли в решительное контрнаступление, а новые танковые армии устремились в прорывы, гитлеровские фельдмаршалы сумели все-таки спасти положение и с боями организовать отход, и полного разгрома, как планировалось Сталиным и Генеральным штабом, а также нового «двойного Сталинграда» немцам удалось избежать… Проанализировав обстановку на фронте, Сталин и сам отказался от плана клещей и котлов.
— Надо быстрээ освобожьдать нащю тэрриторыю, — приказал он, а котлы ми эще им успээм устроить…
Главный итог битвы на Танковой дуге — последняя и отнюдь не фантастическая попытка Гитлера победить закончилась полным провалом.
«Общие потери вражеских войск, — пишет в своих мемуарах маршал Жуков, — составили около 500 тысяч человек, 1500 танков, в том числе большое количество «тигров» и «пантер», 3 тысячи орудий и 3700 самолетов. Такие потери фашистское руководство уже не могло восполнить никакими тотальными мерами».
И еще одна заметка для размышления из тех же воспоминаний:
«В контрнаступлении под Курском участвовали 22 мощные общевойсковые, 5 танковых, 6 воздушных армий и крупные силы авиации дальнего действия».
А потери наших российских сынов — да и дочерей тоже, убитых, разорванных в клочья, сгоревших в танках, погибших от ран, точно знает один лишь Всемилостивейший Господь БОГ, все- таки, думается, взиравший на эту схватку и помогший правым.
Всех дней Курской битвы было 50. Закончилась 23 августа…
Глава восемнадцатая
НОВОЕ ОРУЖИЕ
Апокалипсис Человек создает собственными руками. Ведь бомбы в подземельях считают свои собственные секунды, и никакие ученые, а только НЕКТО и НЕЧТО знают, как остановить ЭТО.
Новое оружие, на которое так рассчитывал Гитлер, не получалось. Ни самолет-снаряд «ФАУ-1», ни гораздо более совершенная баллистическая ракета «ФАУ-2» не приносили желаемого успеха, взрывались на старте, сходили с цели, падали в океан. Лишь немногие достигли Лондона, но и там не причинили серьезного ущерба. Гитлер в бешенстве вызывал руководителей проектов к себе, ездил сам в Пенемюнде, чтобы на месте испытаний получить ответ, в чем причины таких дорогостоящих неудач.
Суховатый, предельно вежливый и предельно защищенный этой вежливостью от самых истерических нападок Гитлера Вернер фон Браун неизменно отвечал:
— Мой фюрер, неполадки вызваны не массовыми причинами. «ФАУ-2» — ракета надежная, но подводят изготовители ее электронной начинки. Это либо вредительство сознательное, либо, что кажется более верным, низкая квалификация рабочих-сборщиков. Там нужны лучшие условия труда и очень тщательная проверка выпускаемых двигателей. Непредсказуемо также ведет себя и взрывчатка. Это исключительно сильное вещество нового типа. Для примера, мой фюрер, спичечного коробка достаточно, чтобы вдребезги разнести грузовик. Взрывчатка доводится до кондиции. Но нужно время для испытаний. А его нет. Мои люди работают в четыре смены по шесть часов!
Недоверчиво сжатые губы фюрера кривились. Гитлер выглядел явно больным, что было неудивительно, ибо личный врач постоянно колол ему гормоны и наркотики. Этот бойкий, постоянно хохочущий весельчак и трус Моррель имел на Гитлера странное, гипнотическое почти влияние. К тому же фюрер умел еще и мастерски разыгрывать и взрывы бешенства, и приступы отчаяния.
«Фанатик, жуткий фанатик! — думал Браун, глядя на его подергивающееся лицо. — Или принимает наркотики…»
— Я понимаю ваши оправдания, Браун, и уже не раз приказывал улучшить условия труда и контроля. Гестапо работает там 24 часа в сутки. Но мне нужны не оправдания — ракеты, ракеты, ракеты! Это мое оружие возмездия и, может быть, глобальной победы! Я понял это! Я готов остановить всю авиационную промышленность и направить ее на производство только ракет. Скажите, Браун, вы можете в самое ближайшее время дать нам сверхмощную ракету, что понесла бы свой заряд на Нью-Йорк! На Вашингтон! И вообще в любую точку Земли!
— В принципе, мой фюрер, такая работа уже идет… Но… время… время.
— Ах, как я хочу, Браун, чтобы внезапно, внезапно! — он поднял кулаки и потряс ими, — мое оружие возмездия обрушились бы на этот иудейский муравейник с его небоскребами. Внезапно! Сотни ракет, тысячи ракет! Дайте мне знать, я остановлю производство самолетов, чтобы печатать ракеты. И то же самое мне нужно для Восточного фронта. Там это обеспечит мне победу без потерь моих солдат. Без потерь!! Поймите, Браун, это будет Победа! Без потерь!
Браун, этот черноватый невзрачный человек, с обличьем обыкновенного конторского клерка, оставался непроницаем. О, как непредсказуема судьба! Спустя годы именно этот человек, работая уже в США, куда он был вывезен союзниками и даже всем был обеспечен, создал именно ту страшную ракету, о которой молил его Гитлер.
— Браун! В ваших руках судьба миллионов немцев, судьба Германии, райха! А пока я даю приказ немедленно усилить выпуск «ФАУ». Десятки тысяч их мы должны, как сюрприз, преподнести наступающим варварам! Ваши ракеты, Браун, обеспечат нам почетный мир! Я награжу вас рыцарским крестом с брильянтами. Ваш золотой бюст при жизни будет установлен в столице райха!
— Мой фюрер, я буду счастлив, если просто успею наладить массовое производство «ФАУ». Но для этого нужны огромные ресурсы. Мне говорят, что все резервы исчерпаны…
— Браун, запомните: для гениев нет нерешаемых проблем! И вы обязаны найти такое решение и доложить мне! Составьте план, список… люди, материалы, деньги, возможные источники. Я жду ваших предложений через три дня!
Браун уходил, почти подняв плечи.
И, возможно, Гитлер сумел бы с его помощью осуществить, хотя бы частично, свою страшную мечту. Свершиться ей не дала (об этом, кстати, помалкивают и по сей день историки) интенсивная бомбардировка городов и промышленности Германии, когда тысячи тяжелых бомбардировщиков начали буквально засыпать бомбами гитлеровский райх.
Однако новое оружие искал не только Гитлер. Еще в 1939 году Берия доложил Сталину, что, по разведданным, в США, Франции, Англии, Италии, Дании и Норвегии ведутся работы по расщеплению атомного ядра и созданию оружия чудовищной взрывной силы, — супербомбу тогда еще не называли «атомной», ее просто не было, не было даже в чертежах. Физики-атомщики копались каждый на свой манер, страх и риск. Тогда Сталин словно бы отмахнулся от проблемы, считая ее — и, может быть, справедливо — далекой утопией, но предложил Берии продолжать сбор сведений.
В марте 1943 года Берия снова положил на стол Сталина оперативную сводку о том, что в США, по-видимому,
— Гдэ ви были ранще? — Сталин обвел грозным взглядом всех присутствующих и особенно задержался на генерале Фитине, человеке с лицом добродушного кладовщика или завхоза. Вот уж никак не походил он на главу столь важного ведомства в системе госбезопасности, как внешняя разведка.
Генерал Фитин молчал, ожидая, очевидно, более конкретного вопроса и не собираясь оправдываться. Этот человек был из тех каменно-невозмутимых, кто пошел бы и на расстрел, не моргнув глазом и с тем же каменно-спокойным лицом.
Фитина взял под защиту Берия.
— Он, — сказал Берия, кивнув на Фитина, — по-моэму, сдэлал всо, чьто мог. Конспырация там, в Амэрикэ, стращная. Ми действовали чэрэз агентов-эврэев. Эврэев много в числе разработчиков бомбы. И нэкоторыэ могут быт на нашей сторона… Могут быт…
— Щьто прэдлагаэтся? — перебил Сталин.
— Нужьно собрат всэх наших фызыков-атомщиков. Нужьно как слэдуэт их потрасти… Может… оны зажьралыс на харощих пайках… В двух нащих «шарашках» уже идот работа. Но, навэрноэ, нужэн спэциальный… наркомат… Поставыт задачу…
— Хараще… — внезапно согласился Сталин. — Наркомат будэт. Промишлэнност построим… Уран у нас уже эсть. (Сталин не сообщил Берии, что его собственная разведка уже
Берия грозно надулся. Приказ есть приказ…
— А сэкрэт бомбы… — продолжал Сталин, — ми думаэм… лучше всэго… украст! Или… купить… Сдэлайтэ для этого… всо возможное и… — он помедлил, — и нэвозможное.
Забегая вперед, автор сообщает читателю, что секрет и чертежи первой американской атомной бомбы были действительно
Взвалив на Берию (и Маленкова) всю тяжесть создания атомной промышленности, Сталин знал: Берия не подведет. Берия жесток и требователен. И никто из членов Политбюро не справится лучше с поставленной задачей. А выполняли ее армия, войска МВД (тогда еще НКВД) и сотни тысяч зэков, строителей утопического Города Солнца. «Социализму» надо было опять догнать и перегнать эту уверенно лидирующую Америку.
А война никак не заканчивалась. Теперь Сталин был не слишком озадачен ее исходом. Война, если можно так сказать,
Война кончалась. Чудовищная военная промышленность день и ночь печатала танки, бомбардировщики, штурмовики, орудия, ракеты. Промышленность срочно ставила на поток даже знаменитый немецкий фауст-патрон, почти не успевший примениться. Солдатам мотопехоты начали выдавать бронежилеты и новые автоматы, еще не получившие своего прозвища «Калашников». Приземистые длинноствольные танки «Иосиф Сталин» пополняли танковые армии и, словно еще более чудовищные самоходки, поражали любую бронированную технику.
Это была еще по сей день не оцененная Победа Тыла, промышленности, за три года перевооруживших армию. Новая, сверхмощная, до зубов вооруженная армия уже воистину становилась неодолимой, и панический крик первого года войны: «Тан-ки-и!» — сменился таким же паническим: «Панцер!» И теперь это был сорок пятый. И был он на земле захватчиков… БОГ ЕСТЬ!
В сорок пятом в армию пришли те, кому бы еще учиться в десятом классе. И пришли старики, почти шестидесятилетние… Однако эти-то солдаты и оказались самыми лучшими. Осторожные, предусмотрительные, решительные, когда надо и храбрые, они не лезли в пекло, предпочитали воевать ползком, не пороть в лоб, на «Ура!». Их было трудно поднять в атаку, но они любили, ценили и знали оружие, окапывались стремительно, умели укрыться, использовали защиту техники.
В 44-м и 45-м армия обстрелялась, исчезла паника, войска были готовы выполнить любой приказ. И Сталин теперь уже гордился
И все-таки перед взятием Берлина Сталин начал нервничать. Он мог бы ускорить конец войны. И Берлин
«Берлин мы можем взять… Но это слишком дорогое и кровавое удовольствие», — сказал рыжий, веснушчатый главнокомандующий американцев, генерал Дуайт Эйзенхауэр. И почти то же самое изрек похожий на изношенную женщину фельдмаршал англичанин Монтгомери. А генерал французов де Голль вполне соглашался с ними: «Да-да. Пусть берут Берлин большевики… Уступим им этот… престиж». Франция ведь была уже свободной. К тому же на Ялтинской конференции высказывалось опасение, что брать столицу фашизма сообща — получить возможность случайных столкновений.
Сталин и на Ялтинской не настаивал на совместном штурме. Дал понять, что Берлин брать ему, его генералам и маршалам, его солдатам. Того требовал и его, Сталина, статус полководца всех времен и народов. Изучив расклад сил, не желая отдавать славу победителя кому бы то ни было, Сталин назначил Жукова всего лишь командующим фронтом. А все руководство Победой взял на себя. Сталин утвердил новый план взятия Берлина не лобовым ударом сразу трех фронтов, а путем охвата города с юга и с севера силами двух фронтов, хотя, объективно говоря, сил даже одного 1 — го Белорусского было достаточно для разгрома всей фашистской группировки, оборонявшей столицу.
Помня, однако, как давались победы 41-го, 42-го и 43-го годов, когда дивизия за дивизией, армия за армией бросались в огонь, Сталин дал приказание накопить как можно больше боевой техники, насытить фронты таким количеством артиллерии, авиации, ракет, танков, чтобы буквально смести с лица земли любую оборону немцев.
9 марта, вечером, на ближней даче Сталина в Кунцево было одно из редких совещаний, где присутствовали только четверо членов Политбюро — Молотов, Маленков, Берия и Каганович и такое же количество маршалов, командующих фронтами вместе с начальником Генштаба генералом Антоновым. Совещание проводилось в большой столовой, куда всех пригласил Власик и где Сталина еще не было. Но вот он появился, сутулящийся, больной, с хмурым лицом, и, негромко поздоровавшись, прошел к торцу стола, сел и непривычно долго молчал, непривычно потому, что Сталин берег время и все совещания у него не отличались длительностью.
А сейчас он молчал, словно вновь разглядывая своих самых воинственных полководцев: бритого, похожего на крупного «пахана» Конева, властно нахмуренного Жукова (скрывал, и плохо скрывал, досаду на то, что вождь недавно лишил его права командовать взятием Берлина, а оставил только командующим 1-м Белорусским), бравого, высокого, с таящим усмешку лицом женолюба Рокоссовского, в новеньких маршальских погонах. Рокоссовского, с которым у Сталина были свои счеты-расчеты и которого он любил, если такое слово можно применить в отношении Сталина к подчиненным. Может быть, Сталин как раз теперь припоминал те эпизоды, которые в ходе войны всплывали в его отношениях с Рокоссовским.
Так, однажды пучеглазый Мехлис, желая, очевидно, выслужиться перед вождем, не одобрявшим откровенное фронтовое блядство, озабоченно доложил:
— Вот пример! Генерал Рокоссовский меняет «фронтовых» жен как перчатки! Разве это не позор? Командующий спит с женщинами, с медсестрами!
Недалекий Мехлис обмишулился. Не знал, что и сам вождь тоже «спит с медсестрой». И когда на странное молчание Сталина Мехлис повторил вопрос: «Что будем делать?» — Сталин, как бы полусмущенно, сказад:
— Чьто дэлать? Завыдоват будэм, товарищ Мэхлис…
Однако в другой раз, получив письмо-жалобу известного писателя и журналиста, что Рокоссовский «задерживает у себя его жену и также известную красавицу киноактрису», Сталин, вызвавший Рокоссовского по фронтовым делам, как бы мимоходом спросил:
Поделиться книгой: