Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы? — спросил Виддуп.
— Не беспокойтесь — вы тоже! — И он пояснил изумленному американцу: — Мы не заметили самого главного. Ведь 1931 год — это год, когда было закончено создание Днепростроя, когда было создано все, что видят ваши глаза вокруг: и эта плотина, и эта станция — постоянный источник энергии, питающий весь юг УССР!
— Ну?
— Вот вам и ну! Значит, человек, которому принадлежали часы, скелет которого лежит там, на дне, погиб в год создания Днепростроя!
— Ну, а как же каменная плита? А как же шесть скелетов, найденных мною, и 1907 год?
— Об этом мы не знаем еще ничего, — пожал плечами Зотов. — И вообще знаем чрезмерно мало.
— Вот что, — сказал Виддуп, — ведь мы не открыли еще вторую крышку часов…
Зотов мотнул головой и принялся за часы. Крышка открылась и подарила исследователям новый сюрприз.
— Надпись! — воскликнули оба одновременно. — Надпись, которая к тому же хорошо сохранилась! — И оба журналиста принялись ее разбирать.
Надпись на внутренней крышке часов-календаря гласила:
Виддуп и Зотов вопросительно посмотрели друг на друга.
— Ну? — тихо спросил один.
И другой ответил вопросом:
— Ну?
Зотов вытер вспотевший от волнения лоб.
— Вот вам дата вашего камня, — прошептал он.
— Да, и имя того, чей скелет вы нашли сегодня!
— Фридрих Эрнестович Марк, — повторял задумчиво Зотов. — Кто он был, этот Марк, и почему он погиб? И какая связь между всеми этими датами?
— Как вы можете еще спрашивать, чем занимался ваш Марк? — закричал Виддуп. — Ведь тут сказано достаточно ясно: он служил делу Кичкасской переправы!
— Я не знаю, что это значит.
— Я тоже, но разве нельзя узнать?
— Наверное можно. Здесь сказано, что он занимался этим сорок лет, и значит в летописях старого Кичкаса можно будет найти его имя.
— Да, но почему к его ноге привязан якорь?
— А что это за мост, который «съел людей?»
И оба журналиста лихорадочно забрасывали друг друга вопросами, уже вовсе не ожидая услышать на них ответ. Голова у обоих кружилась от волнения и усталости…
ВЕСЫ ЖАЖДЫ
В первые годы Октябрьской революции туземная знать и богачи Бухары, Хивы и других областей Средней Азии собирали банды и терроризировали местное население, действуя совместно с белогвардейцами или самостоятельно, грабя, агитируя против Советской власти и осмеливаясь иногда даже организовывать восстания в отдельных местностях… После ликвидации колчаковщины командование Красной Армии смогло начать систематическую борьбу с басмачеством и другими видами «национальной» деятельности обнаглевших князьков. Но потребовалось несколько лет, чтобы покончить с бандитами. В рассказе «Весы жажды» развернут один из героических эпизодов этой борьбы, протекавшей в неимоверно трудных условиях.
Автор рассказа, Александр Сытин прожил в Азии около двадцати лет и сам стоял в рядах Красной Армии. В своих рассказах[5]) он освещает Восток, преимущественно — уголки среднеазиатских республик нашего Союза.
В оазисе Дарган-Ата наступал вечер. Жгучий, раскаленный день клонился к закату. С Аму-Дарьи тянуло прохладой. Зеленые поля, окружавшие оазис, томились под оседающим облаком пыли. Несколько дней в песках бушевал ураган. Рощи оазиса были серо-стального цвета от пыли. Из массы унылой землистой зелени повсюду поднимались бесконечные глинобитные стены.
Все селение имело необычайно мрачный вид. Каждый дом вместе с фруктовыми садами и огородами был окружен со всех четырех сторон неприступными стенами. Продолговатые бойницы в лучах заходящего солнца зияли черными дырами. Круглые башни поднимались по углам. Огромные ворота, обитые проржавевшим от времени железом, были похожи на тюремные.
Изнутри вдоль стен проходили широкие карнизы. Там возле бойниц могли помещаться защитники крепости-дома. Над воротами стена выступала вперед, и на ней стояли большие бочки с водой. В случае осады и попытки поджечь ворота, бочки валили на бок, и вода текла на ворота в прорезы стены.
Оазис, включавший около тысячи жителей, имел не более десятка огороженных невидных домов. В каждой крепости жила семья из нескольких поколений. Каждая крепость имела свою воду, продукты и топливо. Женщины изготовляли ткани и ковры. Они же собирали фрукты в рощах, которые разделяли крепостные стены и сплошь покрывали все пространство оазиса.
Разрозненные человеческие голоса в сумеречных рощах глохли в пыльной чаще, и глинобитные молчаливые крепости казались необитаемыми.
На закате солнца, когда красные лучи освещали только пыльные верхушки деревьев и верхние края стен, — внизу в сумраке рощ начиналось оживление. Разгороженные крепости-дома вели большую торговлю. В этот час узбеки, населявшие оазис, разъезжались с базара по домам.
Дарган-Ата («Отец Лоцманов») вполне оправдывал свое название. Каждый раз проходящий пароход брал провожатого, так как фарватер Дарьи за две недели совершенно менялся. Жители знали жизнь реки, и чуть не каждый из них мог безопасно провести судно среди перемещающихся отмелей. Провожая пароход, они всегда заказывали товары. Рядом с базарной пристанью вереницей стояли навесы. Здесь был базар. Узбеки торговали с кочевниками-иомудами. Большинство товаров хранилось дома. Под навес привозили только то, что могли продать за день.
Теперь, на закате солнца рощи были наполнены скрипом арб, говором толпы и окриками погонщиков. Купцы в полосатых шелковых халатах разъезжались по домам после базарного дня. Облака пыли, невидные в сумерках, поднимались высоко над деревьями и клубились в последних, угасающих лучах солнца. Скрипели огромные крепостные ворота, впуская своих обитателей.
С наступлением прохлады внутри крепостей началась жизнь. Стук топора, вечерняя песня, рев домашних животных, говор людей доносились от одного дома к другому вместе с вкусным запахом вечернего плова.
С полей, окружающих оазис, возвращались запоздалые работники. Это были младшие члены семьи. Они работали на полях, в то время как старики торговали. Черные от загара, молодые и сильные— они шли толпами. Босые, в одном белье, нередко в одних бумажных штанах, засученных по колено, и с тяжелыми заступами на плечах. У каждого за ухом торчал красный или желтый цветок. Когда им открывали ворота, костры на мгновенье освещали опрятное белоснежное белье и яркие расшитые тюбетейки на головах, похожие на ночные цветы.
На угловых башнях появились люди, которые осматривали стены и перекликались друг с другом. Но в голосах караульщиков слышалась тоскливая робость. Воинственные узбеки, несколько столетий назад захватившие эти края, давно выродились в кротких, миролюбивых земледельцев.
Теперешние узбеки имели ласковые, чуть-чуть печальные глаза, слегка влажные, как у женщин, прямой, правильный нос и тонкие, изящные пальцы с миндалевидными ногтями. Кроме того, они обладали медленными, спокойными движениями и огромной коммерческой сметкой.
Побежденные иомуды остались полудикими кочевниками.
Хищные, проворные и отважные — они при каждой возможности нападали на оазисы. Никто даже приблизительно не знал их численности.
Последние дни стали ходить грозные слухи. Иомуды целыми отрядами стекались к оазисам, и потому голоса ночных сторожей звучали тихо и неуверенно.
Седой, как лунь, благообразный Джунаид-хан решил повернуть назад колесо истории и изменить дело многих веков. Он объединил иомудов и повел борьбу за плодородные земли. Прежде всего он захватил все дороги.
С древних времен у разрушенных крепостей остались колодцы. Мимо них проходили торговые пути. Джунаид-хан выставил возле колодцев вооруженных пастухов и стал собирать подати с узбекских караванов. Если к колодцу приближался отряд красноармейцев, то иомуды садились на коней и мгновенно исчезали за первой дюной. Каждый караван, подходивший к колодцу, встречали выстрелами в воздух.
За водопой верблюдов и несколько мехов соленой воды купцы отдавали целые тюки шелка, ящики чая, свертки ковров и мешки сушеных фруктов. Если же они сопротивлялись, то иомуды отгоняли верблюдов от водопоя. Двинувшись вперед, караван терял половину верблюдов.
Через два года Джунаид-хан имел вооруженную свиту из нескольких десятков пастухов. Но старый разбойник никому не доверял. Во время намаза, когда хан снимал оружие, весь конвой становился полукругом спиной к нему. Всякий, кто повернулся бы лицом к спине безоружного хана, был бы повинен смерти.
Крайне воздержанный в пище, Джунаид-хан быстро стал «святым» в глазах пастухов, хотя жестокость его не имела границ.
Захваченных мирных жителей целыми толпами приводили к его юрте, и Джунаид ровным, тихим голосом обычно отдавал приказание перебить всех. Палачи бросались на безоружных людей, а хан важно непокойно шел совершать намаз.
Последние годы он посылал целые караваны контрабанды в Персию. Осенью 1918 года он почувствовал себя достаточно сильным. Как всегда, по ночам вокруг его юрты горели костры. Неподвижно стояли вооруженные иомуды и охраняли хана. Какие-то люди приезжали на взмыленных конях и выкрики-кивали издали условные слова. Из юрты им отвечал истомленный бессонницей голос хана, и стража пропускала их в юрту.
Через несколько дней Джунаид-хан, окруженный телохранителями, двинулся к Хиве. Дважды в день из-за дюн выезжали навстречу ему многочисленные отряды иомудов. Всадники молча склонялись к гривам коней при виде «святого» и так же молча следовали за ним. Когда хан приблизился к Хиве, он показал рукою на город и бесстрастным, спокойным голосом проговорил:
— Резать всех.
Три дня горела Хива, и на всех улицах шел кровопролитный бой. Потом явилась кавалерия Буденного. Целую неделю с боем уходил старый хан к границе. Больше половины людей потерял он, пока пробился в Персию.
Прошло шесть лет. Узбеки решили, что с Джунаид-ханом покончено. О нем рассказывали легенды и пели песни. Но летом оазисы, расположенные по Дарье, охватила паника. Все говорили о том, что хан скоро возвратится из Персии. Жители чинили крепостные стены, оставшиеся от прадедов, вооружались и выставляли усиленные караулы по ночам.
Могущественному Джунаид-хану, на случай его вторжения, противопоставлялся один эскадрон и стирая медная клиновая пушка. Эскадрон должен был охранять все оазисы по Дарье и целую полосу каракумских песков в двести километров длиной.
Когда пушку ввезли в оазис Джаланач, она вызвала сенсацию. Толпы жителей торопливо шли в густой пыли, которую подымали колеса пушки. Узбеки с изумлением трогали руками раскаленную на солнце медь и качали головами. Четыре желтых верблюда важно выступали, влача за собой орудие. Эскадрон рысью прошел вперед и расположился за крепостной стеной самого большого дома. Через полчаса у ворот крепости орудие встретил командир эскадрона.
Это был невысокого роста худощавый человек. Казалось, он насквозь был прожжен солнцем и пропылен песками Каракума. У него был прямой длинный нос, похожий на клюв. В зеленоватых глазах прыгали продолговатые кошачьи зрачки. Когда он смеялся, все его красное, обожженное лицо собиралось в складки, а нос еще больше выставлялся вперед. На затылке, ниже выцветшей фуражки, короткие волосы торчали кверху, как диковинные перья. Когда он оглядывался через плечо или смотрел в сторону, то слегка нагибал голову вбок. В такие минуты он чрезвычайно был похож на птицу, и потому получил прозвище — Ворон.
Он проделал несколько походов против Джунаид-хана и теперь с ласковой насмешкой глядел на пушку, которую ему навязали. Мысленно он видел целую вереницу верблюдов, которая тащила ее по песку. Он улыбнулся и подумал, что дорого бы дал, лишь бы пушка оказалась у хана. Быстрый, как вихрь, отряд хана пополз бы со скоростью украинских волов.
Командир эскадрона прошел двор, бегло и внимательно оглядел красноармейцев, чистивших коней и оружие, и направился к дому. В прохладной комнате, растянувшись на шелковом одеяле, он отдался своим мыслям. Два дня назад пришло секретное сообщение о том, что хан пройдет из Персии через оазис Джаланач.
Много лет Ворон участвовал в борьбе с ханом. Менялись методы борьбы, росли силы хана, но главным в этой борьбе всегда было одно и тоже — вода.
Два года Ворон подбирал коней для эскадрона. Туркменские кони двое суток могли вынести без воды. Верблюды в росные ночи, когда колючки в пустыне были влажны, могли итти более трех суток, не получая воды.
Чтобы уменьшить испарение в фляжках, Ворон приказал обшить их сверху белым войлоком. Впоследствии он убедился, что фляжки в войлоке хранят воду долее обычного на целые сутки. Около трех лет Ворон приучал пулеметчиков к езде на верблюдах. Они могли держаться даже на рыси и обычно охраняли караваны с водой.
Ворон достал карту, разостлал ее и впился в нее круглыми глазами. Его лицо имело слегка беспомощный и растерянный вид. Все сложные расчеты, выучка людей, даже вооружение должны были измениться в зависимости от того, где пройдет Джунаид-хан.
— Если тут… — бормотал Ворон, проводя пальцем через сплошные пески, — он, как скорпион, песку не боится… Тогда мне за ним одиннадцать дней пути.
Командир эскадрона замолк и откинулся на подушки.
«Надо брать ватные халаты. Ночью в пустыне очень холодно. Продовольствие, патроны — и непременно брать пулемет». Привычные цифры пудов и рассчеты пути замелькали в его голове.
«Ну, а если тут пойдет?» — палец командира медленно стал двигаться через оазисы, а лицо делалось все более испуганным. Потом он закрыл глаза. Казалось, он увидел что-то, приведшее его в ужас.
— Ну, и натворит! — наконец вслух проговорил он и, промолчав, снова продолжал вслух свои соображения. Он заговорил коротко и решительно, как будто отдавал приказания.
— Только воду! Все остальное к чорту! Без верблюдов поеду. Продовольствие каждый с собой возьмет. За сутки догоню. Халаты брошу: без них жарко будет. Один пулемет, воду на запасных коней и — айда!
Ворон спрятал карту в карман и снова задумался. Он ни к чему не пришел и чувствовал себя очень скверно. Негромко он отдал приказание дневальному. В комнату вошел проводник-иомуд и сел возле двери. Ворон доверял ему во всем. Оба вместе служили много лет и не раз сражались с Джунаид-ханом. Черный, как уголь, с резким, хищным лицом и длинными разбойничьими усами, Магома терпеливо сидел и молчал. Он выслушал все опасения командира, потом поднял соломинку и долго укладывал ее на вытянутом пальце, стараясь сохранить равновесие.
— Как это называется? — медленно спросил он по-русски.
— Весы, — отвечал командир эскадрона. Магома оживился и заговорил на своем языке.
— Судьба будет держать весы жажды вот так, — он воинственно протянул руку вперед. Лицо его стало угрюмым и диким. — С этой стороны будем мы, с другой — Джунаид-хан. Каждый будет лить на весы кровь и воду. Но у кого будет больше воды, тот победит. — Магома сделал театральный жест и умолк.
— Это я без тебя знаю, что вода нужна, — слегка обидевшись, сказал Ворон.
— А потом будет вот так, — продолжал торжественно декламировать Магома. Он поднял лицо кверху и заговорил за воображаемую Судьбу.
— О, Жажда, возьми твои весы! Ты видишь, эта чаша поднялась. Возьми кровь хана и разлей ее под солнцем по всему песку Каракума! — Магома замолчал, как бы ожидая увидеть от своей импровизации эффект на лице командира. Но красное лицо Ворона с длинным носом и круглыми зелеными глазами внимательно уставилось на него без всякого выражения.
— Так где же он пойдет? Что брать, и чего не брать? — переспросил командир эскадрона.
Магома молчал.
— Ни черта ты, братец мой, не знаешь, — грустно проговорил Ворон. Он спрятал карту в карман, и оба вышли во двор.
Поздно ночью по всему оазису завыли собаки. По роще между крепостными стенами бешено протопотал конь. Бессильный, тихий удар в ворота, сопровождаемый стоном, поднял на ноги дневального. Разбуженный Ворон подошел к воротам. С улицы в приоткрытую щель ворвался конь. Он был в мыле и дрожал всем телом. Прямо к ногам командира с седла сполз человек. Дневальный поднес фонарь. Старый узбек, стоя на четвереньках, с трудом поднял голову кверху. На секунду он как будто исчез в темноте. Фонарь качнулся в руке пошатнувшегося молодого красноармейца. Потом белый круг от фонаря пробежал по земле и снова в упор осветил окровавленную человеческую маску. Борода раненого вымокла в крови. Вместо ушей и носа зияли раны. Изувеченный человек тихо бормотал что-то, но Ворон не понял, что именно.
— Дарган-Ата, Отец Лоцманов… — отчетливо проговорил, наконец, раненый.
— Тревогу! Фельдшера! — как эхо отозвался Ворон, подхватывая падающего лицом вперед старика.
Через несколько секунд, раздирая уши, медная труба задребезжала тревогу. Началось что-то невообразимое. Дневальный подбежал к груде сухой колючки, приготовленной для этого случая. Он вылил на нее банку керосину и бросил спичку. Весь двор осветило, как днем. Отчаянный рев перепуганных верблюдов, ржанье коней и топот бегающих кавалеристов — все это вспыхнуло, как пламя, и так же быстро погасло. Посреди двора в темноте стояли стройные ряды всадников.
— Пусть верблюды идут следом. При орудии оставить пулемет и десять человек. Са-а-ди-ись!
Поделиться книгой: