Помоги проекту - поделись книгой:
— Но немцы могут ворваться в Москву… Окружить, — скороговоркой пробормотал Хрущев.
Сталин внимательно посмотрел на него, приостановился, а потом, не теряя размеренного шага, подошел к нему, подхватил под руки и молча повел к двери. Выставив его за дверь, Сталин вернулся к хождению по столовой.
На другой день, когда сотни тысяч москвичей (больше всего женщины, старики и подростки) копали под летящим снегом противотанковые рвы, когда на веревках втягивали на крыши зенитки и бесполезные, в общем, пулеметы, когда вооруженные даже охотничьими ружьями и мелкокалиберками, еще никак не обмундированные отряды ополченцев шли к сборным пунктам у военкоматов и застав, патрули НКВД уже заняли все мосты, тоннели, переезды и перекрестки больших улиц, а совсем устарелые, словно вытащенные из музеев, двухбашенные танки встали на обводах Можайского шоссе.
В небе не стихал гул то ли наших, то ли фашистских самолетов. Но бомбежек не было: бомбить не давала погода с усиливающимся снегом. Сталин с Берия, Щербаковым, Маленковым и генералом Артемьевым то и дело появлялся на улицах, входил в магазины, останавливался на площадях, окруженный охраной и радостно глазевшими, перепуганно-озадаченными москвичами и москвичками. Приветствовал их. И приветствовали его. Почти постоянно слышались крики: «Товарищ Сталин! Когда же будет победа? Когда погоним немцев? Когда наступление?»
— Всо, всо будет! И наступлэние… и побэда…
Это я обещаю. Будэт! А пока — сражяэмса… И помнытэ… Я здесь. Я с вамы. И ныкуда нэ уеду из Москвы!
Кто-то кричал «Ура!». Кидали шапки. Восторженно глазели. Шел снег… А Сталин, в фуражке, в шинели, садился в машину и ехал дальше. В эти дни (и ночами!) его видели всюду. Среди москвичей и москвичек. У ополченцев. На двух оборонных заводах. По шоссе на Владимир, на Можайск и Рязань.
СТАЛИН БЫЛ ЗДЕСЬ. Сталина видела Москва. Слова Сталина передавались из уст в уста.
Политбюро заседало ежедневно, а иногда собирались по нескольку раз. Полным ходом шло строительство подземного города под Кремлем. Метро превращалось в гигантское бомбоубежище. На станции «Кировская», самой глубокой и надежной, разместился оперативный отдел Генштаба, временно эвакуированного в Арзамас, но вскоре возвратившегося в Москву. На станции «Маяковская» что-то строили, и поезда, не останавливаясь, шли дальше.
Октябрьскими черными ночами затемненная Москва лежала во мгле, освещаемая лишь краткими вспышками зениток. Да нездешние словно лучи прожекторов щупали снеговые тучи и звезды в их разрывах. Иногда прожекторы сходились в пучок, и тогда в их лучах вспыхивал серебряный самолетик. Взвывали тотчас сирены воздушной тревоги, и тотчас возникал как бы странный собачий лай: гав-гав-гав… гав-гав-гав… Били зенитки среднего пояса обороны. Самолет скрывался, не то сбитый, не то потерянный лучами. И ни у кого не было уверенности: чей это самолет? Однако оборона с воздуха крепла. И фашисты все реже прорывались в центр. Люди — везде люди… Летчики сбрасывали бомбовый груз на окраины, уклонялись от целей. Только отчаянные асы Рихтгоффена прорывались сквозь зенитный заслон к Кремлю. В него попало несколько бомб. Одна пробила потолок Большого театра. Несколько упало на Манежной у гостиницы «Москва»,
Вся страна в те пасмурные осенние дни обсуждала подвиг летчика Виктора Талалихина, таранившего фашистский самолет и явившего за собой целую плеяду последователей. Герои войны! Чаще всего это были безвестные люди, погибавшие, но не сдававшиеся в плен, бросавшиеся под танки. И — никто их не знал и не славил, но отдельные имена вдруг становились известны всем, как, например, имя капитана Гастелло, летчика, направившего подбитый самолет на колонну фашистских танков. Гастелло славили как героя-одиночку, но мало кто знал (а точнее — почти никто), что самолетом Гастелло был бомбардировщик, а не истребитель и что вместе с Гастелло погиб весь экипаж. Славили повешенную немцами Зою Космодемьянскую, «партизанку»-факельщицу, поджигавшую «по приказу партии» избы крестьян, чтобы не достались врагу.
Да, много было в те дни странных и «вечерних» жертв, следствий жестокой сталинской руки, а подчас и бессмысленных, но жестоких «приказов отчаяния». Армия только в боях училась сопротивляться, да еще учил ее сопротивляться страх. Куда побежишь, если сзади ждут свои пулеметы? Как сдашься в плен, если семью за это «на Соловки»? Вынужденная жестокость. Вынужденная. Вынужденная
А вынужденные подчиняться воле Сталина члены Политбюро тем не менее были близки к панике. Каждый знал: в случае падения Москвы пощады не будет. А плен? Себя они давно обезопасили. Вывезли семьи, детей, родичей в Куйбышев (там же была, кстати, и дочь Сталина!). И, вероятно, соратники бросили бы Москву, если бы ее покинул Сталин. Четыре спецпоезда по приказу Берии стояли в Рогожско-Симоновском тупике, замаскированные и охраняемые пограничниками 13-го спецпогранотряда. Это был резерв. И четыре двухмоторных «Дугласа», также замаскированные, прятались там, где сейчас находится здание Московского аэровокзала (тогда центральный аэродром имени Чкалова). В одном «Дугласе» бессменно дежурил пилот Сталина, полковник Грачев. Замечу, кстати, некстати ли, что Сталин на самолете летал лишь два раза в жизни. На конференцию в Тегеран в 1943 году.
Спецпоезд же для Сталина был подготовлен отдельно и стоял среди путей и составов громадного лесодровяного склада за Крестьянской заставой, находился он не в ведении Берии, а под охраной личной сталинской «гвардии» генерала Власика. Поезд проходил по ведомству Кагановича.
Сталин же, по рассказам его личной охраны, даже не знал, где находится этот поезд, и озаботился об этом лишь тогда, когда хватился нужных ему личных вещей: теплых сапог, валенок и новой зимней шинели. Вещи эти заботливо вывезли из Семеновского и Кунцево, а Сталина не предупредили об этом. Я уже упоминал о том, что вождь, подобно многим истинным невропатам, не любил новых вещей, но был болезненно привязан к вещам старым, привычным, будь то хоть желтая зубная щетка, карандаш, коробка от папирос. Однажды он приказал Поскребышеву отобрать такую
— Отправлены в спецпоезд для эвакуации.
— Я… давал вам такоэ указаные?
— Нет… товарищ Сталин. Но…
— А кто дал?
— От товарища Кагановича… Прислали…
Сталин, хмуро глядя на растерянного Соловова, сдержав гнев, сказал:
— Всэ вэщи… вернуть… А с Кагановыча спрошу сам. Идытэ!
В тот же день чересчур старательный сотрудник для поручений при Кагановиче Суслов (да, тот самый, будущий инквизитор культуры!), проверявший готовность спецпоезда к эвакуации, получил от Кагановича гневный, матерный нагоняй.
— Так… твою мать! Перестарался?! Мать в перемать! Хозяин приказал поезд убрать! Все вернуть! Еще раз, блядь, так постарайся!
Суслов тогда чуть не полетел со своего поста.
Сталин действительно решил остаться в Москве. И это обстоятельство, обычно никак не оцениваемое неправедными историками-«летописцами», сыграло
В декабре уже была готова первая очередь подземных помещений правительства под Кремлем, и туда с дачи Кунцево Сталин забрал часть охраны, обслуги и, конечно, Валечку Истрину. Пусть будет это еще одна догадка об упрямом вожде, не пожелавшем покидать Москву.
А пока был конец октября. Холодно. Шел ранний снег. Под Москвой кипела ожесточенная битва. Враг, гонимый первыми неожиданными морозами и приказами Гитлера взять Москву к началу ноября и обещанием вернуть в Германию добрую треть войск, лез вперед: парадные мундиры были наготове. И как знать, не готовился ли сам фюрер прилететь в поверженную столицу, чтобы 7 ноября принимать парад именно на Красной площади… Известно точно лишь одно обстоятельство: из-за морозов командующий войсками фон Бок
Москва уже почти в полукольце фронтов, огненных и пороховых дымов, опоясанная окопами, рвами и траншеями, ощетинившаяся проволочными заграждениями, сварными противотанковыми «ежами», с заминированными мостами и обочинами шоссе, чтобы при прорыве немецких танков возникли бы взрывные завалы, не собиралась сдаваться…
После совещания в Борисове, куда прилетал сам Гитлер, танковые генералы Гудериан и Геппнер выразили желание получить передышку «для ремонта и смены моторов» своих изрядно потрепанных танков. В успехе взятия Москвы был, очевидно, в полном сомнении и фон Бок. Но Гитлер не только не внял просьбам танковых генералов, но послал Гудериана на захват Киева, а наступление на Москву приказал вести силами одной пехоты. Результат же, несмотря на падение Киева и победы на Украине, еще больше отозвался на плане окружения Москвы: «непобедимый» Гудериан, вернувшийся со своими дивизиями на московское направление с приказом с налета взять Тулу и обойти Москву с юго-востока, наткнулся, как на скалу, не беспримерное сопротивление.
За несколько дней до 7 ноября Сталин вызвал командующего Московским военным округом генерала НКВД Артемьева в Кремль.
— Товарыщ… Артэмьев, — сказал Сталин, пристально вглядываясь в молодого, щеголевато одетого генерала. — Как ви думаэтэ… провэсти праздничный парад… на Красной площады?
Изумленный Артемьев растерялся так, что некоторое время озадаченно моргал.
— Товарищ Сталин… Парад… Я… Мы… Мы думали: парад не проводить. Осада… Войск нет… Опасность… большая.
— А эсли… войска… будут?
— Тогда… Тогда, наверное, можно, товарищ Сталин. Но…
— Чьто… «но»?
— Авиация немцев может бомбить парад.
— Оны… об этом… узнают?
Артемьев пожал плечами, не находя, что ответить.
— Так вот… товарищ Артэмьев. Вы нэ подумалы… какоэ огромное, международноэ даже значэныэ будэт имет… Итот парад… Итот парад укрэпит вэру нашего народа… в побэду… Итот парад войдот… в исторыю… Докажет всэму мыру, чьто ми нэ думаэм… сдаваться. Что у нас еще эсть порох в пороховныцах.
И, уже жестко глядя на Артемьева, приказал:
— Парад будэт прынымать марщал Буденный. Для парада я выдэлю войска… Авыацию и артиллэрию — я имею в выду зенитки и всо ПВО Москвы привэсти в особую боэвую готовност… О подготовке парада доложитэ мнэ пэрэд торжествэнным засэданием… 6 ноября… у мэня всо… Вопросы?
— Разрешите вопрос…
— Говорытэ…
— Если все-таки немецкие бомбардировщики прорвутся к площади?
— Этого нэ может быт по тром причинам… Первая: ны один вражеский самолэт нэ должен прорваться в центр… Вторая: скорээ всэго, будэт нэлетная погода… А третью прычину я вам сэйчас… нэ открою. Вы узнаэтэ эе рано утром 7 ноября. Эсли же… все-таки… немцы сбросят бомбы, убэром ранэных — и продолжим парад.
И сообщил Артемьеву, что под Москвой есть резерв войск в 250 000 солдат.
— Это самый большой сэкрэт… Нэ подлэжящий разглашению. Иначэ у мэня их живо растащат!
А теперь можно сказать и читателям, что войск в резерве Ставки Верховного было не 250 000, а почти вдвое больше (считая и войска НКВД). На флангах отчаянно сопротивлявшейся Москвы готовились к наступлению свежие, новые, прибывшие с Дальнего Востока и из других внутренних округов войска. Дивизии полного состава, одетые в полушубки и зимние шапки, снабженные новым автоматическим оружием, новыми дизельными танками «Т-34» и «КВ». Их поддерживали новая пушечно-гаубичная артиллерия и 423 реактивные установки «Катюши». Такая сила, скрытая даже от командующих фронтами (кроме Жукова), позволяла Сталину уже совсем уверенно попыхивать трубкой и иронически посматривать на озадаченного Артемьева.
Выдадим теперь и секрет (тогда неизвестный Артемьеву): парад должен был начаться не в десять часов утра, как начинался обычно, а
Замечу, что есть множество толкований, почему в кинохронике Сталин был снят в фуражке, а на самом деле был в зимней шапке и даже с опущенными ушами. Пересъемку действительно сделали, и просто потому, что в условиях раннего утра в ноябре было плохое освещение. К тому же было пасмурно, шел снег (предположение Сталина о нелетной погоде оправдалось). Немцы получили сообщение о параде, когда он уже закончился, и негодовали.
А накануне парада в помещении станции метро «Маяковская», кое-как задрапированном под зал Большого театра — там обычно проводили праздники, посвященные годовщине Октября, — доклад делал Сталин, но слушали его, конечно, переодетые в гражданское чекисты да еще немногие, тщательно обысканные перед спуском в метро «представители трудящихся».
Я слышал оба доклада Сталина, но особенно запомнил концовку одного. Сталин говорил медленно, с очень сильным грузинским акцентом, и речь его свелась, пожалуй, к трем заключительным фразам, которые я передам достаточно точно:
— Эще… насколько мэсяцев. Эще… полгодыка… Может быт… годык… И фашистская Гэрманыя… должьна лопнут… под тажесьтью своых пэрэступлэный…
Я слышал эти слова. Это пророчество великого вождя. «Еще полгодика… может быть, годик…» Каково же было мое изумление, когда в сборнике речей и выступлений Сталина позднее я не нашел этих фраз. Они благоразумно и бесследно исчезли. Ведь война затянулась на четыре года. И даже вождям следует избегать пророчеств…
Уйду от журналистики в роман, в тот ледяной и снежный ноябрь, с якобы тридцатиградусными морозами под Москвой. Из-за них, писалось где-то и часто, потерпела-де крах орда, рвавшаяся к Москве.
А было все по-иному. Мороз в Подмосковье стоял не так уж велик. Редко за двадцать. Но армия, привыкшая легко побеждать и грабить, наконец столкнулась с силой, оказывающей такое стойкое, отчаянное сопротивление, что все четыре фельдмаршала, возглавлявшие войска на Московском направлении (Кессельринг, Клюге, Вейхс и фон Бок), были уже близки к панике.
А сталинская разведка уверенно сообщала: у немцев нет резервов. Армия не в состоянии наступать. У танков замерзает смазка. Нет бензина. И уже
Этих сообщений и ждал Сталин, ждал Жуков, ждал Генеральный штаб, ждали, когда лежащая в снегу армия захватчиков будет деморализована. Именно потому Сталин оттягивал начало контрнаступления и дождался, когда 3–4 декабря фельдмаршал Бок (на свой страх и риск! За это Бок поплатился и отставкой!) дал приказ прекратить наступление, перейти к обороне и даже отступлению на более подготовленные к зиме рубежи. Об этом приказе фон Бока стараются не упоминать «объективные» историки минувшей войны.
Вот теперь пришло время ударить по изнуренному, потерявшему веру и силы противнику. И по приказу Сталина к 5 и 6 декабря армии резерва на флангах вместе с озверелыми от борьбы дивизиями фронтового края ринулись в наступление.
Это был, наверное, самый впечатляющий момент войны 41-го года.
Затемно, не дожидаясь рассвета, по немцам, уж никак не ждавшим ничего подобного, вдруг замолотила с неслыханной силой тяжелая артиллерия резерва Главного командования. Заговорили тысячи новых пушек и минометов. А небо осветилось вдруг адским, полощущим белым огнем, наполнилось нездешним шорохом реактивных снарядов. Высоко вверх летели бревна и камни укреплений, опрокидывались машины и танки. Гудела земля, и, казалось, разверзлось небо. А на позиции ошалелых, промерзших солдат двинулись бойкие и будто неуязвимые танки с маленькими башенками, за которыми пугающими громадами возникали тяжелые слоны «КВ», от брони которых любые снаряды отскакивали и давали «свечки». Войска фон Бока отступали в панике, бежали, бросали технику, настегивали лошадей, облепляли любые двигающиеся машины. Это было первое большое непредсказанное и неслыханное поражение армии, считавшейся абсолютно победоносной и неукротимой.
Автор не может утомлять читателя перечислением фронтов, армий, корпусов и тем более дивизий. К тому есть многочисленная подробная и, к сожалению, не слишком объективная, занудно изложенная история войны. Мемуары генералов, маршалов и фельдмаршалов. В задачу романа не входит документальная расшифровка частей и даже перечисление героев этой войны.
Самый большой или самый малый ее герой в Александровском саду у краснокровавой стены Кремля, под Вечным огнем, в Могиле Неизвестного Солдата. «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен». Запоздалая дань вечной памяти. Кто теперь уж приходит сюда… Кипит вавилонскою жизнью нескончаемая столица. Хоронят время башенные часы, и по-прежнему еще нелепо, только теперь безжизненнее, торчит пирамида на этой площади, из которой и мертвый Антихрист убегал из Москвы. А второй (или первый?) герой битвы под Москвой не взял себе, кажется, за эту победу ничего. Это был Сталин. Историки же, кстати, приписывают победу под Москвой только Жукову. Жуков, Жуков, Жуков, Жуков… А не тот солдат у стены. И не тот, кто отвечал за все… И не считается как бы, что Москву отстояли сотни тысяч павших здесь и уже безвестных героев, положивших к изножию Победы самое дорогое, что у них было, — свою жизнь. Никто уже теперь не знает, что здесь родились первые и безвестные тогда Матросовы… Здесь родилась наконец умеющая побеждать Новая армия. Здесь родилась Гвардия. Здесь родились новые отчаянные и умелые полководцы.
А Жуков… Он был награжден, как Сталин, только медалью «За оборону Москвы». Медаль эта давала позже право на квартиру и московскую прописку. Право это получил и Жуков, награжденный к тому же Сталиным большой двухэтажной дачей в Подмосковье.
Никогда еще миллионы не были обязаны единицам столь многим.
Глава шестнадцатая
СТАЛИН-ГРАД
Начинай на чужой лад, чтобы закончить на свой.
Как бы там ни было, оборона под Москвой, оборона отчаявшихся и знавших, что отступать некуда, войдет в века. Была ли то победа измученных, озадаченных поражениями, победа превосходившей противника армии, победа москвичей и москвичек, кому досталась первая массовая бронзовая медаль, победа прославленных генералов, ставших вскоре один за другим Маршалами Советского Союза, или победа «гениального полководца всех времен и народов», как именовался тогда невзрачный, спокойно-властный человек с загадочными, хищно желтеющими глазами? Или, а почему бы и нет, победа тех, кто с пулеметом на изготовку стоял позади сражающихся на передовой, чтобы отнять и саму мысль об отступлении и сдаче Москвы?
Революция в России, вся свершенная страшнейшим насилием, во многом напоминала эту оборону.
Незадолго до дней, когда первого ли, второго ли антиапостола Антихриста стащат с постамента на одноименной площади и не то бронзовую, не то чугунную отливку этого дьявола стыдливо спрячут во дворе портала на Лубянке, автор этих строк ходил по весенней Москве (а жил тогда в прославленной и прослушиваемой со сталинских времен гостинице, знакомой всем по водочной наклейке), просто гулял, дышал свежим хорошим московским воздухом. Был мокрый март, стояла влажная весна с галочьим «кьяком» и голубиным воркованием, с хриплым карканьем вздорных ворон над кремлевским холмом. Ночью выпал белейший неспорый снег, и, любуясь им, по-детски восторженно дыша, почти счастливый от этого запаха, автор дошел до площади Дзержинского и тут увидел его САМОГО. Возвышаясь столпом, подобный не то Мефистофелю в шинели, не то инквизитору Торквемаде, стоял этот главный палач России, якобинец русской революции, якобы поляк и якобы великий
А когда автор, вдоволь наглядевшись на чугунное привидение и возбудив, конечно, охранное любопытство, недоумение (?) всех наблюдавших тогда (и теперь?) за страшной площадью, пошел назад, к гостинице, опять наслаждаясь свободой, чистым прихлынувшим теплом и московским кротко синеющим небом, небом без грехов и горя, небом, где не было и не могло быть никаких революций, он опять столкнулся с невольной аллегорией, подаренной ему ушедшей ветрено-снежной ночью. На бульваре-проспекте по левую руку от входа в сквер совсем не парадно, облокотясь, стоял кудлатый Карл Маркс — работа скульптора-апологета Кербеля, —
Маркс рыдал, точно чуял близкие в этой стране перемены (перемены?), нет, он чуял как будто свою близкую моральную гибель и крах своего лжеучения, принесшего миру, как все учения лжепророков, столько страданий и горя. Страданий и горя особенно этой земле, стране доверчивого и, что таить греха, как видно, опрометчивого народа.
А теперь вернемся из той весны в роман, в весну более дальнего, 42-го года, когда НОВАЯ, фактически созданная чудовищной волей Сталина Красная Армия уже тщетно пыталась добиться перелома в войне и выполнить приказ вождя — закончить наступление от Москвы взятием Берлина. Сил для этого, казалось, было вполне достаточно. Новая техника потоками лилась к фронту, вливалась в новые корпуса, дивизии, армии, с ходу развертывалась против врага… А победы не было… К марту — апрелю немцы везде стабилизировали фронт. Закрепились. Переходили в контратаки и даже контрнаступления. Под Москвой они сохранили выступ-язык, грозивший новым ударом по столице. Не было желанной полной победы, о которой мечтал вождь и которую опрометчиво возвестил с трибуны Мавзолея, но уже без Антихриста: увезли в Сибирь и спрятали там в хранилище музея.
Наступление под Москвой, столь грозно и блистательно начатое в декабре 41-го года, затухало, попытка закончить войну в 42-м оказалась опасной утопией. Гитлер, объявив себя верховным, отправив в опалу и в отставку кучу генералов и пять фельдмаршалов, сумел справиться с опасной обстановкой. Война буксовала, входила в тягостную окопную стадию.
А в то время лихорадочно работавший Сталин, сопоставляя данные всех своих разведок, составил точную картину неудавшегося разгрома немцев в 42-м. В чем же было дело? Официозные историки-лгуны и по сей день пытаются лгать, что у немцев было-де преимущество в технике, живой силе, опыте. Все ложь… Мало войск? Но в 42-м обновленная Красная Армия чуть ли не вдвое превосходила противника численно. Мало техники? Но лишь по автоматам было отставание, которое к тому же сокращалось. Гигантский ЗИС делал не только машины, но и автоматы «ППШ» сотнями тысяч. В армию тысячами поступали бронебойные ружья, тяжелые танки-слоны «КВ» и верткие «тридцатьчетверки», всюду они превосходили немецкие устаревшие танки «Т-3» и «Т-4». В авиацию потоком шли бронированные штурмовики «Ил» и новейшие истребители. Всего было и становилось больше: танков, орудий, минометов, бомбардировщиков, диковинного сокрушающего реактивного оружия, прибывали с Востока кадровые обученные дивизии. А война и не близилась к развязке… В чем была причина? Сталин ломал голову и не находил иного ответа, как в самом обыкновенном, понятном и почти таком же, как в самом начале войны: не умели
Была и еще никогда и нигде не упоминаемая
Но он яснее всякого теперь уже знал причины остановки наступления и беспощаднее, чем кто- либо, их оценивал.
В апреле (даты в исторической литературе фигурируют разные: 6, 9, 13) Сталин созвал в своем кремлевском кабинете, пожалуй, самое представительное совещание Ставки с присутствием всех членов Политбюро, командующих фронтами, военных наркомов, железнодорожников, директоров крупнейших заводов и парторгов ЦК. Все они увидели Сталина в непривычном виде. Лицо вождя было бледно-серым, черноватые рябины ярко выступили на щеках и подбородке, а редеющие волосы на затылке топорщились — признак страшного, едва скрываемого гнева. Сталин быстрее обычного ходил по кабинету.
— Нэ… умэем воэват! Нэ умэем! — раздраженно сказал Сталин, глядя сузившимися глазами на собравшихся. — В чом прычина? Мало войск? Плоха тэхника? Руководство? Нэт! Я думаю… прычина прэждэ всэго в отсутствии отвэтствэнности… в паныкерствэ, трусости… Лэни! Разгыльдяйстве! Бежять… всэгда лэгче, чэм сапратывлятся… Отступат, эдва намэтилас опасност. Этому ми можем поучытса… у товарыщя Буденного, у товарьпця Хрющева… у товарыщя Кулыка… Нэ на висотэ оказался и товарыщ Тымошенко…
Сталин помолчал и еще более грозно, сквозь прищуренные веки обводил взглядом всех присутствующих, прицельно останавливаясь на некоторых. Сидящие ежились, опускали глаза. Взгляд Сталина редкий человек мог выдержать без трепета. Таких было, пожалуй, всего трое-четверо: Молотов, Ворошилов, Жуков да еще генштабист, маршал Шапошников.
— Я прыщел к выводу, — продолжал Сталин, — болще отступат, нэ покрыв сэбя позором… нэлзя! Нэльзя болше… отступат… За самоволно оставлэнные позыции тэпер будэт толко одно наказаныэ… Расстрел. Нэмцы уже вовсу используют этот прыем к паныкерам… к трусам… дэзэртырам. И вот мой прыказ… Он роздан всэм… И это… нэ пустая угроза… Враг должен проходыт впэрэд только там, гдэ нэ осталос ны одного… защитныка. Отступат далще… имэя победу под Москвой — позор… Надо помныт… надо уясныт… ми силнэе… фашистов… ми… лучше вооружены… Ми… отстаиваэм свою зэмлю. Народ жьдэт пабэды… И я нэ зря говорыл об этом на торжэственном засэданыи 6 ноябра… Этот год… надо сдэлат годом побэды… У мэна — всо. Эсли нет вопросов, всэ свободны… Остаться должьны товарыщи Жюков, Шапошников, Васылэвский и товарыщ Бэрия.
Когда члены ГКО, словно стараясь опередить друг друга, вытеснились из кабинета, даже на затылках их, таких разных: седых, плешивых, сохраняющих с проседью еще естественного цвета волосы (их было совсем мало!), — виднелось: «Пронеси, господи! Скорей отсюда… Скорей!» — Сталин встал из-за стола и прошелся вдоль опустелого длинного центрального стола заседаний, где, как бы ненужная, лежала большая фронтовая карта. Но у стола Сталин не задержался, а прошел к окну, сдвинул портьеру и зачем-то долго всматривался в затемненную Москву, в весеннее пасмурное небо над ней и белесоватые облака, идущие по черно-серому фону неба с запада на восток… Волосы у Сталина уже не топорщились, в правой опущенной руке была зажата потухшая трубка, а начавшая горбиться спина этого человека напоминала смотревшим на нее о том, что Сталин стар, может быть, немощен или болен и скрывает эту свою болезнь и немощь, перемогается силой воли… Так длилось минуты три. И молчание означало, что Сталин собирается с мыслями, чтобы сказать нечто особенно важное. Внезапно повернувшись, Сталин сделал шаг к Берии и глухо сказал:
— Ващя развэдка… прэподнэсла нам сплошную дезу… Нэмци… нэ будут наступат на Москву. Ви информыровалы нас… совершенно абсурдно…
Нэ на висотэ… оказалас и ГРУ… — он взглянул на Шапошникова и Василевского и пошел теперь бродить по ковровой красной дорожке… — Наступлэные нэмцев… будэт лэтом и… очэнь сэрезноэ… на Сталинград… И эсли вы (тут он имел в виду очевидно всех присутствующих) эще раз… допуститэ такой просчет… ми будем винуждэны… снымат головы…
В звенящем молчании казалось, что время остановилось. Хотя тишину нарушало карканье ворон, возбужденных, наверное, перезвоном часов на Спасской.
— Так вот, — продолжал Сталин, — главная наща задача сэйчас… Нэмэдлэнно сдэлат всо… чтобы враг нэ смог взят… Сталынград. Ито… нэ связано с моым имэнэм… Ито имээт совсэм другые послэдствыя… И — самыэ далныэ. В случаэ падэния Сталынграда, вихода нэмцев на Кавказ… и за Волгу… ми лыщимся бакынской нэфти, кубанского хлэба, угля, Чэрноморского флота, Крима, вихода на Иран, и тогда (мнэ извэстно) в войну на сторонэ Гэрманыи могут виступит и виступят, очэвыдно, Японыя… и Турция. Вот так… Кромэ того, эсли немцям удастса их план, о чем я толко чьто сказал, осэнью будэт нэизбэжным новый поход на Москву с глубокым охватом эе… с юга… Свэдэния эты нэ визывают сомнэныя…
Сталин остановился и посмотрел на всех сидящих поочередно, как бы пытаясь вникнуть в их мысли, узнать по выражению этих лиц, что они готовы сказать. Лица были разные: Берия хмуро глядел в пол, будто рассматривал свои штиблеты (был в штатском), Жуков со сжатыми губами казался непроницаемым, Василевский, чем-то похожий на молодого Ворошилова, был весь озабоченное внимание, а на больном и нежилом уже лице Шапошникова ничего не отражалось, кроме подавляемой боли, к которой он, крепясь, прислушивался.
— Итак… Я… прощю всэх висказатса по обозначэнной мною… проблэмэ.
Сталин подошел к столу и, открыв коробку, стал набивать стружистым оранжевым «руном» свою английскую трубку. Выглядел вождь плохо: изматывала бессонница, тревожили неудачи в наступлении, а может быть, и чересчур уж горячие ласки Валечки, не всегда посильные для шестидесятилетнего.
Раскурив трубку, он молчал, но тигриные прищуренные глаза его настороженно светились. Первым, очевидно, как член Политбюро заговорил Берия:
— Товарыщь Сталын… (Берия говорил с еще большим, чем обычно, акцентом, глуховатым басом.) Я прызнаю всэ ащибки… маэй развэдкы… Я… даю слово… Болше это нэ повторытса. Агэнтов-дэзынформаторов прыдется правэрыт… Кто пэрэдал явную дэзу — строго накажю… И ви правы… Послэдныэ свэдэныя эст… двыжэныэ на Сталынград, на Ростов… Ви правы… Сталынград надо удэржат лубой цэной. Нэлза врага пустыт… в Сталынград. Всэ дывызыи НКВД будут там заслоном… Поэду лычно.
Он замолчал, сел и опять стал рассматривать шнурки ботинок.
Поделиться книгой: