ОБРАЗЕЦ

Вовремя я вспомнила о том, что Жозефина – вечная оптимистка! И, каким бы не было моё дальнейшее будущее, чёрные мысли не смогут испортить грядущие две недели беззаботного отдыха! Поэтому я подняла голову и искренне улыбнулась Франсуазе, и она с облегчением улыбнулась в ответ.

– Спасибо, что поехала со мной, – искренне сказала ей я.

– Разумеется! – ответила та, и, обняла меня так крепко, что рёбра мои неминуемо заныли в знак протеста. – Ты же без меня пропала бы, глупая моя Жозефина!

И не поспоришь ведь, подумала я с улыбкой.

IV

Лакированные двери из красного дерева гостеприимно распахнулись перед нами, и мы попали в настоящую средневековую сказку. Здесь всё было так чудесно, что и словами не передать! Белые стены с позолотой, изысканная мебель в современном стиле ар-нуво6, расписной потолок с чуть мрачноватыми картинами из «Божественной комедии» Данте, а на полу – перламутровая плитка, выложенная в причудливый узор. На такую красоту и наступать-то было жалко! Я невольно улыбнулась, как обычно, чуткая к прекрасному, и вдруг поймала на себе заинтересованные взгляды со стороны уже собравшихся здесь постояльцев.

Я поначалу подумала, что мы опоздали, и лишь потом заметила, что кое-какие места всё ещё пустовали, стало быть, я и Франсуаза не были единственными, кто пренебрёг приличиями.

Как и следовало ожидать, Габриель Гранье, истинный француз и галантный кавалер, вышел из-за стола первым, чтобы зарекомендовать себя и предложить свои услуги. Он был обольстителен, он был безупречен, чёрт возьми! Лёгкий твидовый пиджак в светло-серых тонах, элегантный шейный платок вместо галстука, тёмная жилетка и тончайшая белая рубашка, облегающая его потрясающую фигуру – боже, неужели я и впрямь поддалась на его бесконечное очарование? Похоже на то.

– Добрый день, милые дамы! Прошу вас, присоединяйтесь к нам смелее! Позвольте представиться – Габриель Гранье, – тут он лучезарно улыбнулся, и я окончательно влюбилась в уже одну только его улыбку. Окинув всё тем же оценивающим взглядом моё платье, Гранье перехватил мой взгляд и ещё раз улыбнулся. И добавил, чуть тише, но очень проникновенно: – Это честь для меня!

Так как Франсуаза, в извечной своей манере, стыдливо краснела за моей спиной, мне пришлось взять ситуацию под свой контроль. На нас смотрели абсолютно все собравшиеся, здесь есть от чего смутиться! Но Жозефина давным-давно забыла про стыд, её ничем невозможно было пронять. Думаю, если бы Габриель начал раздеваться прямо здесь и сейчас, под тихую музыку оркестра, я бы и то не выказала признаков смущения. Ни малейших. Глядишь, и похлопала бы ему ещё? Фигура у него была поистине великолепная!

– Жозефина Лавиолетт, рада с вами познакомиться! – включив одну из своих коронных улыбок, сказала я.

Да-да, одну из тех самых улыбок. Из коллекции настоящей француженки, перед которой ни один мужчина не устоит! Вон, Лассард, между прочим, уже потянулся ослабить ворот рубашки – ему стало тяжело дышать. Из-за моего очарования, или из-за своего ранения, вот что я хотела бы знать! Какого чёрта он вообще здесь делает, почему не соблюдает постельный режим?! И ведь не подойдёшь, не спросишь!

Деликатное покашливание за моей спиной в мгновение вывело меня из размышлений, я спохватилась и продолжила:

– А это Фрасуаза Морель, моя подруга и компаньонка.

Причём сначала первое, а потом второе. Молодой женщине в наше время не с руки было путешествовать в одиночку, разговоры могут пойти самые разнообразные. Особенно, если эта женщина француженка – тут уж точно пиши пропало, торопитесь же, заботливые матушки, прятать своих сыновей, коварная Жозефина вышла на охоту! А так, вроде бы, приличия соблюдены. Хотя я очень сомневалась, что Франсуаза сумеет меня остановить, если я вдруг и впрямь надумаю поохотиться. Да и что значит «сумеет»? Вряд ли она захочет. Вряд ли она даже станет пытаться! Определённо, мы с ней хорошо понимали друг друга, поэтому и поладили, несмотря на колоссальную разницу в годах.

– Вы не представляете, какое это чудо – встретить здесь соотечественников! – Смеясь, сказал Габриель, целуя мою руку. Взгляд его, при этом, был по-прежнему прикован к моим глазам, так же как и тогда, на лестнице. И от этих его зелёных глаз у меня неминуемо начиналась кружиться голова. Давненько со мной такого не было!

– Французы в Швейцарии? – я улыбнулась, кивком головы поблагодарив за поданный стул. – Что, такая редкость?

– Отель-то немецкий! – посетовал Габриель, изобразив безнадёжность на лице. – Здесь французов не очень жалуют. Хозяин-немец отчего-то невзлюбил нашу нацию. Доподлинно известны случаи, когда достойнейшим парижанам отказывали в размещении без объяснения причин, в то время как свободные номера имелись в наличии!

– Шустер разорится такими темпами, – с усмешкой сказал широкоплечий пожилой господин, седовласый, с аккуратной бородкой и пышными усами. У него были удивительные синие глаза, живые и добрые, в прошлом, наверняка, помогавшие ему очаровать не один десяток швейцарских красавиц, да и сейчас, признаться, не утратившие былого шарма.

– Ваша правда, мсье Гарденберг! – Согласно кивнул Габриель, подавая стул теперь уже Франсуазе, которая прямо-таки растаяла от этой любезности. И я её прекрасно понимала: лестным было внимание такого красавца! Интересно, а его подруга не взревнует? Я кинула на неё беглый взгляд, но девушка смотрела с любопытством, и претензий ни малейших не имела. С удивлением я заметила рядом с ней одну из тех женщин, что встречали нас во дворе своими страшными историями. Ту самую, с больной головой, мать юной красавицы-дочки, так подходящей на роль следующей жертвы. Запоздало я догадалась, что красавица-дочка это и есть мадемуазель Вермаллен, а эта желчная некрасивая женщина – её мать, госпожа графиня.

– Как это вас самого впустили сюда, в таком случае, мсье Гранье? – вяло поинтересовался ещё один широкоплечий господин со скандинавской наружностью. У него была прекрасная шевелюра, которая куда больше подошла бы юной девушке, нежели крепкому сорокалетнему мужчине – непокорные светлые кудри, торчащие в разные стороны. Причём налицо были все попытки привести их в божеский вид, но ни воск, ни фиксатуар, ни даже сладкий чай, похоже, не в силах были совладать с непокорными белокурыми локонами этого господина. Бедняга, подумала я с сочувствием. Вот это не повезло!

– Меня поначалу тоже не хотели заселять, когда узнали, что я из Парижа, мсье Эрикссон, – признался Габриель. Затем, коротко улыбнувшись своей подруге, сказал: – Но благодаря протекции мадемуазель Вермаллен, мсье Грандек изменил своё решение и для меня тотчас же нашёлся свободный номер!

– Какая удача, в самом деле, – недовольно пробормотал кучерявый швед, тот самый доктор Эрикссон. Помнится, мадемуазель Вермаллен упоминала тогда, что доктор не в ладах с Габриелем. Как выяснилось позже, доктор был не в ладах со всем миром, не считая своей жены, немолодой остроносой шатенки, что сидела по правую руку от него. – Ну а вы, мадемуазель Лавиолетт, за какие заслуги заполучили номер-люкс на третьем этаже? – Спросил он с явным вызовом. Я ему не понравилась, это определённо. Думаю, это взаимно: хамства я не любила и не терпела.

– Мартин, это невежливо! – Вполголоса осадила доктора его жена, но ему, похоже, не было дела до хороших манер. Гранье метнул на нашего недоброжелателя взгляд-молнию, и, видимо, собирался заступиться за нас, но в том-то и было дело – Жозефине давно уже не нужна была ничья защита! Я вполне могла постоять за себя сама.

И для начала я решила не хамить в ответ, дабы не портить первое впечатление о себе. В конце концов, помимо невоспитанного доктора, здесь присутствовали и другие люди, коим не чужды были хорошие манеры. И, раз уж французов в этом отеле так не любят, следовало бы сделать всё, дабы показать себя с хорошей стороны и развеять эти предубеждения.

– Лестно ваше внимание, мсье Эрикссон, но, к сожалению, я уже семь лет как мадам, а не мадемуазель. А заслуги наши были не слишком выдающимися – дело в том, что покойный муж мадам Морель был дружен с мсье Шустером. Настолько, что тот решил в порядке исключения закрыть глаза на нашу национальную принадлежность и предоставить нам два номера в своём отеле. – Я очаровательно улыбнулась и поймала на себе полный благодарности взгляд мадам Эрикссон. Она была счастлива, что я не стала обижаться на дерзость её супруга, и наверняка пожала бы мне руку за это, если б дотянулась. Я послала ей в ответ мягкую улыбку.

– Невероятная удача, – многозначительно произнёс Габриель – так тихо, что его услышала только я. Вскинув голову, я перехватила его взгляд, он по-прежнему смотрел на меня так странно, проникновенно… Ему я тоже улыбнулась – дружелюбно, и он улыбнулся в ответ.

Обстановка, кажется, потихоньку начала развеиваться, и причиной тому – живейшее обаяние Габриеля, и отходчивое сердце Жозефины. Ладно-ладно, не буду прикидываться хорошей: то, что я сделала вид, будто простила шведу его грубость, ещё не означало, что я действительно её простила. Память у меня была хорошая. Особенно на дурные поступки или слова в мой адрес. Спросите Франсуазу, она подтвердит!

– Что ж, начнём знакомство, – продолжил Габриель, убедившись, что мы с Франсуазой удобно уселись, и лишь тогда сел сам – на свободное место рядом со мной. В этом я тоже увидела добрый знак. – Позвольте представить, мадемуазель Вермаллен, Габриэлла, моя тёзка.

– Рада с вами познакомиться, мадам Лавиолетт! И, мадам Морель, у вас просто потрясающая брошка! Я всегда любила янтарь, но он, увы, не подходит к цвету моих глаз!

Определённо, девушка была само очарованье! Добрейшая, искренняя и непосредственная, отличительные черты её нежного возраста. Я в восемнадцать лет тоже была такая, знаем, проходили. А вот Франсуаза зарделась от похвалы, невольно коснувшись той самой брошки, что отметила Габриэлла Вермаллен. Я подумала с тоской, что, кажется, давненько моя бедная подруга не слышала в свой адрес никаких добрых слов – лишь бесконечные язвительные упрёки от меня, и ничего больше. Неудивительно, что она так польстилась этой самой обычной вежливости! А я почувствовала себя ужасной подругой в тот момент. Надо бы это исправить. Куплю Франсуазе что-нибудь приятное, у неё как раз день ангела скоро… И скажу, от всего сердца, что люблю её. То-то она удивится. И наверняка подумает, что я больна.

Ах, я, кажется, отвлеклась?

– А это мадам Вермаллен, моя матушка, – перехватила инициативу Габриэлла, и с улыбкой обняла за плечо грузную, толстую женщину в чепце. Ничего общего, если хотите знать моё мнение! Габриэлле, видимо, сказочно повезло уродиться в отца. Старшая Вермаллен была пугающе некрасива, неприлично толста, и выражение лица имела такое, словно в глубине души яростно презирала весь мир. Правда, когда она смотрела на дочь, её бесцветные глаза вспыхивали любовью и заботой, но это не долее трёх секунд, а дальше – уже по известному сценарию.

Бог мой. Если я в её годы буду такой же неприятной и отвратительной, нужно будет непременно попросить Франсуазу задушить меня. Что-что, а это она рада будет сделать, в отместку за все мои обидные слова и выходки в свой адрес! Я криво усмехнулась, и заверила старшую Вермаллен, что безумно счастлива познакомиться с ней, а разве может быть иначе?

– Господин Вильгельм Лассард, подданный австро-венгерской империи, прошу любить и жаловать, – объявил Габриель, когда я перевела взгляд на полноватого венгра, сидевшего по правую руку от графини. Вот уж не знаю, кто из них был более отталкивающим – мадам Вермаллен, или Лассард! Впрочем, нет, она уступала ему – по крайней мере, она была изысканно одета и красиво причёсана. У Лассарда же причёсывать было уже нечего, голова его напоминала бильярдный шар, такая же гладкая и блестящая. Время от времени он промокал извечно потеющий лоб платком, и то и дело улыбался влажными губами. Отвратительный это был господин! И рубашку носил несвежую! Герой любовник, да? Не знаю, как Габриелю пришло такое в голову. Должно быть, он в шутку это сказал, или, вероятно, Селина не так его поняла. Или, что ещё более вероятно, добавила от себя – людям свойственно преувеличивать.

А Лассард возьми и скажи, в самый неожиданный момент:

– Кажется, я знавал вашего мужа, мадам!

Моего, видимо, а не Франсуазы. Он не конкретизировал, за что ему большое спасибо, а я решила, что обращался он всё же ко мне. Ведь это меня он раздевал похотливым взглядом вот уже с пять минут как! Выдержав осторожную паузу, я вкрадчиво ответила:

– Это неудивительно, мсье Лассард. Мой муж бывал в Дебрецене, где-то с полгода назад, думаю, его визит там надолго запомнили. – Я говорила осторожно, на какое-то время опустив взгляд на скатерть, и старалась, чтобы голос мой звучал ровно. Я не любила разговоры о Рене. Нет, не так. Я ненавидела разговоры о Рене. И всячески старалась их избегать. Я видела, как напряглась Франсуаза, видела волнение на её лице. Хорошо, что на Франсуазу никогда никто не смотрел, особенно в те моменты, когда рядом была я. А уж на моём-то лице, можете не сомневаться, не дрогнул ни единый мускул. За долгие годы брака у меня выработался блестящий самоконтроль, спасибо моему «замечательному» супругу! Помнится, высшей наградой для меня стало, когда он однажды сказал: «Глядя на тебя, невозможно понять, что у тебя на уме, Фифи!» Тогда я поняла, что достигла совершенства в искусстве скрывать свои истинные чувства от окружающих. А на счёт дурацкого «Фифи» – вы не удивляйтесь, он всегда называл меня так, прекрасно зная, что мне это претит.

Нехорошую тему быстро закрыли, Лассард не стал продолжать, насколько я поняла, он вообще бросил эту фразу наугад, стараясь быть вежливым. И сам уже наверняка пожалел тысячу раз, что завёл разговор о моём супруге, беспокоясь о том, что придётся лгать – где и при каких обстоятельствах они встречались.

За мыслями своими я едва не пропустила следующее знакомство: замечательная супружеская пара из Лозанны, Томас и Нана Хэдин. Они были ещё довольно молоды, и, кажется, любили друг друга именно той любовью, о какой пишут в книгах. Оба производили впечатление людей современных и эрудированных, и очаровали меня с первых минут знакомства. Томас, невысокий, с иголочки одетый брюнет лет тридцати пяти, сказал мне с улыбкой, что счастлив знакомству, а его жена, доверительно понизив голос, сообщила мне по секрету, что мистер Хэдин с давних пор неравнодушен к Франции и французской истории. И, в особенности, к француженкам, да-да! Может, это было немного бестактно, но все заулыбались, даже желчная графиня Вермаллен и та снизошла до короткой улыбки. А я решила, что рыжеволосая и чуть полноватая Нана – настоящая находка. И невероятно интересная собеседница, как и её муж: они заняли меня разговором до самого конца обеда, когда Габриель закончил представлять мне прочих гостей.

Собственно, их оставалось всего четверо: двое русских и уже знакомый мне грубиян Эрикссон с женой. Жену звали Астрид, и она представляла собой, к сожалению, всего лишь дополнение к своему колоритному супругу – своего мнения Астрид не имела, а если и имела, то высказывать его боялась. Что ж, спасибо на том, что не дерзила, и не пыталась меня задеть, как её дражайший муж, который не соизволил сказать мне ни слова больше. Видимо, решил, что предыдущей фразы с меня хватит. Более того, когда Габриель представил его, Эрикссон бестактно промолчал, лишь сделав жест ладонью, дескать – да, доктор Эрикссон – это я! И продолжил трапезничать, с таким видом, словно ничто в цело мире не волновало его так, как восхитительное рагу с телятиной под соусом. Ну, или, что его уж точно не волнуют всякие там подозрительные француженки… Ха! Я уже не обращала внимания на его грубость, и с любопытством перевела взгляд на парочку русских.

Да-да, их было именно двое, вы всё поняли правильно. Третье место пустовало, и не было как раз того самого симпатичного блондина-журналиста. Эрикссон вяло высказался о дурной привычке опаздывать, свойственной только плебеям и нахальным русским, но его неодобрения никто не подтвердил. Из чего я сделала вывод, что отсутствующий Арсен – или, Арсений, на их лад, пользуется большим уважением среди собравшихся. Явно большим, чем сам доктор, настоящий ханжа и грубиян!

– Я так рад нашему знакомству! – с приветливой улыбкой и забавным акцентом сказал мне худой русоволосый мужчина, с серыми глазами и родинкой на щеке. Милый он был, по правде говоря! – Вообще-то меня зовут Фёдор, но здесь меня называют Теодор, а лучше сразу Тео, к чему условности?

Что это вы, любезный, флиртуете со мной? Я решила поддержать хорошее начинание, кокетливо опустила ресницы, и сказала, что простое европейское Тео моему слуху куда привычнее, чем небывалое «Фёдор». Тео расплылся в улыбке, а Габриель, как мне показалось, поглядел на меня с некоторой укоризной. Что это? Ревность? Я решила улыбнуться и ему тоже, и он сразу оттаял. И представил последнего гостя, тоже русского, коего, похоже, не волновали ни новые знакомства, ни французские женщины, ни даже элементарные правила приличия. Куда больше его интересовала телятина со специями, и он до того увлёкся своей трапезой, что поначалу и вовсе не среагировал, когда Габриель назвал его имя.

– Monsieur Tarte7, – сказал он с улыбкой. Толстоватый, ещё совсем молодой паренёк, с пышными усами и не слишком пышной бородкой, замер над своей тарелкой на несколько секунд, затем поднял взгляд на Гранье и недовольно прищурился.

– Gâteau au fromage8, раз уж на то пошло! – Смеясь, отозвался Тео, и похлопал своего товарища по плечу. – По-русски его фамилия звучит как Ватрушкин, но Габриель всё время путает!

Думается мне, что делает он это нарочно, судя по смешинкам, мелькнувшим в зелёных глазах…

– Браво, Гранье! – фыркнул мсье Ватрушкин, вытирая салфеткой сальные губы. И, всё ещё недовольный, изобразил короткие аплодисменты для Габриеля и его остроумия. – Никак не могу понять, неужели вам так сложно запомнить эту простую фамилию?

Видимо, это была далеко не первая шутка в адрес смешного русского толстячка, ибо собравшиеся едва сдерживали смех. Только старшая Вермаллен смотрела с лёгким неодобрением, но почему-то не на Габриеля, а на самого Ватрушкина. Судя по всему, этот забавный паренёк отравлял её жизнь уже одним существованием – боже, что за неприятная женщина!

– Прошу прощенья, – покаянно отозвался Гранье, сделав самые невинные в мире глаза – я и то едва ли не поверила в его искренность! – Но, monsieur Chignon9, ваша фамилия слишком сложна для моего восприятия, простите мне моё невежество!

Последняя черта была переступлена, и столовый салон №3 взорвался дружным хохотом. Странно, но неприятный швед Эрикссон – и тот смеялся заливисто, видимо, русских не любил так же сильно, как и французов. Я позволила себе короткую улыбку, и то после того, как убедилась, что Ватрушкин совсем не обиделся на шутки неугомонного Гранье. Он лишь посмотрел на Габриеля как на конченого человека, махнул рукой в его сторону, а мне сказал, что он полностью в моём распоряжении. И снова вернулся к своей телятине.

Мы с Франсуазой переглянулись, и она подарила мне весёлую улыбку. Это означало, что моя подруга осталась довольна как этим обедом, так и небольшим представлением, что устроил для нас милашка Габриель. И им самим, видимо, Франсуаза осталась довольна не меньше, судя по взглядам, что она кидала время от времени в его сторону. Один из этих плотоядных взглядов я изловчилась перехватить, и с негодованием нахмурила брови, а затем кивнула Франсуазе в сторону пожилого Гарденберга, с явным намёком, что ей-то в её возрасте уж лучше заглядываться на мужчин постарше, нежели на молоденьких красавчиков, годящихся ей в сыновья. Франсуаза намёк мой поняла, удручённо вздохнула, и, сделав вид, что обиделась, уткнулась в свою тарелку. Минуты через три, впрочем, я заметила, что она с интересом поглядывает теперь уже, действительно, в сторону Гарденберга, увлечённо обсуждающим с Томасом современное искусство. Тут-то Нана и меня подключила к их беседе, и когда выяснилось, что Жозефина превосходно разбирается в живописи, поклонников у меня явно прибавилось. Ватрушкин соизволил оторваться от своей тарелки, повернувшись в мою сторону вслед за своим другом Тео – они явно не ожидали, что молодая симпатичная француженка может оказаться ещё и эрудированной до неприличия! А Габриель Гранье и вовсе взглянул на меня другими глазами, ну, или мне так показалось.

Неудивительно, учитывая то, что он художник. Думаю, ему должно быть приятным моё повышенное внимание к роду его деятельности. А ещё это стало бы отличным поводом познакомиться поближе, с улыбкой подумала я.

Что уж греха таить, эти его зелёные глаза меня пленили!

V

С управляющим, мсье Грандеком, познакомиться довелось только после обеда. Он приносил извинения за эту вынужденную задержку, но его не было в отеле с утра, он ездил в город по делам, и вернулся только что.

Надо отметить, что Грандек разговаривал исключительно с Франсуазой, и я почувствовала себя на удивление нехорошо. Вот значит, каково ей, бедняжке, ютиться в моей тени! О, да, определённо, стоит перед ней извиниться. Эта мысль уже во второй раз за день пришла мне в голову!

И пока Грандек любезничал с моей подругой, вспоминая её покойного супруга, с которым, оказывается, был дружен не меньше самого Шустера, пока он выражал ей свою глубочайшую скорбь в связи с его скоропалительной кончиной, я отошла в сторону, чтобы полюбоваться картинами. В беседе их я была лишней, и мешать не хотела – куда интересней было полюбоваться на творения художников! Как я уже говорила, подборка у Шустера в отеле была замечательная, услада для моего взыскательного вкуса.

Бродя между работами Диде и Калама10, писавшими швейцарские красоты, я вскоре остановилась возле небольшой картины без подписи. На ней был изображён дом, одиноко стоящий на берегу горной реки. Воды стремительными потоками неслись вниз, бурлили и пенились, художнику удалось до того грамотно передать всю эту красоту, что я как будто слышала шум воды прямо здесь и сейчас! Заинтересованная, я подошла поближе и невольно коснулась холста кончиками пальцев. Картина была написана до того живо и натурально, что я вполне ожидала, что руки мои окажутся мокрыми от брызг ледяной воды, и я даже как-то удивилась, когда этого не произошло.

– Стефан Трауб, местный художник, – тихий голос за моей спиной заставил меня вздрогнуть, я обернулась и увидела Томаса. Он был один, без супруги, и приветливо улыбался мне. – Простите, не хотел вас напугать. Вы так увлечённо разглядывали эту картину!

– Я... да. Меня поразила игра света и тени вот здесь и вот здесь, – я показала, где именно. – Должно быть, из-за этого цветового перехода река кажется такой живой. Вот здесь она ещё тёмная, а тут, ниже, кажется, что воды совсем прозрачные! Бог ты мой, у этого Трауба большое будущее, попомните моё слово!

– Разделяю вашу точку зрения, – Томас улыбнулся мне. – Между прочим, этот домик расположен недалеко от отеля. Если хотите, можем пойти посмотреть. Заодно сравните, насколько точно у Трауба получилось передать красоту окружающих пейзажей!

– В самом деле? – Признаться, такая возможность очаровала меня. – О, я была бы очень рада! Покажете, где это?

– Разумеется, – он с улыбкой подал мне руку. – Это один из излюбленных туристических маршрутов для прогулок в горы. С этим домом связана очень интересная история, одно из местных преданий. Я вам обязательно его расскажу, вот только отыщем мою неугомонную супругу, если вы не будете против.

О, разумеется, я была не против! Более того, без Наны эта прогулка наверняка вышла бы не такой весёлой и увлекательной! Правда, для начала мадам Хэдин пришлось хорошенько поискать. Пока я пыталась убедить Франсуазу прогуляться со мной (идея заведомо обречённая на провал), Томас вышел в сад – я же, сходив в номер за накидкой, последовала за ним с некоторым запозданием. Массивные часы за стойкой как раз отбивали три пополудни, когда я прошла меж стеклянных дверей отеля, и едва ли не столкнулась с мсье Арсеном, русским журналистом. Он поспешно извинился на безупречном французском, а затем продолжил свой путь. По-видимому, он куда-то очень спешил. Или, от кого-то?

– Арсен! Арсен! Арсений! – Визгливые крики раздавались со стороны двора. – Немедленно вернитесь! Чёрт возьми, Арсен! Мы с вами не договорили!

Мимо меня промчалась ещё одна из утренних сплетниц, смуглая черноглазая мадам с пышным бюстом, любительница доктора Фрейда. Рассмотрев её поближе, я поняла, что ей наверняка ещё нет и сорока, но неуместная полнота добавляла ей как минимум лет пять сверху, а то и десять. Поэтому, должно быть, я ошибочно приняла её за ровесницу мадам Вермаллен этим утром. При всём при этом, двигалась она на удивление плавно для своих габаритов. Думаю, Франсуазе стоило бы у неё поучиться. И в вопросах общения с симпатичными блондинами, безусловно, тоже. Толстушка-смуглянка совершенно не стеснялась присутствия посторонних, и, подобрав юбки, бежала следом за удаляющимся прочь русским журналистом. Я, проводив эту странную парочку взглядом, покачала головой, и, пряча улыбку, спустилась по ступеням вниз.

Во дворе цвело лето, ласковое солнце переливалось искристым блеском в каплях воды на изумрудном газоне. С вечера прошёл дождь, трава ещё не успела высохнуть, и я, любуясь этим замечательным зрелищем, на несколько секунд остановилась прямо посреди этой красоты. И, вдыхая полной грудью свежий альпийский воздух, я прикрыла глаза, и, разведя руки в стороны, вскинула голову, подставив лицо тёплым солнечным лучам.

– Она просто прелесть, не так ли? – донёсся до меня чей-то тихий голос. Я почувствовала себя не лучшим образом, из-за того, что меня застали врасплох в минуту моей слабости, и впредь пообещала себе быть сдержаннее. Меня вполне утешило бы то, что фраза эта принадлежала Нане Хэдин, но куда хуже было, что она коротала досуг под сенью лиственниц в компании Габриеля Гранье. Габриэлла Вермаллен, разумеется, тоже была здесь, как и сам Томас, а это уж совсем никуда не годилось. Я смутилась бы, непременно, если бы помнила, как это делается.

– Я просто слишком долго не выбиралась на природу, – попыталась оправдать я свой порыв, наблюдая за их умилёнными улыбками. – Наверное, в последний раз это было ещё до замужества. А уж такой красоты я и подавно нигде не видела! – Подумав немного, я добавила зачем-то: – Извините.

– Ах, милая, здесь не за что извиняться! – Воскликнула Нана. – Я, хоть и сама коренная швейцарка, а всё равно первые два дня ходила, очарованная, никак не могла налюбоваться окрестными пейзажами!

Габриэлла подтвердила её слова, скромно улыбаясь, а Томас сказал, что и его суровое мужское сердце не оставили равнодушным здешние красоты. А Габриель не сказал ничего. Он просто смотрел на меня своим фирменным загадочным взглядом, будто в самую душу пытаясь заглянуть. Напрасно стараешься, красавчик! Душа Жозефины – тайна за семью печатями, которую тебе не разгадать, как не пытайся! Я коротко улыбнулась ему и перевела взгляд на Томаса.

– Кажется, вы обещали прогулку к домику у реки?

Мне хотелось как можно скорее уйти от неприятной темы и уж тем более не заводить ненужных разговоров о моей излишней сентиментальности. Я стыдилась этого, будто и впрямь эта чувствительность была чем-то позорным, чем-то, о чём ни в коем случае не следовало знать посторонним. И мне было неприятно, что у моей секундной слабости были свидетели. Ещё неприятнее казалось то, что одним из них был тот самый Гранье… И что он так на меня смотрит?

Томас тем временем подал одну руку Нане, а другую – мне, чтобы я не оставалась без пары. Сомнений в том, что Габриэлла выберет Гранье, ни у кого не оставалось: её словно клеем к нему приклеили, она ни на шаг не отходила от него, и не то, чтобы сам Габриель был этому рад. А может, я просто льщу себе этим? Возможно, он и не хотел вовсе оказаться именно в моей компании? Как бы там ни было, мы втроём ушли вперёд, оставив эту сладкую парочку чуть позади. Неподалёку от парадных ворот, гостеприимно распахнутых для проезжающих туда-сюда экипажей, нас нагнал Арсен.

Русский журналист появился из ниоткуда, будто из-под земли вырос! Я видела его не далее, чем пять минут назад, в фойе отеля, а сейчас он волшебным образом вышел со стороны сада, и выглядел при этом запыхавшимся, будто натурально спасался от погони. Вспомнив его черноволосую пышнотелую преследовательницу, я невольно улыбнулась, и он принял эту улыбку на свой счёт, растерянно улыбнулся в ответ. И спросил у Томаса осторожно, прежде чем выйти из-за раскидистого куста акации:

– Всё чисто? Её здесь нет?

Томас отрицательно покачал головой, давая ему добро, а Габриель на всякий случай огляделся по сторонам.

– Кажется, пока всё в порядке, – добавил он с безграничным состраданием в голосе.

– Фуф, слава богу! – Выдохнул русский журналист, и, проведя рукой по волосам, наконец-то представился мне: – Арсений Планшетов. Простите ради бога мою невежливость там, на входе. Я, хм, страшно торопился! Совершенно не было времени на любезности, да.

– Жозефина Лавиолетт, – ответила я с располагающей улыбкой.

– Боюсь, мадам Соколица не оставит тебя в покое, Арсен, – сказал Габриель, и меня немного удивило это дружеское и почти запанибратское обращение на «ты». Видимо, они с русским журналистом были добрыми друзьями.

– Боюсь, что так, – согласился с ним Арсений, всё ещё опасливо оглядываясь на тропинку, ведущую к отелю. Похоже, он всё ещё опасался погони.

– Меня она, к примеру, преследовала ровно до тех пор, пока не добилась-таки своего! – Загадочно добавил Гранье.

О чём это они? Я невольно обернулась на Габриеля, а тот, спрятав улыбку, пояснил:

– Мадам Фальконе требовала от меня написать её портрет, как только узнала, что я художник. Я поначалу пытался отказаться, но вовремя сообразил, что отделаться от неё не так-то просто. Эта итальянка на редкость упёртая женщина, и во всём привыкла идти до конца.

– А от вас, Арсен, чего она так старательно добивалась? – Заинтересованно спросила Нана.

– Статью о её фамильном замке в Турине, – вздохнув, пояснил мсье Планшетов. – Я пытался сказать ей, что освещаю только светскую хронику, но уж никак не историческую, но эта упрямая мадам и слушать меня не желала! Господь всемогущий, кому вообще пришла в голову идея сказать ей о том, что я журналист? – Он с подозрением прищурился, глядя на Гранье. – Не тебе, часом?

Габриель прижал руку к груди, изображая неподдельное возмущение, но я уже знала эти его уловки, и невольно засмеялась. И не одна я.

– Думал, таким образом она отстанет от тебя с просьбой о портрете? – Простонал Арсен, взявшись за голову. – Габриель, ну и какой ты друг после этого?!

– Портрет, между прочим, я ей уже написал, – смеясь, ответил Гранье. – Я же не виноват, что она запросила ещё один? Видите ли, в прошлый раз наряд её был слишком скромен, и ныне она захотела что-то более современное, декольтированное и… хм, я, кажется, отвлёкся от темы. Так что твоя статья?

– Я объяснил ей, что история старого туринского замка вряд ли заинтересует парижскую или бернскую газету, но она и слушать меня не стала! – Отозвался Арсений. – Представьте только, поехала за мной в город, и всю дорогу рассказывала о своей родине! Право слово, никогда ещё дорога не казалась мне такой долгой!

– Арсен, вы жестоки! – Воскликнула Габриэлла с укоризной. – Возможно, мадам Фальконе просто хотела вашего общества, а вы совсем не оценили её попыток!

А что, предположение здравое. Учитывая то, как бесконечно красив был русский журналист. Я и сама, вероятно, не отказалась бы от его общества. Блондины меня всегда привлекали куда больше брюнетов. Невольно вспомнился тот самый соседский мальчик, голубоглазый и светловолосый, моя первая любовь… чем-то они с Арсеном были похожи. Наверное.

– Ох, Габби, я прошу вас, не будем об этом! – Закатив глаза, произнёс Планшетов. И, подмигнув мне, спросил: – Вы, кажется, собирались на прогулку? Прошу вас, позвольте составить вам компанию! Спасите меня от общества мадам Соколицы! Боюсь, ещё пару минут с ней я просто не переживу!