Помоги проекту - поделись книгой:
Заговорил поднявшийся было Шапошников.
— Сыдыте, Борыс Мыхайловыч, сыдыте, — сказал Сталин, — сыдытэ… — Он более участливо посмотрел на больного маршала-штабиста: Шапошников доживал последние месяцы, и Сталин знал об этом: диагноз врачей был ему известен.
— Я полагаю, Иосиф Виссарионович… Я полагаю, ошибку допустил и Генеральный штаб, и я… лично… Мы, даже без информаторов, считали, что немцы снова двинутся всеми силами на Москву с Вяземского выступа… Иначе зачем они его так бешено отстаивали. Выступ, несомненно, — плацдарм для нового удара по Москве, и я бы все-таки не ослаблял здесь оборону. Хотя… раз вы имеете другие данные… Готов нести любые наказания… Любые… — Шапошников замолчал, но Сталин не обратил внимания на эту паузу, а маршал, подняв склоненную голову с аккуратным, но уже смертельно редеющим пробором, продолжил: — Война всегда многовариантна. И суть командования, задача Генштаба в особенности, просчитывать все возможные и даже невозможные варианты. То, что немцы двинут главные силы на юг, как раз такой вариант. Это… почерк Гитлера как главнокомандующего. Вспомним, как в августе прошлого года он снял две танковые группы с наступления на Москву… в результате мы потеряли Киев. Но… — Шапошников попытался улыбнуться, — сумели замедлить их наступление и отстоять Москву. — Шапошников поморщился, преодолевая приступ боли, справился с ним и продолжил: — Да… Вы правы… Мы только что получили от внешней разведки сообщение: немцы направляют на Сталинград свежие мощнейшие войска. 4-ю танковую и 6-ю ударную армии. Это армии, которые фактически разгромили Францию. Это страшный кулак…
Гитлер держал его за пазухой на случай неожиданного удара — опять же по Москве. Но… Очевидно, перепланировал. Это стиль Гитлера. Неожиданность. И дезы, возможно, не было. Никакой. Гитлер принял решение внезапно, на совещаниях высшего командования в Полтаве и Виннице. Мы даже знаем, что он сказал: «Шестая армия — это такая сила, с которой можно штурмовать небо!» Армией командует опытный генерал. Бывший генерал-квартирмейстер Паулюс… А сюда, возможно, прибудет фельдмаршал Клюге. Клюге, насколько я знаю немецкий, значит «умный», а вот Паулюс — это, по-нашему, Павлов… — Шапошников попытался мрачно ухмыльнуться. — Мне известно, что на Сталинград собираются нацелить два воздушных флота. Сила эта очень… серьезная, других флотов у Гитлера нет. Войска хорошо оснащены, воевать умеют. Не потрепаны в боях. Им будут приданы две дивизии СС. Вывод: на Сталинградском направлении надо срочно создавать новую группировку войск. Новую группу армий. Ибо снимать дивизии с Вязьмы опасно. Удержать же Сталинград можно, только немедленно отправив туда все резервы Ставки. Все…
Шапошников достал платок и стал вытирать облитое потом лицо.
— Товарыщь Жюков? — произнес Сталин.
Жуков поднялся так, как обычно он поднимался на всех совещаниях, хмуроватый, всезнающий, толковый, подбородок с ямочкой, — непререкаем, надежен — знает больше, чем все.
— Считаю: все сказанное здесь верно. Думаю, на обозначенном товарищем Сталиным направлении надо усилить разведку, особенно воздушное наблюдение. Сюда же надо бросить как можно больше бомбардировочной авиации, танковые соединения — само собой. Кроме того, необходимо сразу за Сталинградом создавать Резервный фронт.
— Ви полагаэтэ… чьто Сталынград прыдется сдат? Как Кыев? — уже раздраженно прервал Сталин, прицельно приглядываясь к генералу армии. (Сталин до сих пор не мог простить себе, что, когда Киев пал, армии Кирпоноса не удалось отвести, и его, Сталина, будут вечно упрекать в ошибке. Какая ошибка? Если он, Сталин, приказал сопротивляться до последнего, не сдавать столицу Украины, а Кирпонос вместо этого предпочел застрелиться, и армии, лишенные управления, деморализованные, предпочли сдаться в плен, потеряли боеспособность. Ибо войско, лишенное командования, из хорошего, храброго, умного превращается в мечущуюся, паникующую орду. Бытует мнение: воюет солдат, а командир как бы иной раз помеха. Это мнение тех, кто не воевал. Все взаимосвязано: командир силен солдатами, солдаты — командиром. Этого-то и не было под Киевом. А Кирпоносу, стремительно возведенному в генерал-полковники, самое-самое — командовать бы полком, а выше… дивизию не стоило бы давать…) Все это Сталин мгновенно прокрутил в памяти. И на Жукова упал тот взгляд, которым Сталин словно в самом деле мог испепелить противника.
Но генерал Жуков выдержал этот взгляд, парировав его, и ответил еще более сурово:
— Я не собираюсь сдавать Сталинград. Но предосторожность никогда не бывает лишней. — Он замолчал и сел.
— Товарыщь… Васылэевский…
— Товарищ Сталин… Город, носящий ваше имя, сдать — преступление. Направьте меня командующим на любой участок. Я беру ответственность на себя.
Василевский сел.
Сталин, удовлетворенно затягиваясь трубкой, снова молча ходил по ковру. Ходил взад и вперед, и все ждали, что изречет этот невзрачный, невысокий человек, который тем не менее каждому казался воплощением какой-то особой и будто бы сверхчеловеческой мудрости, провидческого государственного знания (а так оно и было). Он был единственный генсек и предсовнаркома,
— Вот чьто… — наконец прервал он свое хождение и молчание. — Правы здэс всэ, да… всэ… Но… — он покосился на по-прежнему надутое и серьезное лицо Жукова, — болще всэх прав, я думаю, товарыщь Жюков… Да. (Недоумение на лицах всех, кроме Жукова. Они уже, кажется, готовы были хором навалиться на сурового генерала, выступившего, казалось, столь неудачно.) Да… Товарыщь Жюков прав… в том, что резервный фронт… и даже… — Сталин помедлил… —
Я приказываю… Нэмэдлэнно начат в тылу, за Сталынградом, на флангах, с юга и с сэверо-востока накоплэниэ новых сил и новых формироывний… нэ мэнэе… — Сталин помедлил, — дэеяты! Новых армий!
Я прыказываю… Дэржять всо… в абсолютной тайнэ. Ви, товарыщь Бэрия, отвэчаэтэ за это… головой. Ны… какая развэдка… нэ должьна знат… нащих планов. Ващя пэрвая цель: создат у нэмцев прэдположеные… чьто ми готовымса всэмы сылами… отстаыват Москву, а нэ Сталинград…
Я прыказываю… Ны щягу назад! Город нэ может бит сдан! Войска же… которые ми накопым, нэ должны знат своэй задачи. Пока ми готовымся, с фронта в тыл не должьна постулат… ныкакая информация. Ныкаких пысэм… Ныкаких извэстий. Отпусков… Нычего! — Сталин погрозил пальцем. Он редко использовал этот простонародный жест. Но в этом жесте был весь Сталин, одновременно и русский, и грузин-горец, и образованнейший, непрерывно учившийся, даже сноб, иногда щеголяющий мудростью, и простолюдин во многом — от его сапог до неказистой внешности и манеры одеваться. — Нычего! — повторил он. — Может быт… это жестоко… Но толко так можьно сохраныт тайну. Товарыщю Жюкову… Накоплэные войск вэсти секрэтно… Скрито… Пэрэброски ночамы. Вигрузка войск за 200… может быт, 300 киломэтров от Сталинграда… Задача для нашей авыациы… Авыация нэ должьна… допускат в районы накоплэныя войск… ны одного вражеского самолета. Войска НКВД, — Сталин посмотрел на Берию, — должьны… двумя стэнами отгородыт район формырованыя армый, как от фронта… так и от тыла…
Он замолчал, выколотил трубку в мраморную пепельницу с лежащим львом, пригладил волосы, пожевал губами совсем по-старчески и, хмурясь, продолжил:
— Думаю… чьто ми общимы сыламы… справымся с этой задачэй. Опит… у нас уже эст… Чьто такое — опит? Это допущенные намы ощибки. И опыт, как виясняэтся… самоэ главноэ… в этой войнэ. Толко из-за отсутствия опита ми и понэслы всэ эти ужясные потэри и пораженыя. Надо тэпэр научытся воэват… Научытся… побэдоносно… воэват… Пора кончат с этой войной. Страна измучэна… Люди мэрзнут в окопах. Жены жьдут мужей… Матэры — сыновэй. А ми, вэликая дэржява… имэющая… самую болщюю армыю… Армыю… способную покорыт вэс мир, нэ можем справытся с какой-то паршивой Гэрманыей. И это уже стыд… и позор… для нашего оружия… Товарыщь Жюков и товарыщь Васылевскый… всэ дэталы мы обсудым завтра. И помнытэ… эсли протывныку станэт извэстно о нащих планах, о том, что ми только чьто обсуждали, выноваты будэтэ только ви… и ныкто больще… Вам же, Борис Мыхайловыч, надо нэмэдлэнно лэчь в госпытал. Нэобходымые бумаги вам будут доставлят туда… Гэнэральный штаб… врэмэнно… возглавыт… товарыщь Васылэвскый… Всо!
В этот день Сталин принял наркомов боеприпасов, танкового вооружения, артиллерии, директоров Тагильского танкового завода, Челябинского и Сталинградского тракторных, Горьковского имени Молотова, Московского завода имени Сталина, наркома путей сообщения Кагановича, секретаря ЦК Щербакова, бывшего начальника ГРУ Голикова, генерала НКВД Маландина, генерала НКВД Артемьева, секретаря ВЦИК Горкина, Михаила Ивановича Калинина — всего свыше сорока человек…
Рабочий день заканчивался в первом часу ночи, когда Поскребышеву было приказано подать машины, и усталый до, казалось, невозможного предела Сталин через свой спецподъезд спустился по крутой лестнице и вышел на мощенный темной брусчаткой кремлевский двор. Кислая холодная ночь была над Москвой, несло снегом вперемежку с дождем, по глухому, темному небу белыми торопливыми призраками бежали облака, и угольки звезд ныряли в них, словно прятались от холода. Однако Сталин не сразу сел в машину, а довольно долго стоял и, как видно, с наслаждением дышал чистым ночным воздухом, приходил в себя от более чем полусуточного нахождения в прокуренном кабинете.
Поодаль с группой охраны стояли генералы Румянцев и Власик. Они ждали, в какую из четырех машин сядет Сталин. В целях безопасности он теперь стал ездить в разных машинах и очень часть садился в первую — невзрачную черную «эмку», или в предпоследнюю — «Паккард», или в последнюю — тяжелый «Роллс-Ройс». Почти никогда Сталин не ездил во второй машине.
Поскольку ночью через затемненную Москву и по арбатским переулкам ехали очень медленно, Сталин часто дремал в машине, а то и засыпал, перегруженный и утомленный событиями дня. Казалось бы, дурная была эта его привычка — вмешиваться во все дела и детали, какие можно было бы перепоручить другим. Но Сталин столь часто убеждался в магическом действии своего имени и власти, что предпочитал, особенно теперь, в войну, решать даже частные вопросы сам. Вот, для примера, сегодня он вызвал директора автозавода ЗИС Лихачева и предложил ему в кратчайший срок удвоить выпуск столь нужных армии автоматов «ППШ». Лихачев доказывал: это невозможно… Нет станков, помещений, специалистов, рабочих. Все обоснованно. Но Сталин тут же решил эти проблемы: помещения нашли, станки тоже. Рабочих приказал немедленно обучать[7].
Сегодня, сев в машину, Сталин не задремал. Все эти дни, получив донесения своей разведки о наступлении на Сталинград, он изводил себя мыслями: «А что, если немцы возьмут этот город?» Кому-кому, а Сталину он был знаком до мелочей. Тогда, в Гражданскую, он руководил обороной этого Царицына от Деникина и красновцев, жил в вагонах при станции, наспех оборудованных под штаб, занимался и мобилизацией в Красную Армию, и сбором хлеба, и отправкой эшелонов в голодную Москву, где рвал и метал сумасшедший Антихрист, и расстрелом мятежников, генералов и полковников, выезжал на позиции, не раз попадал под обстрел шрапнелью, сидел в окопах, ползал по оврагам — все это мгновенными вспышками сейчас возвращалось к нему.
Степь. Чахлые лесочки. Овраги. Нелюдимо текущая страшная Волга, напоминавшая еще более жуткие дни его ссылок. Отчаянная борьба за снаряды, продовольствие, винтовки. Все это было бы и вовсе ужасно, но с ним, Сталиным, жила тогда 16-летняя девочка, похожая на армянку, толстая, пышная, нежно-лукавая, именно там ставшая его женой, — Надя Аллилуева, секретарша, машинистка. Лживые историки договорились до того (это уже после смерти Сталина), что он якобы ее изнасиловал! Чушь абсолютная, ибо его отношения с Надеждой начались еще в Москве, с согласия родителей, а вот забеременела Надя действительно там, в бронепоезде, стоявшем на путях царицынской станции.
Вместе со Сталиным там жили и отец Надежды, и ее брат Павел. Этот Павел, сыгравший в жизни сестры, да и самого Сталина, столь страшную роль (вспомним, что он привез ей дамский пистолетик, из которого Надя застрелилась), был большим дураком, и однажды, привлеченный стонами и криками сестры в любовном экстазе (имела такую привычку), вперся в незакрытую дверь спального купе… За что Сталин с бранью вышвырнул его… А позднее отправил обоих Аллилуевых в Москву.
Да… Было дело… Царицын… Царицын… Теперь уж никто и не вспоминает этого названия. А есть Сталинград. И останется Сталинградом… Почему-то не было сомнения после сегодняшнего совещания: Сталинград немцы не возьмут, Сталинград не сдастся.
Когда машины вырвались на простор Можайского шоссе, Сталин, скорчившись на заднем сиденье, уже спал и проснулся лишь перед въездом в ворота кунцевской дачи. Хмурясь и вздрагивая, разгибаясь от неудобного сидения в машине, он прошел в подъезд, но все-таки почувствовал некоторое облегчение от дорожного сна, голова была ясная, лишь привычно болели и ныли спина, шея и ноги. Только за столом, когда Валечка подала ему поздний ужин, он пришел в себя и понял, что все-таки хочет есть: проголодался. Надо было поддерживать силы. Валечку он не отпустил, а ел и поглядывал на нее, улыбчиво смотревшую, розовую и чуть заспанную женщину, видать, прикорнула, пока ждала его приезда. Лицо припухло, но так и дышало нужной ему лаской.
— Невкусно, Иосиф Виссарионович?
— Нэ в этом дэло… Устал.
— Конечно… Не щадите себя…
— Тэбя — тоже… Налэй мнэ чай…
— Посмотрите на меня! — сказала она, улыбаясь, беря его бокал и подходя к умывальнику, который недавно сделали в спальне. Это был ритуал, исполнять который требовалось неукоснительно. Валечка под взглядом Сталина четыре раза ополоснула бокал и поставила на стол. Налила чай. Это «посмотрите на меня» было словно их игрой, и без этой игры Сталин не пил чай.
— Налывай сэбэ… Попьем вмэстэ…
Они пили чай молча. Он — слегка хмурясь, она — чуть-чуть улыбаясь, поглядывая на него. Зубы у Валечки были отменные, слитные. Закончив чаепитие, Сталин закурил папиросу и, теперь глядя на Валечку как бы оценивающим взглядом, — деловито убирала со стола, ставила тарелки-чашки на подносы, — сказал:
— Убэрошь… Приходы… Покажи… рейтузы… О! Хорошо… Приходы.
И это тоже был ритуал их тайной жизни.
Раздевался он всегда, отвернувшись от нее, сидя в кресле, стягивал сапоги. Морщился от боли в суставах. Тем временем Валечка деловито стелила на широком диване. Взбивала подушки, оправляла одеяло. Ложился он всегда первым, к стене, и смотрел, как раздевается эта женщина. Снимая передник, расстегивая кофточку или через голову ловко освобождаясь от платья, она была так же мила, ловка, изящна в движениях, воплощенная женщина во всем, в том, как распускала волосы, держа шпильки-приколки в зубах, в том, как выпускала из тугого бюстгальтера белые полные груди с неожиданно коричневыми восточными сосками (Сталин их очень любил), и в том, как оправляла резинки длинных до колен, панталон, чаще розового или белого цвета. В них она была неотразимой и хорошо понимала это, когда осторожно и плавно ложилась рядом, свежая, тяжелая, пахучая, с легким запахом молодого и как бы девичьего пота. Сталин любил этот ее запах и не позволял пользоваться никакими духами.
Закрыла дверь. Положила ключ перед ним на столик-тумбочку. Погасила свет. Легли. Великий вождь, «гениальный продолжатель дела Ленина», Верховный главнокомандующий, председатель ГКО и Совета Министров, Генеральный секретарь Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков), шестидесятитрехлетний, и простая, мягкая, круглая, двадцати с небольшим лет девочка-женщина. Он — жесткий, с жесткими руками, табачным духом. Она — свежая, как Весна, с молочным запахом грудей и рта, ветровой и апрельской свежестью распущенных волос… Что общего? Но вот его жесткая рука легла на припухлую округлость ее талии, продвинулась под резинку, ощутила нежное бедро. И вот уже он, как мальчик к матери, приткнулся к ней, и ощутил, как, словно бы от одного этого прикосновения, спадает, растворяется его усталость, и расслабленно почувствовал ее губы на своем лице.
И любовь их была сильной и краткой, потому что тотчас оба провалились в усталый, глубокий сон.
Утром Сталин пробудился первым и сквозь слабый свет, едва проникавший сквозь затемненные шторы, смотрел на лицо спящей деревенским блаженным сном Валечки.
Она спала на спине и тихо посапывала. Валечка… Кажется, впервые за столькие годы страшной, безлюбой, суматошной и опасной жизни он наконец обрел это трудное, но так необходимое ему, — ему ли только? — счастье обладания нужной и нравящейся ему женщиной. Само слово «любовь» давно ушло из его обихода. Ее он не испытал (не успел, возможно, испытать) ни с первой своей женой, которую отдаленно, очень отдаленно напоминала эта спящая Валечка, ни с Надеждой, когда их любовь омрачалась этими вечными ссорами, вздорами, вперемежку с взрывами чувственности у обоих и подчас чем-то похожим на взаимную ненависть. И эти женщины в его ссылках, кочевьях, какая-то пошлая, коровья, что ли, собачья не то, «любовь» с нелюбимыми… И даже «любовь» с актрисами, певичками, пахнувшими разнообразными духами, холодными, лживыми, приставучими, молодыми, с кем его на ночь-две сводила давящая мужская нужда и похоть. С ними, актрисами, и в жизни, и в кровати он расставался без сожаления, скорее даже с облегчением, а потом и вовсе прекращал принимать у себя.
Он закурил, при свете спички еще раз оглядел милое лицо каменно спящей Валечки и усмехнулся. После их любви они менялись местами на диване — она спала у стены, а он с краю — с пистолетом под подушкой. Вспомнил недалекий, в общем, майский день перед самой войной, когда на Красной площади проходил парад физкультурников. Было не по-весеннему жарко, и все члены Политбюро, кроме него, облачились в белые костюмы и белые фуражки, а Молотов и этот Калинин даже в белые кепки!
Когда пошли физкультурники, а точнее, здоровые упитанные москвички в белых трусах-шароварах с резинками, похотливые Ворошилов и Берия едва только не вывалились за борта мавзолейской трибуны. А старикан Калинин все поправлял очки, чтобы лучше видеть. Из всех возбужденных правительственных мужиков, имевших, как там ни крути, скучных, допотопных, бездарных жен-крокодилиц, от которых они привычно страдали, он один был спокоен, улыбчив и глядел на шеренги идущих женщин без всякой зависти. И это потому, что у него самого
Валечка… Вот она спит с ним и дает ему ту великую радость и дыхание жизни, без которых он, возможно, и не был бы ни столь спокойным, ни столь рассудительным, ни столь решительным в делах и поступках.
Валечка, очевидно, от запаха табака, заворочалась, проснулась и попыталась сразу встать, но он не дал ей сделать этого, а, бросив папиросу, привлек к себе и стал целовать ее волосы и лицо с каким-то истинно любовным и даже словно отцовским чувством.
Валечка… Это и было, пожалуй, его единственное счастье в столь суровую, лихую и пасмурную пору.
Хорошая жена трудится на тебя, как слуга; дает советы, как советник; прекрасна, как богиня красоты; спокойна и вынослива, как Земля; кормит тебя, как мать, и услаждает тебя, как гетера. Хорошая жена — шесть лиц в одном.
Глава семнадцатая
ТАНКОВАЯ ДУГА
Смелость — начало победы.
Таких сражений в мире людском больше не было, и вряд ли будут они. Человечество, кажется, умнеет. Если быть исторически точным, идея войны, победы или даже решающего сражения с абсолютным превосходством в технике рождалась всякий раз, когда появлялся завоеватель с претензией на мировое господство. Древние китайцы изобрели порох. Древние индийские цари бросили в бой слонов… Фараоны применили боевые колесницы… Македонцы — закованные в латы фаланги… Римляне и греки — нефть, катапульты и баллисты… Греческий воинственный царь Пирр использовал все тогдашние военные новинки — и
Не избежал искушения и Сталин, когда с лета 1934 года регулярно стал приглашать на новую дачу в Кунцево (реже в Кремль) конструкторов самолетов, танков, моторов, орудий и минометов и даже стрелкового автоматического оружия.
Обычно же перед такими приемами к Сталину отдельно и строго конфиденциально, под роспись у Поскребышева, приглашались не самые главные величины. И приемы для таких инженеров, техников, экспертов были только рабочими. Вождь интересовался мнением специалистов, задавал вопросы, выяснял сильные и слабые стороны производства, внимательно выслушивал, делая пометки, и отпускал растерянных и озадаченных консультантов, напомнив о строгом неразглашении этого свидания. Добавлю, что ЧАСТЬ специалистов, беседовавших с вождем с глазу на глаз (часть, а не все!) были агентами его собственной разведки. Они скромно работали в ЦАГИ, в секретных институтах, конструкторских бюро, на больших заводах. Забегая вперед, скажу, что это они «закладывали» позднее конструкторов ГЛАВНЫХ, выявляли «вредителей» в 35—41-м, в войну же многие из них стали «парторгами ЦК», но все тщательно скрывали близкое ЗНАКОМСТВО со Сталиным. Сталин не терпел болтунов. Один такой, например, проговорился как-то, что стоял рядом со Сталиным на трибуне Мавзолея, якобы по поводу пуска первой очереди метрополитена (а он, хвастун, это метро якобы строил). Через три дня трепач этот был арестован и четыре года отбывал рабочим на лесобирже, пока его все-таки не пожалели и не освободили, поняв, что это просто новый Мюнхгаузен.
А возвращаясь к роману, замечу, что только после ряда встреч с второстепенными специалистами Сталин приглашал и, как правило, на дачу ведущих конструкторов, главных инженеров, директоров заводов, иногда наркома вооружений, хитрого лысого молчуна Ванникова, но чаще обходился и без наркомов. Прием проходил в самой непринужденной обстановке, и со стороны все выглядело как дружеское застолье, обед или чаепитие с легким вином, фруктами, простой закуской. Вождь не любил щеголять изысканными блюдами. Шикарные банкеты устраивались только в Кремле по революционным праздникам, для членов Политбюро и в завершение партийных съездов. В остальном Сталин был не то чтобы прижимист, но прост даже в обыденной еде и в угощениях. А подавала гостям на даче неизменная округлая миленькая Валечка — улыбчивая, обаятельная Валечка из того типа девушек, которые словно готовы одарить своим вниманием каждого.
Радушный хозяин в белом кителе, простых черных брюках, заправленных в мягкие шевровые сапоги. Сталинская улыбка. Сталинская трубка. Сталинское внимание… Сталинская — ни с кем не спутаешь — неторопливая речь… Как умел ОН быть радушным и главное-главное — простым. Это подкупало всех, кто близко не знал СТАЛИНА… Впрочем, стремление жить попросту входило в самую сущность этого человека. Оно вовсе не было позой. Доставляло ему удовольствие и одновременно работало на его славу, авторитет, признание, и в этом смысле Сталин, в отличие от Ленина, был минимальным лицедеем.
Приглашенные на дачу, обласканные радушием и близостью к вождю люди буквально плавились от теплых ответных чувств и, как загипнотизированные, готовы были обещать все, что хозяин просил сделать, и в такие кратчайшие сроки, каких мир техники и технологий производства никогда больше не видел. А просил вождь создать лучшие в мире самолеты, лучшие танки, моторы, орудия. Вместе с конструкторами Котиным, Кошкиным, Стечкиным, Куровским, Яковлевым, Туполевым и другими с закрытыми именами (иные не раскрыты и поныне!) Сталин поднимал бокал с «Телиани» или другим легким грузинским, сто раз проверенным вином за будущие успехи.
Гостям подавали и более крепкие напитки, но сам пил только вино или боржоми, водку Сталин не пил совсем, а коньяк только строго проверенный, причем эти проверенные бутылки стояли в его личном сейфе в комнате отдыха рядом с его кремлевским кабинетом и в особом закрытом шкафу в Кунцево. Еще не сделав первого глотка, Сталин наливал немного вина в рюмку и выплескивал под стол или за кресло (домовому!).
Сталин мечтал о сверхбомбардировщике, способном с многотонной нагрузкой лететь на недосягаемой для зениток и истребителей высоте, о танке с непробиваемой броней, об истребителе-бомбардировщике — «летающем танке», способном поражать все и вся бомбовым, пушечным, пулеметным и даже ракетным огнем. Шла речь и о таком реактивном оружии.
И счастливые конструкторы обещали. Обещали. ОБЕЩАЛИ… Многие из них не знали, что
После поражения под Москвой Гитлер буквально набросился на конструкторов самолетов и танковой техники, истерически требуя перегнать большевиков в качестве и мощи танков и тяжелого вооружения.
Вооружив некоторые свои части трофейными «Т-34» и даже «КВ», они скоро убедились в превосходстве русского танка. Были даже попытки выпуска немецких «тридцатьчетверок». Но сделать это было сложно, требовалось время, и к тому же Гитлер требовал создать собственные танки, превосходящие все имеющиеся образцы. Уже в середине 42-го года был создан новый и первый немецкий тяжелый танк «Т-IV» — «тигр», громадная коробчатая машина с мощной 88-миллиметровой пушкой, пробивавшей броню советских танков. «Тигр» был защищен 100 миллиметровой броней, но тихоходен. Гораздо удачнее его получилась также тяжелая машина «пантера», позаимствовавшая многое от «тридцатьчетверок», но с более мощной броней, пушкой и башней. И уж совсем новинкой гитлеровских «панцерваффе» стала построенная Фердинандом фон Эйке самоходная пушка «фердинанд» — настоящая крепость на колесах-гусеницах с лобовой броней 200 миллиметров! Ее дополняла более верткая на ходу «ягд-пантера» — охотник за танками!
Вся эта техника плюс впервые появившиеся под Курском реактивные истребители «Фокке-Вульф 190» вместе с брошенными в бой дивизиями СС — с «черной гвардией», которую до поры Гитлер держал во втором эшелоне, должны были взять реванш за Сталинград, и если не сломить сопротивление красных, то хотя бы создать условия для почетного отступления. В 43-м, до Курской дуги, Гитлер еще на что-то надеялся. Он лично приезжал смотреть на испытания прочности брони новых танков. Выстрел «тигра», особенно самоходки «фердинанда», сносил башню «тридцатьчетверки» и пробивал броню неприступного «КВ». И Гитлер был удовлетворен настолько, что отсрочил назначенное на 1–3 мая генеральное наступление двух мощнейших фронтовых групп под основание Курского выступа, где еще в 42-м Красная Армия вклинилась в оборону немцев. Отсрочка была вызвана тем, что танковые заводы по 24 часа в сутки ковали «тигры», «пантеры» и «фердинанды».
Курскую битву Гитлер планировал сам, находясь на своих временных ставках под Винницей и у Полтавы. Однако в войска он не выезжал. По крайней мере, нигде это не зафиксировано.
План летней кампании 43-го года Гитлер продумывал со свойственным ему авантюризмом: устроить русским котел под Курском и Белгородом, взяв реванш за Сталинград, рвануть далее левым флангом на Москву, а правым пересечь Волгу, выйти к Астрахани и Баку и после этого уничтожить Ленинград. Вернувшись для окончательной отработки своего «великого плана» в Бергхоф, Гитлер созвал совещание высших офицеров вермахта и СС. Приглашен был даже возвращенный из ссылки Гудериан. Изложив основы своего плана, Гитлер закончил свою пространную речь (в отличие от Сталина, он говорил всегда долго и нудно) словами:
— В этом сражении поражения просто не может быть!
Двум лучшим фельдмаршалам, командующим южной и северной группами войск, Манштейну и Клюге, предстояло на деле воплотить идею фюрера, хотя ни склонный к авантюрам, но чрезвычайно талантливый Манштейн (настоящая фамилия — Фридрих фон Левински, по предкам, по-видимому, еврейского происхождения), ни Ханс Гюнтер фон Клюге («мудрый Клюге»), один из самых компетентных фельдмаршалов, не знали, что за сила будет им противостоять на «дуге». Германская военная и внешняя разведка адмирала Канариса и Вальтера Шелленберга вчистую и заранее проиграла это сражение разведке Берии, Абакумова и Фитина, но главным образом — самой скрытой от всех личной разведке Сталина.
Весь план летнего наступления немцев до деталей был известен Сталину еще в марте — апреле. Известны были и первичные сроки удара — 3 мая. Разведка Фитина добыла не только копии документов, но и фотографии немецкой техники. А один такой необычный танк был захвачен под Ленинградом во время фронтовой обкатки задолго до Курской дуги.
На обычном январском заседании Политбюро, где подводились годовые итоги, Сталин был в очень плохом состоянии. Еще до Нового года он простудился, заболел воспалением легких, а так как ни в какие «кремлевки» он никогда не ложился, лечили его дома, в Кунцево. Здесь же собралось и Политбюро, ибо отменять и переносить плановые заседания Сталин не терпел.
В большой столовой, где в Кунцево проходили такие совещания, Сталин на этот раз не расхаживал по красной ковровой дорожке, точно такой, как в Кремле; он сидел в кресле на противоположном веранде конце стола, бледный, осунувшийся, хрипящий, перед ним стоял стакан в литом серебряном подстаканнике — чай с лимоном и коньяком, который Сталин часто готовил сам, то есть добавлял коньяк из своей особой бутылки, которую хранил в сейфе, — такой бутылки ему хватало подчас не на один месяц. Иногда Сталин потчевал таким чаем и желающих, но обычно отхлебывал один. Пил он такой чай и в кремлевском кабинете.
В целом на этом Политбюро было довольно оживленно и спокойно. Все знали, что под Сталинградом вот-вот закончит свое существование окруженная немецкая группировка и что примерно четверть миллиона фашистских солдат сдадутся или будут уничтожены (в плен были взяты 91 тысяча солдат, в том числе 2500 офицеров и 24 генерала). Победа под Сталинградом всем членам Политбюро казалась едва ли не решающей, но лишь один Сталин точнее всех знал, что это лишь малая часть в сравнении с потерями Красной Армии в 41-м, когда немцы пленили, убили и взяли ранеными почти 3 миллиона… Цифры наших и вражеских потерь в людях и технике соответственно преуменьшались и преувеличивались в сводках Информбюро, которые читал и правил сам вождь. И если бы кто-нибудь из дотошных историков, гораздый в математических науках, задумал сложить потери той и другой стороны, считая танки, самолеты, орудия, картина получилась бы истинно фантастическая. Но такой арифметикой, похоже, никто не занимался и после войны, а в войну это исследование уж точно стоило бы правдолюбцу жизни.
На этом заседании Политбюро Сталин предложил присвоить звания Маршалов Советского Союза генералам Жукову и Василевскому, а также утвердить введение в армии погон, офицерских званий вместо звания «командир», окончательно утвердить статус новых орденов Суворова, Кутузова, Александра Невского (позднее, в связи, очевидно, с освобождением Украины, появились довольно странный орден Богдана Хмельницкого и морские ордена). Шла здесь речь и о присвоении генеральских званий директорам крупнейших заводов.
Все эти идеи принадлежали самому Сталину, и Политбюро соглашалось с ними хотя и единогласно, однако без особого энтузиазма. За присвоение звания маршала Жукову Берия голосовать воздержался, а Ворошилов, растерявший к 43-му году весь свой дутый авторитет «полководца», проголосовал, что называется, с ненавистью. Первый маршал никак не мог простить своего смещения по записке Сталина в Ленинграде и своей замены Жуковым…
— А я думаю — тут бы Жюков мог и подожьдат. Война кончытса — тогда и маршала не жялко, — пробасил Берия.
Уж он-то знал, как Сталин далеко прячет свою неприязнь к Жукову. Вождь умел и дарить дачи, и давать звания, и повергать в опалу — тут автору приходят на ум судьбы маршала Тухачевского, да и самого Жукова.
Но лучше всех сумел воспользоваться обстановкой на Политбюро Маленков. Глядя на сосредоточенно молчавшего Сталина, он попросил слова.
— Вот все здесь мы, кажется мне, обсуждаем не главные вопросы… А главный — забываем. Кто несет главную, — Маленков выделил это слово, —
Лицо Сталина, хмурое и больное, слегка порозовело.
— Кто? — повесил вопрос в воздухе Маленков и, выждав мгновение, добавил: — Почему? ПОЧЕМУ товарищу Сталину мы до сих пор
Странно, что Сталин, обычно прохладно относившийся ко всякого рода званиям и наградам, здесь не сделал даже ложной попытки возразить. Он лишь более сосредоточенно молчал, как бы обдумывая неожиданное предложение Маленкова. Сталин молчал. И когда Политбюро в едином и, пожалуй, даже не холуйском и не раболепном порыве одобрило Маленкова, вождь, отхлебнув из стакана, сказал:
— Я… не возражяю против этого звания… В конце концов я уже давно чэловэк ваэнный. Всю жизнь связан с Красной Армыей. И, можэт, даже до этого званыя… дослужился бы… Пуст будэт по-вашему… Может быт, — тут Сталин даже не усмехнулся, — Прэзидиум Вэрховного Совэта утвэрдыт это ваще рэшение. — Он взглянул на Калинина. — А тэпэр… Чьто касается Жюкова… и Василевского. Они, я думаю, заслужили эти звания, и надо их присвоить. В конце концов они мои замэститэли и должьны имэть високоэ звание… хотя бы для повышения их… авторытэта, а также — жестко добавил он, — их отвэтствэнносты. А тепер к вопросу о погонах. Никаких новых погон ми видумыват нэ намэрэны. У нас были погоны русской армии — они будут ввэдены снова, кромэ орлов на гэнэралских. Там будут вишитые звезды. И, я думаю, авторитет армии, особенно эе афыцерского корпуса, толко вииграет… атвэтствэнност же… возрастет… — Сталин закурил папиросу, закашлялся, но продолжал курить. — Тэрплю, тэрплю… а послэ чая нэ могу, — пробормотал он, с досадой затягиваясь и гася папиросу в пепельнице. Он встал:
— Я хотэл бы сдэлат виводы по минувшему году. Год этот ми, бэзусловно, выигралы. Нэмэц уже не тот, чьто был год назад. Но… эсли бы ми… умэли ваэват… как оны… мы бы ых разбылы уже в сорок втором. Но воэват, как показал опыт Сталинграда, ми все эще учымса. И учымса, — беспощадно добавил он, — плохо.
На этом заседании Политбюро военных не было, и Сталин не стеснялся в оценках:
— И потому… пэрэд всэми вами я ставлю… задачу: в этом, 43-м ми должьны разгромит фашистскую Гэрманыю… полностью… Да… Этот год должен стат годом пабэды, годом рэщающих сражений. Ми и так опозорылис пэрэд всэм миром… пэрэд народом. И тэпэр… имэя внов и болээ сыльную, и лучше вооруженную армию — это я подчэркываю — лучше вооруженную, ми… коэ-как с грэхом пополам стали тэсныть нэмцев. На Сталинград… наступалы всэго ДВЭ… пуст ударные, ДВЭ! нэмэцкие армии. На флангах были две армии румын и плохенькая армия итальяшек. А как… и чэм ми пабэдыли? Помимо обороняющихся двух армый ми бросили еще 10 свэжих армый рэзэрва, две танковые и два воздушьных флота. И это… называем ми… великая побэда? Нэ побэдить такимы сыламы било бы просто пэрэступлэныем…
Сталин помолчал, отпил из своего стакана и по-старчески пожевал губами. У него были очень плохие зубы, которые он с тридцатых годов не лечил. Дантистов к себе не подпускал.
— Я понымаю… Жертвы огромны… Я понымаю — армия толко-толко стала по-настоящему ваэват… Ми научыли ваэват нащих гэнэралов… Но… Война нэ кончается… Пабэды… рэщителной пабэды… нэт… Эти мэрзавцы… саюзныкы… нэ идут на открытие второго фронта. Чэрчилл — болщяя сволоч… болщяя скатына… Но нэ дурак… Бросат в агон своих солдат он нэ хочэт. Он рэщил отсыдется… и въехат в рай на нащем… — Сталин употребил совсем уж неприличное, но точное слово. — Рузвэлт лучше понымает обстановку, но и он грээт руки на наших промахах. По данным ваэнной разведки, Амэрика сэйчас поставила под ружье около ДЭСЯТЫ миллионов солдат. Оны, амэриканцы, пустыли на полный ход всу промышлэнност… пэчатают горы оружия… Вот вам примэр: кажьдый мэсяц у них со стапэлэй сходыт… авыаносэц!
На нащэм горбу… на наших страданиях… на нашей кровы… оны разбогатэют… И потому… я ставлю задачу пэрэд вамы… пэрэд командующими фронтамы, пэрэд Гэнэральным щтабом тэпэр уже нэ учытса ваэват — учытса ПАБЭЖДАТ! Ми нэ даром создали гвардыю, нэ даром учрэдыли новие ордена, промышлэнност производыт замэчатэльную тэхнику, намного прэвосходящую тэхнику фашистов. И потому в этом году надо разгромыт нэмцэв, взат Бэрлин и — пабэдоносно закончыт войну… Тэм болээ, саюзныки всо-таки в августэ-сэнтябрэ могут открыт… второй фронт…
Сталин все еще был уверен в магической силе своих приказов и предреканий. Точно такой, если не большей, особенностью обладал и Гитлер. Со временем Сталин стал более осторожен в прогнозах. Но Сталин стыдился одного, самого большого просчета, когда, выступая на торжественном заседании в честь годовщины Октября (заседание проходило под землей, в вестибюле станции метро «Маяковская» 6 ноября 41-го года), сказал:
— Еще несколько месяцев, еще полгодика, может быть, годик… И фашистская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений.
Он стыдился вспоминать об этом предсказании, которое слышали миллионы, и впоследствии в книге его речей и приказов Верховного главнокомандующего о Великой Отечественной слова эти были потихоньку убраны.
Второго фронта, как известно, ни Рузвельт, ни Черчилль не открыли.
В апреле 43-го Сталин созвал совещание командующих фронтами (присутствовали и некоторые члены Политбюро). Он был уже в новой маршальской форме (указ о присвоении звания Маршала Советского Союза был опубликован 6 марта 43-го года), но форма лишь оттеняла больную и старческую бледность его лица. Воспаление легких, которым он болел, только что закончилось. Здоровье вождя восстановил новый американский препарат сульфидин, который, чтобы убедить мнительного Сталина, сначала испробовала на себе также заболевшая от близкого общения Валечка, она тоже хрипела, кашляла, ходила с температурой, но от сульфидина быстро пошла на поправку, восстановила румянец, смешливый блеск в глазах. А Сталин поправлялся медленно, и на совещании его впервые видели таким немощным, вытирающим обильный от слабости пот, и с голосом, звучащим хрипло и тихо. Впрочем, Сталин редко говорил громким голосом, как раз наоборот: чем важнее были его сообщения и распоряжения, тем медлительнее и тише он говорил.
На громадном столе — совещание на этот раз проходило в Ставке Верховного — на подготовленной генералом Антоновым карте были обозначены все позиции войск на 12 апреля — день, а точнее, вечер, когда проводилось это важнейшее совещание. Маршал Жуков в своих воспоминаниях о Сталине с недоумением писал, что вождь почти никогда не пользовался ни в Кремле, ни в Кунцево настенными картами, что было бы нагляднее и удобнее. Но ни Жуков, ни даже ближнее окружение Сталина
К этой простой и гениальной, как все простое, идее подтолкнул Сталина не кто иной, как его сын Василий — Васька, еще задолго до войны игравший в этих печатных солдатиков в Зубалово. Как-то, присмотревшись к играм сына, попыхивая трубкой и воздев углом правую бровь, что означало неожиданно пришедшее решение, отец погладил сына по голове — редкое, если не редчайшее проявление семейных чувств и отцовской любви к не слишком путевому младшему сыну.
Поделиться книгой: