ОБРАЗЕЦ

Да и спутника себе она выбрала подстать – такой же красавец-мужчина, притягивающий к себе женские взгляды, довольно высокий ростом, во всём белом, с лёгкой, уверенной походкой. Он был брюнет, имел чуть вытянутое, овальное лицо, высокий лоб, узкий подбородок и классический гасконский нос с лёгкой горбинкой – типично французская черта. В целом, он был очень похож на француза, и я готова была поспорить, что он француз и есть. Свой свояка видит издалека, знаете, как в поговорке? Тёмно-каштановые волосы незнакомца едва достигали плеч, а светло-зелёные глаза смотрели с любопытством на возникшую на пути преграду в виде стройной брюнетки Жозефины и необъятной покрасневшей, по своей привычке, Франсуазы.

Они прошли мимо, вежливо кивнув в знак приветствия, а милейшая девушка в бежевом платье ещё и улыбнулась – я приветливо улыбнулась в ответ, не желая показаться невежливой. А сама, всё равно, снова вернулась к манящим зелёным глазам незнакомца, будто магнитом притягивали они меня! Что за диво? Я-то думала, что давно перестала обращать внимания на таких вот классических красавчиков и разбивателей сердец! Однако.

Что интересно, и он на меня смотрел так же неотрывно! С его стороны нехорошо: как-никак, он был не один, и вёл под руку прекрасную девушку. Тем не менее, взгляд его будто приклеился ко мне, не забыв для начала бегло, но весьма бессовестно (думал, что я не замечу) скользнуть по моей фигуре, оценивая все её прелести. Точно, француз! Надеюсь, он остался доволен чудесным светлым платьем от Дусе5, с версальским кружевом, между прочим, и с вставками из нежнейшего голубого шёлка. Я, по крайней мере, была страсть, как довольна! В этом платье я выглядела лет на восемнадцать, что, определённо, делало его моим самым любимым.

– Подумать только, – пробормотала Франсуаза, – не успела приехать, а уже произвела фурор!

В голосе подруги я уловила сарказм, и решила ответить тем же:

– А ты не завидуй! Фриц Фессельбаум тебе, что же, уже не мил? А этот… право слово, он слишком для тебя молод! И вполне мог бы быть твоим сыном, если бы ты вышла замуж лет в пятнадцать, а не была такой недотрогой!

– Его зовут Ганс Фессельбаум! – Выходя из себя, прорычала Франсуаза.

– Ну да, ну да! – Примирительно воскликнула я, и рассмеялась, предчувствуя очередной поток упрёков в свой адрес. Но этого не случилось – на лестнице показался ещё один мужчина, отчаянно спешивший куда-то вниз. Оказалось, он торопился за этой парочкой, что прошла мимо.

– Месье Гранье! Месье Гранье! – Едва не сбив Франсуазу с ног, он пронёсся мимо, обдав нас волной тёплого воздуха с ароматом дорогого одеколона. Скажу сразу, мою Франсуазу с её-то габаритами сбить с ног было практически невозможно, но торопливый господин, поистине, умел творить чудеса, заставив пошатнуться эту непоколебимую твердыню. – Месье Гранье! Габриель! – Продолжал кричать он, чем добился, наконец, того, что парочка остановилась, едва успев спуститься.

Гранье, стало быть? Что ж, я угадала. Чистейший француз! И почему это заставило меня улыбнуться?

– Лассард, боже мой, что случилось? К чему так кричать? – Как и следовало ожидать, голос зеленоглазого брюнета был таким же прекрасным, как и он сам. Низкий, чувственный, чуть с хрипотцой. А его милейший парижский выговор! Боже мой. Кажется, я влюбилась! И, кажется, Франсуаза это заметила – ах, как нехорошо! Появится ещё один повод для шпилек, которые она любила не меньше, чем я сама!

– Вы не видели доктора Эриксона? – Спросил невоспитанный Лассард, по-прежнему громко. Его крики, кажется, услышали и русские за барной стойкой. Симпатичный блондин с блокнотом вновь смотрел в нашу сторону, не иначе гадая, какая у господина Лассарда приключилась беда. Видимо, серьёзная, раз понадобился доктор.

– Нашли у кого спрашивать! – Пробормотал Габриель Гранье, но в голосе его не было раздражения, скорее, негодование. – Вы же знаете, мы с ним не самые лучшие друзья!

– Вернее сказать, они на дух друг друга не выносят! – Хихикнула его спутница. Милейший у неё выговор! Не француженка, это точно. Немка. Или нет, швейцарка? Скорее, швейцарка немецкого происхождения, да.

– Жозефина, пойдём, это невежливо! – Зашипела на меня Франсуаза, и, между прочим, была абсолютно права! Слишком надолго мы задержались на лестнице, прислушиваясь к чужим беседам. Нехорошо.

– Я спросил потому, что ваши номера по соседству, и, возможно, вы слышали или видели, куда он пошёл! – Принялся оправдываться господин Лассард, слава богу, уже гораздо тише, сбавив голос на полтона, чтобы не привлекать к себе внимания. Впрочем, он уже и так добился того, что все взгляды были обращены к нему.

– У вас что-то случилось? – Заботливо спрашивала тем временем девушка, спутница Габриеля Гранье. – Что-то серьёзное?

– Моя рана снова начала кровоточить, – посетовал господин Лассард, при этом в голосе его засквозила такая рассеянность, что мне стало его по-настоящему жаль. Знаю, что некрасиво, но я всё же обернулась, сама не знаю зачем.

– Доктор Хартброук, кажется, был где-то здесь, я видела его с утра, – ответила девушка.

– Но он англичанин! – Возмутился Лассард так, словно не было в мире кары страшнее, чем родиться англичанином. – Я не доверяю их нации! Уж лучше своё, родное, европейское! Так, говорите, вы не видели доктора Эрикссона?

– Рано или поздно ваши национальные предпочтения сыграют с вами злую шутку, Лассард. – Сказал Габриель Гранье, и я склонна была согласиться с ним. Мудрый парень, не так ли?

Франсуаза уже едва ли не силой тащила меня наверх, но я в последний момент всё же успела бросить взгляд на Лассарда. Только теперь я заметила перевязку под его пиджаком, небрежно накинутом поверх рубашки. Он пронёсся мимо нас так стремительно, что я поначалу и не углядела деталей, а может, увлёкшись красавцем Гранье, мне уже и не было дела до остальных? За наблюдательность мне, безусловно, минус.

А вот Лассард был ранен, и ранен довольно серьёзно, судя по хорошенько пропитавшейся кровью повязке. Неудивительно, что так кричал! Я бы на его месте не отказывалась от услуг доктора-англичанина, сейчас какой угодно доктор сгодится, лишь бы поскорее перевязать кровоточащее плечо, пока этот упрямый националист не умер от кровопотери прямо здесь, на лестнице! Благо, на этот раз спорить Лассард не стал, и, внимая голосу здравого смысла, заспешил вниз по лестнице, на поиски доктора Хартброука.

Да уж, начало хорошее, подумала я мрачно. Уведи, уведи меня отсюда, Франсуаза! И сама не смотри, бога ради, я же знаю, какая ты пугливая! Надумаешь потом себе невесть что, и весь отдых будет испорчен ненужными страхами и подозрениями. Но, право, в тот момент и жизнерадостной Жозефине стало неприятно на какое-то время. Сначала леденящие душу истории про французского маньяка-убийцу, перебравшегося в Швейцарию, а затем этот Лассард, прячущий под пиджаком окровавленное плечо!

Хотела бы я спросить: а дальше что? Вот только уже боялась услышать ответ.

II

Мою новую горничную, очаровательное создание восемнадцати лет, звали Селиной. Она была худенькой, подвижной и какой-то на удивление лёгкой, будто не ходила, а порхала, как бабочка! Но главным её качеством являлась ну прямо-таки неприличная для горничной разговорчивость. Я, впрочем, ничуть не расстроилась по этому поводу, ибо истории юной Селины мне и впрямь было интересно послушать – рассказывала она в основном о других постояльцах отеля, а некоторые из них меня очень даже интересовали.

Вот, например, этот самый Лассард. Что с ним такое приключилось, и почему, чёрт бы побрал этого упрямца, он до сих пор не в больнице? Ходит себе, видите ли, как ни в чём не бывало, пугает честных людей своими окровавленным повязками! Я не про себя сейчас: я до замужества ещё и в госпитале успела поработать, так что вида крови не боялась, а вот бедняжка Франсуаза до сих пор не могла прийти в себя! Та же Селина упомянула вскользь, что моя подруга заперлась у себя в номере, приказав приготовить ей прохладную ванну с лавандовым маслом и молоком, для успокоения нервов. Ах, несчастная Франсуаза! Непременно нужно будет к ней зайти перед обедом.

– Так что же мсье Лассард? – Не боясь показаться невежливой, спросила я. Селине хотелось с кем-нибудь посплетничать, и я прекрасно это видела. Девушка еле сдерживала свой восторг от того, что нашёлся, наконец, благодарный слушатель, который ещё не слышал её знаменитых историй!

– В это трудно поверить, но господин Лассард стал жертвой разбойничьего нападения! – Округлив свои и без того огромные глаза, поведала мне Селина. Затем улыбнулась, и добавила, смущённо покраснев: – По правде говоря, господин Гранье склонен предполагать, что вместо разбойников выступал какой-нибудь обманутый муж... Господин Лассард, он, знаете ли… падок до женского полу, да.

– Кто?! Он?! – Я невольно рассмеялась. – Бог ты мой, а так с виду-то и не скажешь!

Я живо представила себе неуклюжего толстоватого венгра (Селина сказала, что он из Дебрецена), с этими его пухлыми влажными губами, блестящей лысиной и обвислыми собачьими бакенбардами… Герой-любовник? Определённо, у швейцарок дурной вкус! Неужели получше кого не нашлось? Тот же Гранье, например… Ох, похоже, мысли развратной Жозефины вновь ушли не в ту сторону.

Селина тем временем посмеялась вместе со мной, и смущённо кивнула.

– Я тоже с трудом верила, пока однажды он и ко мне не пытался приставать. Ох, ваша милость, вы бы поосторожнее с ним! Неприятнейший человек, помяните моё слово!

Я заверила Селину, что буду предельно осторожна с коварным венгром, под неказистой внешностью скрывающим свою чувственность и страсть, и Селина снова рассмеялась. Ей, похоже, нравилась моя компания, ровно как и мне её.

– Так что же с разбойничьим нападением? – продолжила выпытывать я. – На дворе двадцатый век, где он сумел отыскать разбойников?

– На подъезде к «Коффину», как он говорит, – Селина развела руками. – Он въехал к нам не так давно, точнее будет сказать – ввалился в фойе с простреленным плечом, и едва не потерял сознание прямо в коридоре. Вы ведь наверняка знаете, как тяжело у нас в самый разгар сезона отыскать свободные номера? Их резервируют и оплачивают заранее, и так было всегда. Но не вышвыривать же его на улицу, в самом деле? Наш управляющий, господин Грандек, принял решение оставить его. Один из номеров как раз оказался свободным, наша постоялица, мадам Симонс, отменила бронь, так что господину Лассарду сказочно повезло. Более того, на тот момент у нас было целых два доктора: господин Эрикссон, один из постояльцев, и наш местный врач, господин Хартброук. Они не дали пропасть господину Лассарду и быстро привели его в чувство.

Занятная история! Не понравилось мне только одно:

– Ты сказала, ту женщину, чей номер занял Лассард, звали мадам Симонс?

– Да-да, именно так! – кивнула Селина. – Мадам Иветта Симонс, она каждое лето приезжает к нам, чтобы поправить здоровье. В прошлом году я прислуживала ей, мы поладили, она была такой доброй и никогда не скупилась на чаевые. Я так расстроилась, когда Грандек сказал, что её не будет… А вы с нею знакомы? Может, знаете, что с ней приключилось?

Знаю.

Она умерла не так давно.

Но говорить об этом улыбчивой Селине, искренне переживающей за свою предыдущую хозяйку, я не стала. Ни к чему портить девушке настроение! Думаю, лучше его, наоборот, поднять – теми же чаевыми, к примеру. Покачав головой в ответ на её вопрос, я достала из ридикюля горстку монет, и, не глядя, вручила ей. С некоторых пор я вообще не считала деньги, уже и забыв о том, каково это – испытывать в них острую необходимость. Спасибо, Рене! Я всегда знала, что рано или поздно мы с тобой поладим, милый мой супруг!

– Ой, мадам, вы так щедры! – Ахнула Селина, заглянув в свою ладошку. И просияла, счастливая. – Думаю, отныне вы у меня самая любимая госпожа!

Эта милая простушка была такой трогательной, что мне на секунду захотелось обнять её, по-сестрински. Порыв свой я, конечно, сдержала. Жозефина никогда не повторит своей ошибки дважды, Жозефина никогда больше не станет ни к кому привязываться. Никогда.

– Куплю на них шарфик! – Поведала мне Селина, задорно блестя глазами. – Здесь, в городке, видела недавно: шёлковый, нежно-голубого цвета, чудо, а не шарфик! В белый горошек. Как думаете, подойдёт к синему платью?

– Лучше к белому, – смеясь, ответила я. Определённо, эта юная прелесть выходила за рамки моих представлений о горничных. Обычно они все молчаливы, суровы, и, как будто бы, начисто лишены способности чувствовать и переживать, и делают свою работу механически. И все как одна ненавидят своих хозяев. У нас дома, в Лионе, было именно так. Я поэтому всех их и уволила, устала от их лицемерия. А Селина была не такая, совсем не такая, и мне это сказочно нравилось! Мне вообще всё здесь нравилось, и никакие мрачные истории о парижском маньяке, вкупе с расхаживающим по коридорам Лассардом в окровавленной рубашке – не могли испортить моего чудесного настроения!

– Белое у меня тоже есть, но оно мне казалось слишком скромным… – Задумчиво проговорила Селина, покусывая губу.

– Слишком скромным для чего? – уточнила я. – Ты на свидание собралась?

– А я не сказала, да? – Она смущённо улыбнулась и кивнула.

– О-о, как это прекрасно! Тогда, определённо, белое! – Поднявшись с пуфика, на котором я, было, устроилась, я подошла к массивному белому шкафу с позолоченными узорами, и широко распахнула створки. Появилась у меня кое-какая идея, считайте это порывом, или моей аристократической блажью. – Ох, я ещё не разобралась, где у меня что лежит… Погоди-ка… Ах, да, вот же!

С улыбкой на лице я достала с верхней полки шкафа небольшую шляпную коробку. И, не переставая улыбаться, развязала ленточки, и открыла её. Внутри лежала миниатюрная шляпка из белого фетра, украшенная бисером и нежно-голубыми ленточками. Чудо, а не шляпка! Правда, Франсуаза всегда говорила, что в ней я похожа на юную гимназистку, и выгляжу слишком скромно, что, по её словам, «уж точно не по мне»! Я же, в свою очередь, отвечала ей, что она просто безбожно завидует и уже не знает, как меня уязвить.

Так или иначе, к нежно-голубому шарфику в белый горошек эта шляпка подойдёт идеально!

– Вот. Держи, это тебе! – Всё ещё улыбаясь, я вручила растерянной Селине шляпку. – Коробку, в общем-то, тоже можешь забрать, нужно же тебе будет где-то хранить эту красоту? Давай померим? Встань-ка возле зеркала, я тебе помогу. Ну, как? Нравится?

Девушка казалась совершенно обескураженной, то ли очаровательной шляпкой, выгодно смотревшейся на её тёмных волосах, то ли моей неожиданной щедростью. А что тут такого, спрошу я? Да, у меня случаются порой такие порывы! И не слушайте Франсуазу, которая наверняка скажет вам, что я – бездушная стерва, да ещё и с десяток хорошеньких примеров приведёт! Ничего подобного. Не скрою, иногда я бываю жёсткой, или даже жестокой, но никогда – без причины. Пока меня не трогают, я вполне себе белая и пушистая, и умею быть милой не хуже этой очаровательной девушки, Селины. В конце концов, я и сама когда-то была точно такой же – восторженной юной особой. Помню, как я трепетала и волновалась перед самым первым своим свиданием… Вот только рядом со мной тогда не было никого, кто мог бы меня успокоить или помочь добрым советом! Так что, смело можем считать, что Селине со мной сказочно повезло. О, тщеславная Жозефина! Я вновь улыбнулась своим мыслям, и взглянула на её отражение.

– Ты красавица! – Убедительно произнесла я, и я действительно так думала. Она была само очарование! Наверняка её избранник, кем бы он ни был, по достоинству оценит её юную красоту.

– Ах, вы так добры ко мне, мадам! – Прижав обе руки к груди, сказала Селина. – Какая чудесная шляпка! Да мне бы и два жалованья не хватило на то, чтобы купить себе нечто подобное! Теперь я точно его очарую, да? Я всё волновалась, что он не обратит внимания на такую, как я, но теперь, когда я буду так красива… Ах, мадам, спасибо, спасибо вам! Право, мне так неловко за своё поведение! Грандек говорит, я слишком болтлива и не умею вовремя смолчать, но что ж теперь поделать, если мне нравится разговаривать с людьми? А вы… вы просто чудо, мадам!

С этими словами она встала на цыпочки, и чмокнула меня в щёку. После чего хихикнула, и, сделав реверанс, поспешила сбежать, прихватив с собой шляпную коробку. То ли устыдилась своего порыва, то ли побоялась, что я передумаю. А я с некоторой растерянностью смотрела на закрывшуюся за ней дверь, пребывая в каком-то странном состоянии. С одной стороны, мне была безумно приятна её благодарность, и душу грело осознание того, что я сделала что-то хорошее для неё, причём совершенно безвозмездно.

Но с другой… с другой, я вдруг ощутила острую боль на сердце. Невыносимую, признаться, боль. Знаю я, из-за чего это всё. Мне двадцать пять лет. В этом возрасте женщине жизненно необходимо о ком-то заботиться, так уж мы устроены. И лучше всего, если этим кем-то станет ребёнок. Свой собственный ребёнок, а не детишки Франсуазы, или не эта миленькая горничная.

«Господи, дай мне сил», подумала я, и взглянула на своё вмиг помрачневшее отражение.

Нет. Я не буду об этом думать! Хватит. Настрадалась, намучилась! Теперь я буду веселиться и радоваться жизни, и ничто не сможет мне помешать! С этими утешительными мыслями я и направилась к Франсуазе. А на душе всё равно остался неприятный осадок, и какое-то нехорошее чувство тяготило меня изнутри.

III

Заполучить Франсуазу на обед представлялось мне невыполнимой задачей. Видите ли, она устала с дороги и мечтала проваляться в постели как минимум до завтрашнего утра. А ещё у неё разболелась голова после всех этих разговоров, и даже успокаивающая ванна с лавандой не помогла, ну что за невезенье?

Но ваша покорная слуга издавна славилась своей любовью к трудным задачкам, так что путём получасовых уговоров нерушимая крепость под названием Франсуаза Морель объявила-таки о своей капитуляции. При условии, разумеется, что я надену самое скромное своё платье, чёрное с белым кружевом, из женевского атласа. Я в нём самой себе казалась похожей на монахиню, и Франсуаза всячески подтверждала эти мои мысли, а потому едва ли не силой заставила меня в него влезть. Так, по её мнению, я сделаюсь чуть более невзрачной, и тогда она уж точно затмит меня своей красотой!

Про красоту, конечно, и речи не шло. Франсуазе было сорок пять, но я знала её и в сорок и в тридцать, и фотографий её в молодости видела немереное количество – этого достаточно, чтобы с уверенностью заявить: красавицей она не была никогда. Совершенно обычное лицо, немного полноватое, и, прости меня Франсуаза! – даже глуповатое, создающее впечатление детской наивности и доверчивости. И кое-кто этим беззастенчиво пользовался, искренне считая, что женщина с таким лицом просто обязана быть конченной идиоткой и легко принимать на веру всё то, что о ней говорят.

Но это было неправдой. Франсуаза Морель была женщиной величайшего ума, и превосходным стратегом – ей бы французской армией командовать! Правда-правда, это я без малейшего сарказма вам говорю! Другое дело, что Франусаза редко когда пускала в ход свои способности, ещё с детства убеждённая, что мужчины не любят умных женщин. И умело притворялась доверчивой простушкой, смущённо краснея и пряча взор за длинным ресницами. Впрочем, краснеть у неё выходило вполне естественно – я ведь уже говорила, какая она у меня скромница? Думаю, это было ещё одной причиной, по какой она не хотела выходить к обеду – боялась новых знакомств, боялась людей, боялась косых взглядов. Будто кто-то из здесь присутствующих знал, кто мы такие!

Хотя, как выяснилось из беседы с Селиной, шанс встретить знакомых всё же был. Если бы Иветта не умерла пару месяцев назад, она, несомненно, была бы уже здесь, в этом самом отеле. Не знаю, что было бы, встреться мы вот так, неожиданно, да ещё и в чужой для обеих стране… Но, думаю, ничего хорошего. Мы с ней никогда не ладили, ещё до моего замужества, а уж после и вовсе перестали здороваться. Всему виной, как вы правильно догадались, мой муж. Иветта Симонс страсть как хотела выйти за него, и была весьма огорчена, что он предпочёл ей, графине до седьмого колена, какую-то девчонку из деревни, дочку жалкого адвоката. Вот так-то, Иветта! Неисповедимы пути господни!

Злорадствовать можно было сколько угодно, но я всячески старалась вытравить из своей души эти низменные порывы. Иветты больше нет, и делить мне с нею нечего. Зато есть Франсуаза, которая смотрит в широкое зеркало и недовольно сопит. Видимо оттого, что это самое зеркало, несмотря на свои колоссальные размеры, оказалось неспособно отразить её габариты! Я решила не озвучивать свои мысли, лишь спрятала улыбку и поправила рюши на её платье, чтобы лежали ровнее. И, хитро улыбаясь, посмотрела на её отражение. Оно кисло улыбнулось мне в ответ, и сказало:

– Его зовут Габриель Гранье. Он француз.

– Браво, Франсуаза! Перед твоими мыслительными способностями преклонился бы сам мсье Шерлок Холмс, если б слышал тебя сейчас! И как же ты только об этом догадалась? Ах, дай угадаю, быть может потому, что этот Лассард назвал его по имени?

– Будешь ёрничать, не скажу тебе, что ещё удалось про него узнать! – Безжалостно сказала эта негодяйка, спрятав улыбку. И, как ни в чём не бывало принялась поправлять те же самые рюши на своём платье, уже и без того доведённые мною до безупречности.

– Ну?! – Не выдержав, спросила я. Франсуаза подняла взгляд, улыбнулась и чинно кивнула, будто императрица на каком-то важном государственном приёме.

– Он художник из Парижа.

А вот это было интересно!

– Художник?

– Подающий большие надежды художник! – Добавила Франсуаза со значением. – Говорят, в столице у него хорошая слава. Странно, что ты о нём ничего не слышала, при твоей-то любви к живописи!

– Да, но когда это я в последний раз была в столице? – Я всерьёз озадачилась этим вопросом. – С некоторых пор, знаешь ли, я стараюсь объезжать этот город стороной. Но, пожалуйста, прошу, не будем об этом! Лучше расскажи ещё что-нибудь об этом Гранье! Кто была та девушка с ним? Его невеста? Подруга?

Точно не жена, скажу я, забегая вперёд. Внимательная Жозефина заметила, что Гранье не носил обручального кольца. Ах, Жозефина, Жозефина!

– Скорее подруга. Но, похоже, у неё на него большие планы, – пожала плечами Франсуаза. – Это дочка графини Вермаллен, богатая наследница огромной ткацкой империи. Насколько я понимаю, вся Швейцария ходит в её шелках. Даже эти занавески на окнах, и те наверняка прямиком с фабрики Вермалленов. А ещё она бесконечно мила и молода, как ты могла заметить! У такой старушки как ты просто нет шансов перед её молодостью, Жозефина!

Не обращайте внимания, мы с Франсуазой издавна так общаемся! Я, например, ничуть на неё не обиделась, тем более, слова её были чистейшей правдой, хоть и жестоки. Этой роковой красавице-брюнетке лет было не больше двадцати, невинный и нежный цветок, а чего стоила её улыбка!

Но старушку Жозефину рано списывать со счетов! Прозвучит самодовольно, но я была уверена, что одного моего взгляда окажется достаточно, чтобы любой прибежал по первому моему зову, в том числе и Гранье. Вот только звать никого я пока не собиралась. И его тем более. Я же прекрасно видела, как он смотрел на меня там, на лестнице… Что-то было в этом взгляде… Что-то, чему я не находила объяснения.

А, так как Жозефина не собиралась никем увлекаться всерьёз, Габриель Гранье пока отходил на второй план.

– Что на счёт остальных? – поинтересовалась я, поправляя, на этот раз, тяжёлые тёмные локоны Франсуазы, забранные в узел на затылке. Сколько себя помню, она всегда носила эту причёску. На мой взгляд, это её ужасно старило, но Франсуаза меня не слушала, упрямо продолжая изо дня в день завязывать этот скучный узел, и закалывать его шпильками.

– Троица за барной стойкой, – отчиталась моя подруга, – русские. Самый симпатичный из них, некто Арсен Планшетов, знаменитый журналист.

Видимо, тот нахальный красавец-блондин с блокнотом, поняла я. Наверняка готовил материал для своей статьи. Журналист, стало быть?

– Русский по происхождению, пишет материалы для французских и швейцарских газет, образованный и дельный парень, – продолжила Франсуаза. – Двое других – его товарищи, один наследник какого-то сибирского золотодобытчика, проматывает папенькины денежки на курорте, а второй я так и не поняла, откуда взялся. Прибился к скромной компании соотечественников, не иначе. Подозрительный он какой-то.

– Чем же?

– Не знаю. Мне вот он сразу не понравился!

– Ты мнительная, Франсуаза! Видела их всего пару секунд, и то издалека, а уже сделала дурные выводы, наслушавшись сплетен от прислуги!

– Будет возможность рассмотреть их получше, все они сидят с нами за одним столом. У нас отдельная столовая внизу, под номером три. Это означает, что все, чьи номера расположены на третьем этаже, будут сегодня там.

Вот как? В том числе, тот самый доктор Эрикссон, и невоспитанный венгр Лассард. Надеюсь, у него хватит такта не заявляться в окровавленном костюме на трапезу, и не пугать честных людей своим внешним видом? Надеюсь, что так.

А вот на счёт Габриеля Гранье – это, пожалуй, можно расценивать как добрый знак. Надо же, как совпало! Я невольно улыбнулась, и это, конечно, не укрылось от моей внимательной подруги.

– Чему ты улыбаешься, хотела бы я знать? – с издёвкой спросила она.

– Радуюсь хорошей погоде на улице! – солгала я, не слишком-то удачно, но к правдоподобности я и не стремилась. От Франсуазы у меня никогда не было тайн. – Знаешь, у нас в Лионе в последнее время шли дожди! А здесь… даже и дышится как-то по-другому!

– А может, всему виной смена обстановки? – Предположила моя подруга, и на этот раз голос её зазвучал серьёзнее. О, да, похоже впереди был тот самый «серьёзный разговор», которые я так не любила. И точно. Повернувшись ко мне, она взяла меня за руки, и спросила: – Ты рада, что мы наконец-то уехали?

Я отвела взгляд. Я не знала, что сказать. С одной стороны – безусловно, я была просто счастлива оставить Францию хотя бы на две недели! Но с другой: я знала, что всё равно придётся возвращаться, и эти мысли угнетали меня.