Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарыщ… Рокоссовский… Ви нэ знаэтэ… случайно, чья жена писателя (такого-то)?
— Писателя такого-то…
— Вот и я тоже… так думаю… — закончил Сталин, не углубляясь в суть вопроса.
Жену писателя немедленно вернули в Москву военным самолетом…
И вот сейчас, поглядывая на бравого, моложавого маршала в новых погонах — получил их не столь давно вместе со Звездой Героя Советского Союза за блестящую фронтовую операцию, проведенную
Сталин еще не выздоровел. Был в маршальской форме, но осунувшийся, похудевший, и форма не делала его моложе, даже молодящимся он не выглядел — просто старик в мундире с золотыми погонами. Он сидел, опираясь на стол, слушал доклад Антонова, часто пил воду с лимоном и вопросы начал задавать непривычно тихим голосом, причем акцент его, столь явный еще в начале 41-го, теперь значительно сгладился, как бы стерся. И голос тоже состарился.
— Щьто потрэбуэтся… щтобы взять этот город… бэз болыцих потэрь? — бросил он первый вопрос. — Война, считайтэ, закончэна. Это… ее послэдный аккорд… И сыграть эго… надо хорошо… Я прощю доложит… какые мэры вы все прынялы… щьтобы избэжять самых нэнужных… и самых горьких потэрь…
Он вздохнул, отпил воды, пожевал губами… Таким маршалы видели его впервые.
— Товарищ Жюков… вам слово.
Собранный, волевой, всегда углубленно важный, Жуков поднялся и начал докладывать: столько-то войск, такая-то артиллерия, авиация… Говорил четко, уверенно, кратко, но Сталин остановил его движением руки:
— Я не об этом спросыл вас… Это нам и так понятно. Нам нужьно… КАК… — Сталин выделил это слово, — добится побэды и понэсти наимэнщие… потэри…
Маршалы переглянулись. Члены Политбюро одобрительно кивали.
Слово попросил Рокоссовский.
— Я скромно полагаю, — сказал он, — что войск, сосредоточенных для удара по Берлину, более чем достаточно. Возможно, справился бы и один фронт. Поскольку мои войска здесь задействованы лишь косвенно (он командовал 2-м Белорусским фронтом), я хотел бы предложить перед наступлением предпринять еще и психическую атаку на противника. Немцы измотаны, и потому есть смысл их напугать. Надо всюду листовками, по радио и другими средствами распространить слух, что против них будет применено
Он посмотрел на недовольно поджавшего губы Конева, на снисходительно слушающего Жукова.
— Как вы… считаэтэ? — спросил Сталин.
— Можно попробовать… Вряд ли много даст…
— Похоже на авантюру…
Но Сталин возразил:
— Все это сдэлат надо! Это сократит нащи потэри! В дополнение… прэдлагаю… Нанэсты артыллерыйскые и авиационные удары ТРИЖДЫ! Это будэт большая трата боеприпасов, но и даст наибольший подавляющий эффект. А далще, отутюжив их оборону авиацией, пустыть на минных полях на участках прорыва спэрва пустые танки, бэз экипажей, можьно устарэлыэ, побитые, сохранившие ходовую часть, гдэ-то, я читал, для этой цели используют самоходные макэты танков. Сэгодня нам нэ так важьна тэхныка… как важны человэческиэ жизни…
Мой прыказ: взять Берлин к 1 мая… Остается… Надо порадовать победой наш народ.
План доработать в Гэнщтабэ… Доложить… Наступлэниэ… ориэнтировочно… апрэль. Прэдупрэждат об абсолютной сэкрэтносты нэ буду. Точную дату получитэ за тры дня. ВСО!
О, как много, много, много значило это ЕГО завершающее СЛОВО!
На позиции двух главных фронтов: 1-го Украинского и 1-го Белорусского — прибыли сотни старых, битых, но сохранивших ходовую часть танков, были и макеты (об этом нигде не написано, об этом тоже умолчали «объективные» историки). Под Берлин прибыли новые, «ящичные» ракеты, новые реактивные установки, новые танки «Иосиф Сталин» и такие же самоходки, новой взрывчаткой были оснащены тысячи тонн снарядов и бомб, рассчитанных на миллионное применение, — многие эшелоны взрывчатых веществ, выпущенных затем по обороне Берлина. Это был эффект уже
И вызывает удивление не то, что Берлин
Берлин пал. И не одно, а
Берлин пал, и первого, а не девятого мая фактически кончилась Отечественная война. В ней без всяких оговорок победила русская, советская, российская армия, ведомая человеком, вероятно, вложившим в победу все свои физические и психические силы, — недаром же Сталина в 45-м постиг первый еще не слишком сильный удар. Как бы ни оценивать Сталина, но не видится иная фигура того времени, равная этой. Задним числом легко обвинять, задним числом ахти как мудро рассчитывать, задним числом легко лить злые слюни.
Американским, английским, французским матерям надо было всем молиться за Россию и даже за Сталина. Молиться бы надо и русским матерям за столь мощную краткую Берлинскую победу.
Дымом и смрадом изошла война. И воцарилось отрезвляющее, неслыханное, невиданное МОЛЧАНИЕ. Кончилось злое колдовство. И только плач, плач и плач еще долго был над Землей.
И лишь спустя годы, пережив и отстрадав то чугунное и пасмурное время, начинаешь понимать, что человечество временами легко впадает в безумие и что ведет в это безумие шизоидный бред маньяков, мечтающих покорить мир, заставить всех жить по бредовой воле свихнувшегося утописта, коль не просто бандита, забывшего, что Бог есть! И заповеди нерушимы. И думается: неужели в новом тысячелетии на пластах человеческой глупости и толщах погибших тел опять взойдут эти лукавые и смердящие сморчки с указующим перстом?
Ах, куда, куда несешься ты, нет, не Русь и не Америка, — человеческая река на лакированных конях? И не обрыв ли уже чудится-близится, где равный конец и Рокфеллеру, и наемному киллеру, и бичу во вшивой бороде, и блуднице, разверзающей перламутровую раковину под низкий стон неуемного наслаждения…
«Мы не рабы». «Рабы не мы»… А вся история говорит обратное. Ответьте, мудрые! Но мудрые молчат, мудрые не ищут власти, не имут Ея и никому не сулят несбыточных миражей. На то они и Мудрые, и — чудаки.
Глава девятнадцатая
«И УВРАЧУЙ РАНЫ ДУШИ МОЕЯ…»
И тогда Шахрияр овладел Шахразадой, а потом они стали беседовать.
С врачами Сталин стал встречаться сразу, как избрали Генеральным секретарем и ему пришлось организовывать лечение Старика. Русских врачей к Ленину не подпускали. Старик не доверял им совершенно, и волей-неволей надо было приглашать врачей-немцев, с которыми Старик и Крупская объяснялись свободно. А Сталину приходилось вызывать переводчика и, значит, беседовать с врачами в присутствии третьих лиц. Старик же скрывал свои болезни, и врачей, по-видимому, просили не распространяться о них, поэтому объяснялись они уклончиво, и Сталина это раздражало. Часто ему отводилась в беседах роль как бы глухонемого. Когда Ильича постиг предпоследний удар, с врачами объяснялась только Крупская. Она и объявила о приказе Ленина дать ему цианистый калий. Сталин ответил на это категорическим отказом — понимал, что это ловушка, за которую неизбежно платятся головой.
Крупскую же он ненавидел. Она и в самом деле была отвратительна: вспыльчивая, пучеглазая, неряшливая, одетая всегда во что-нибудь мятое, грязное — вот к чему привела ее жизнь с Антихристом. Сталина и сама она едва терпела, и есть предположение: именно Крупская настаивала на его, Сталина, удалении с должности и из Кремля, а кандидатом (тайным) на его пост назывался Бухарин, в последние дни Ленина не вылезавший из Горок.
Врачи же, лечившие Ленина, попросту говоря, бессовестно шаманили возле безнадежного, драли за свои визиты золотом и уезжали. Сталин давал их рецепты на проверку кремлевским эскулапам, и те воздевали возмущенные руки: да разве этим и так надо лечить!
В конце концов и они Старика не спасли, и, наверное, именно с тех пор Сталин начал отказываться от врачебных услуг, всегда противопоставляя этой лечебной чвани свое сухое и сдержанное внимание, не более. А за глаза часто крыл врачей матом и раз навсегда принял решение отказываться от врачей и их услуг. Он привык обходиться без них, в крайнем случае выслушивал их консультации, брал рецепты или лекарства и, не применяя, тщательно проверял по справочникам, отмечая и лечебные эффекты, и дозировку, и побочные противопоказания. Лекарства же, принесенные врачами, он попросту выбрасывал в унитазы. И никто из профессоров, надутых спесью всезнания, и представить не мог, что вождь, к которому их, Виноградова, Бакулева, Лукомского, Кулинича и других, вызывали изредка, медицину, особенно фармакопею, знает на уровне хорошего фельдшера, а толстые книги-справочники по лекарствам и болезням испещрены его пометками.
Личные аптечки хранились в его сейфах в Кремле, на дачах в Кунцеве, Липках, Семеновском, Зубалове. С собой Сталин всегда носил металлическую трубочку с валидолом, аспирин и стрептоцид. Стрептоцидом (тогда еще красным) он лечил горло. Это была напасть еще со времен ссылок. Горло часто подводило его, затяжная хроническая ангина доставала его постоянно, стоило лишь простудиться, поесть холодного. Сталин, например, никогда не ел мороженого и почти не пил пива (теплое не попьешь, а холодное — тем более) и вслух завидовал толстяку Жданову, для которого ледяное пиво подавали всегда, и он готов был пить его ящиками, впрочем, и от водки он не отказывался.
Вообще же лекарства, каким Сталин доверял, были просты и немногочисленны, после войны он добавил к ним пенициллин (с осторожностью!) и сульфидин.
Лекарства покупались так: внезапно и в любой день, чаще зимой, вождь приказывал подать обыкновенную машину «эмку» и, одетый в темносерое, почти черное пальто и зимнюю черную ушанку с опущенными ушами (уши не терпели холода, так как были многократно обморожены), выезжал в город в сопровождении двух таких же непредставительных машин. Выезжали через Боровицкие ворота и останавливались у самых разных рядовых аптек. Сталин, сутулясь, кутаясь в длинное пальто, в шапке, в подшитых валенках, медленно входил в аптеку в сопровождении Валечки, тоже одетой по-зимнему, по-бабьи: шаль, шубка с меховым крашеным воротником, опрятные валеночки-пимы. И не диво: Сталина в таком наряде никто ни разу не узнал, ни разу не обратили внимания на приземистого, невзрачного какого-то старика татарина. Да и кто знал в народе про его щербатое лицо, сохнущую руку, серые усы? На портретах он был представлен черноусым красавцем без возраста, и воображение угадывало в нем высокого, представительного мужчину. И вот — старик-пенсионер скромно стоял в уголке, а внучка покупала лекарства.
Впрочем, москвичи — нелюбопытное племя, наглухо погруженное в свои заботы и в свое московское неистребимое чванство «Стаит… тут какой-то… старикашка…» Пожалуй, Сталин даже любил такие выезды в народ, и унижение невольное, паче гордости, тешило его.
В конце концов он стал ездить и с одной охраняющей машиной, а охранникам запретил входить в аптеки. Так он получал надежные лекарства, которым доверял без опасения быть отравленным. Ведомства, созданные при Ягоде и усовершенствованные при Ежове и Берии, были, конечно, известны ему своими приемами, но теперь они совершенно оправдывались любыми вскрытиями: тромб, инсульт, инфаркт. Что поделаешь?
О поездках Сталина не всегда знал и сам Берия. Знали только Валечка, шофера да молчаливая личная охрана и Власик. Молчание же охраны окупалось не зарплатой, но жизнью и судьбой. Об этом и до сих пор помнят немногие оставшиеся.
На свои болезни и немощи Сталин особо не жаловался, хотя и сетовал подчас, но, бывало, и притворно, перед обслугой. Единственный человек при нем знал все. Это Валечка Истрина, превратившаяся с годами в превосходную медсестру, сиделку, фармацевта, вдобавок к прежним обязанностям подавальщицы и вообще домохозяйки.
Уже после войны часть обязанностей Валечки передали уборщице и кастелянше Матрене Петровне Бутузовой, женщине простой, исполнительной и услужливой. Но Валечка осталась и «кормилицей», и утешительницей, и советчицей, и лечащей сестрой. Она умела все.
А осенью 47-го был такой случай. Сталин, ходивший теперь в ботинках, провалился на дальней даче в Семеновском в снеговую лужу. К вечеру, вернувшись в Кунцево, занедужил. И опять это горло! На сей раз не помогали ни полоскания, ни стрептоцид, ни даже хваленый пенициллин, которому тогда только что не молились. Горло уже через два дня болело резко, колюче. Сталин кашлял, глаза отекли, шею раздуло. И в Кунцево явились все кремлевские светила медицины. После осмотра состоялся немедленный консилиум: диагноз и прогноз были самыми неутешительными — острая флегмонозная и даже с начавшимися осложнениями ангина. Профессора объявили о немедленном переводе пациента в стационар — в кремлевскую больницу.
— В болныцу… нэ поэду… Лэчитэ здес… И чьтоб ныкакых уколов…
— Товарищ Сталин… Здесь нет необходимого оборудования… Нет ничего… э-э… на случай… э… осложнений… — заявил Виноградов. — Положение, не скрою, очень серьезное… Очень… Учитывая и ваш… э-э… возраст… — опрометчиво брякнул он, чем и вывел больного, раздраженного Сталина из себя окончательно:
— Чьто за возраст? Пры чем тут возраст? Ви лэчытэ… Лэчитэ! И ныкуда я… нэ поэду… Всо!
Однако и лечение комбинацией сульфамидов и пенициллина не слишком помогало.
Утром после умывания Сталин открыл рот перед ручным зеркалом и увидел, что уже половину багрового зева затянула беловато-розовая страшная пелена. И, может быть, впервые вождь испугался за свое здоровье, к которому относился скорее легкомысленно. Ведь не помогали как будто испытанные, проверенные им по справочникам средства.
А лечь в «кремлевку» — отдать себя в руки врачей Берии: все же они были на строгом учете ТАМ, на его Лубянке.
День он промаялся. Полоскал горло. Глотал таблетки, сам увеличив дозу до предела, работал, пытаясь отвлечься, а горло все болело, и уже трудно стало говорить, дышать. Нелепой смерти Сталин всегда боялся. Чего нелепее для вождя умереть от ангины, гриппа, воспаления легких! Чего нелепее всякие дурацкие случаи! Чего нелепее, допустим, утонуть, задохнуться во время выпивки — знал он и такие примеры.
Быть убитым врагами в бою или даже так, как Киров, было не страшно. Боялся он лишь нелепой или подстроенной гибели. И боялся до холодного, липкого пота. В голову лезли исторические примеры. Вот и Александр Македонский умер, кажется, от дифтерии, зараженный магами не то жрецами? А от чего умер внезапно Александр I?
За ужином прислуживающая Валечка с тревогой вгляделась в бело-бледное лицо вождя и заботливо спросила:
— Иосиф Виссарионович! Вам лучше?
— Хуже! — кратко отозвался он, с трудом глотая чай. — Сав-сэм плохо… Жяль памырат… тэбя оставлят…
Валечка помолчала, составляя чашки-тарелки на поднос красивыми бойкими руками. Белые и пухлые, они сами просили ласки, поцелуев. И, как все больные люди, напуганные грозящей безнадежностью, Сталин с тоской посмотрел на эту свою чудную женщину с черемуховым запахом, которую, быть может, придется оставить навсегда. Оставить кому? И кто тогда будет владеть ею? Кто? Такие женщины не остаются одни. Таких женщин хватают сразу… Держат крепко. Припомнились тотчас взгляды похотливых вождей, которые они бросали на Валечку, на ее пышные прелести. Особенно Берии, которого она, едва скрывая неприязнь, терпела. Впрочем, Берию, похоже, ненавидела и вся личная сталинская охрана, обслуга, и это Сталина вполне устраивало. Но Валечку он точно… первый схапает…
Видя, как мрачно сошлись его угловатые брови, как он с трудом дышит, Валечка сама перепугалась не на шутку, до озноба. Что будет с ней, если он в самом деле умрет? Кто явится сюда хозяином? Конечно же, этот всесильный хам, Берия, или расплывшийся до подушечных объемов Маленков — баба-мужик, с маленькими колючими глазами из подушечных щек. И, представив эту свою судьбу, свое изгнание, а то и еще худшее, она пробормотала:
— Иосиф Виссарионович… Я знаю верное средство… На себе пробовала. Мать лечила… когда глотка болела… Вылечивает…
— Какоэ… Говоры… — мрачно прохрипел он.
— Я боюсь… Вдруг вы… Вдруг хуже станет…
— Нэ бойся… Хуже уже нэкуда… дыщять…
— Я… Я горло керосином прополаскивала… И все проходило…
— Кэрасыном? А чьто? Как? — Он явно заинтересованно посмотрел на нее.
— А надо керосин профильтровать… Вот от лампы взять и — через промокашку. Накапать ложку… столовую… И потом горло-то прополоскать и выплюнуть. У меня сразу проходило… На другой день то есть… Только я боюсь советовать… Тут доктора… Ведь если что… Меня… Боюсь… я…
Валечка и впрямь побелела, затряслась, поднос с посудой задрожал, звякнула чашка…
— Ти, Валя, нэ бойся… Иды… нэси лампу (на даче еще с времен военного затемнения и вообще на случай были наготове керосиновые лампы и свечи). Нэси. Попробуэм… Вихода нэт…
И Валечка принесла такую лампу. В стеклянном цоколе желтел керосин. Принесла и розовую промокашку из школьной тетради. Ловко сделала вороночку, налила керосин. Тотчас он стал капать беловато-желтыми масляными каплями в подставленное блюдце. Резко запахло. Когда набралось со столовую ложку, подала ее Сталину.
— Принэси тазык! — сказал он и, когда она вернулась, закрыв глаза, вылил керосин в рот и, тщательно прополоскав горло, выплюнул. Затем еще долго, морщась, плевался, вытирал салфеткой усы:
— Протывный… Но… нычего… Эще, может, надо?
— Нет… Теперь горло завязать — и ложитесь… — и, помолчав, добавила: — А хотите, и я выполощу? Я мигом…
— Астав! — сказал он строго и одновременно мягко. — Чэго выдумала? Иды… Спы… Утро вэчера… мудрэнее…
Валя обвязала его горло компрессом, опять принесла свою шаль, чтобы он мог укутать тело. Погасила свет и тогда ушла:
— Я тут буду… В столовой.
Лежать он не мог. Душило… Мешала повязка-компресс… И тогда он сел в темноте, думал.
Что будет, если он… Страна ведь лечила раны.
Промышленность, запущенная на войну, с трудом перестраивалась. Не хватало рабочих. К станкам становились едва обученные «ремесленники», ребята из ФЗО. А военные разучились работать. Война — странная штука: она портит людей, люди становятся иждивенцами, люди привыкают держать оружие и — убивать. Много инвалидов… Куда их деть? Жить на пенсию… И вот донесения: воруют, становятся грабителями, торгуют на рынках бабьими штанами, сопротивляются милиции. Люди ропщут против все еще военного рабдня… А с другой стороны, война научила и выживать, не требуют многого, терпят, и это пока хорошо… Да еще работают заключенные. Два с лишним миллиона в лагерях, не считая тюрем, да столько же примерно сосланных, живущих на поселении. Эти и дают главную производительность. Получается — он прав: кто добром поедет копать уран, мыть золото, рубить лес, строить дороги ТАМ? А заводы под землей, а шахты, а электростанции… Нет. Он прав. Союз поднимется, пусть на крови, принуждении, насилии, но нет иного выхода в этой стране. Нет его… Разве, в конце концов, несправедливо то, что
К утру вроде стало легче дышать, Сталин лег, сбросил горячий компресс и неожиданно провалился в глухой облегчающий сон.
Утром опухоль спала. Горло еще саднило, но не болело. Только испарина и слабость давали себя знать.
И когда Валечка, не сомкнув глаз за всю ночь, белая, как ее передник, явилась подавать завтрак, Сталин, улыбаясь, ей сказал:
— Иды суда…
И, прижав к себе ее покорный затяжелелый торс, как ребенок, потерся о ее передник.
— Вылэчила! Я тэбэ за это профессора должен дат. Доктора… Ордэн. А боялас… Понымаю… Тэбя люблю… Валэчка. Тэбя толко. Ты тэпэр моя жизнь.
Это было их последнее странное объяснение.
С тех пор на дачах Сталина не появлялось никаких посторонних женщин. Всех заменила ему эта улыбчивая и бойкая скромница. И никогда ни словом, ни делом она не напомнила ему о своих каких-то «правах», не лезла в дела и давала советы, лишь когда он спрашивал. Она не просилась в жены, не пыталась купить ласками и никогда не задирала свой вздернутый нос на правах любовницы вождя. Ее ценили и обожали все, теперь уже вплоть до мрачного солдафона Власика. Когда под утро заспанная Валечка, смущенно улыбаясь, возвращалась по переходу, соединявшему дачу с домом обслуги, никто и не пытался хоть как-то двусмысленно на нее посмотреть. Это была
Сталин, признавая это обстоятельство, часто сравнивал Валечку со своими теперь уже отдалившимися актрисами, певичками, и все сравнения были в пользу Валечки.
— Ти, Валя, мое лэкарство… Ат всэх болезней, — не раз с усмешкой говорил он.
Иногда он усаживал ее на колени, ласкал, гладил. Но была она уже тяжела для него, и вскоре он шутя сталкивал ее:
— Чьто ти такая… тяжелая? Лощядка?
— Какая уж есть… Иосиф Виссарионович. Сами говорили, чтоб толстела.
— Дай поцелую. Люблу тэбя… лощадка… И чэм это ты пахнэшь? Черемухой? Полынью? Чэм?
— Собой пахну… Для вас… Запах у меня такой!
— Дай… Панюхаю эще.
И жадно втыкался носом, усами в передник, в подмышки. боящейся щекотки Валечки. Целовал через платье груди. Гладил полные, с наплывом даже, колени. Их особенно любил.
— Наркотик мой… Чэм мажешься?
Поделиться книгой: