‒ 12345 ‒
Сахарова Ирина. Февраль
Она была мертва, несомненно. Но Эрнест де Бриньон всё же наклонился к телу девушки, и коснулся её шеи, будто надеясь отыскать пульс. Напрасно. Тело было ещё тёплым, но уже безжизненным. И эта проклятая ромашка у неё на груди! Де Бриньон терпеть не мог ромашки. Они напоминали ему о далёкой юности, и о девушке, которую он любил когда-то. Сейчас, глядя на этот аккуратный белый цветок, он возненавидел их окончательно.
– Цветок, комиссар, гляньте-ка! Как и в предыдущих девяти случаях, – негромко произнёс Жан Робер за его спиной. – На этот раз ромашка! Этот ублюдок никогда не повторяется!
Де Бриньон выругался, поднялся на ноги, и сказал хмуро:
– Возможно, он ещё здесь. Тело не успело остыть. Обыщите всё хорошенько. И перекройте выходы. Нельзя дать ему уйти. Не в этот раз.
Дважды повторять не пришлось, Робер всегда отличался понятливостью, за это де Бриньон его и ценил. И пока верный помощник расставлял караул у парадного и чёрного выходов, сам комиссар отправился поверять остальные комнаты. Вдруг на этот раз ему повезёт? В конце концов, сколько уже можно гоняться за этим мерзавцем? Стыдно, право, десятерых уже потеряли, десятерых! Вышестоящее руководство намекнуло, что ещё немного, и его полицейской карьере придёт конец. Не говоря уж о том, что девушек, всех как на подбор молодых и красивых, жаль было до боли в сердце.
Нахмурившись, де Бриньон прошёл в малую залу, соседнюю с гостиной, где обнаружили тело Марии Лоран. Окно было распахнуто настежь, вот что сразу привлекло внимание комиссара, а уж потом… Он остановился, казалось бы, без малейших на то причин, замер посреди комнаты, невольно опустив оружие. Вид при этом он имел такой растерянный, что и словами не передать! Скажи вы об этом его подчинённым – те ни за что не поверили бы. Для них комиссар де Бриньон давно уже стал образцом непоколебимой решительности, твёрдости и уверенности, ярчайшим примером для подражания! И кто бы мог подумать, что такая сущая мелочь, как лёгкий фиалковый аромат, способна повергнуть его в столь глубочайший ступор?
– Не может быть! – Прошептал он, помотав головой. Прочь, прочь наваждение, что за дурные мысли? И что за странный шум там, за окном?
Де Бриньон недаром считался легендарным полицейским, из оцепенения вышел довольно быстро, и поспешил к раскрытому окну, через которое ушёл убийца.
Поначалу это казалось безумием: выпрыгнуть в окно четвёртого этажа и не разбиться насмерть абсолютно невозможно, если не умеешь летать! Но, выглянув наружу, де Бриньон заметил покатую крышу летнего кафе, занимавшего едва ли не весь первый этаж дома, где жила бедняжка Мария Лоран. А совсем рядом тянулась пожарная лестница – этот ублюдок всё просчитал! У де Бриньона появилась замечательная возможность понаблюдать, как незнакомец в сером плаще ловко спрыгивает с парапета, и, по-кошачьи мягко приземляется на прямо крышу кафе. А затем, быстро, но осторожно, чтобы не соскользнуть вниз, убегает прочь, по этой же самой крыше, минуя полицейские кордоны, поджидавшие его внизу. Чудесно, неправда ли?
Комиссар пришёл в такую ярость, что позабыл про свою нелюбовь к высоте, и, запрыгнув на подоконник, бесстрашно оттолкнулся от него, силясь ухватиться за лестницу. Рассчитал он правильно, руки сомкнулись на холодных проржавевших ступенях, но сама лестница заскрипела, задрожала под ним, грозясь в любую секунду обрушиться вниз. Пришлось действовать быстро, ибо умирать в возрасте тридцати двух лет, согласитесь, мало кому хочется. Вот и де Бриньону не хотелось, хотя порой возникали мысли, что лучше уж так, нежели в очередной раз выслушивать разнос от начальства за – подумать только! – уже десятую жертву!
Но на этот раз всё будет по-другому! На этот раз он поймает этого мерзавца, и тогда… Правда, о том, что будет после, де Бриньон задумываться не хотел. Уж очень смутил его этот запах фиалок. Неужели…? Чёрт возьми, неужели его догадки подтвердятся?
Спрыгнув на крышу летнего кафе, де Бриньон крикнул своим людям, стоявшим внизу, чтобы бежали к привокзальной площади наперерез убийце, а сам поторопился следом, по крыше, стараясь не соскользнуть и не загреметь вниз. Здесь-то насмерть не разобьёшься, но шанс поймать этого мерзавца первым будет навсегда упущен. Впрочем, они и так его поймают. Он сам дал приказ в случае крайней нужды стрелять на поражение – что угодно, лишь бы не дать убийце уйти! И сейчас об этом уже жалел. Ведь если он не ошибся на счёт фиалок – страшно подумать, чем всё это может обернуться!
Отгоняя прочь мысли, комиссар де Бриньон ускорил шаг, в результате чего два раза поскользнулся и три раза едва не скатился вниз, но, благо, обошлось – вовремя удержался, схватившись за решётки чьего-то аккуратного балкона, заставленного цветами. Не фиалками, благо, и не ромашками, от которых несчастному комиссару уже делалось дурно.
А убийца тем временем добрался до угла дома, где крыша спасительного кафе заканчивалась самым неудачным для него образом. Ну и что теперь ты будешь делать, дружище? Де Бриньон усмехнулся в усы, заметив некоторую растерянность убийцы, но длилась она, увы, не более трёх секунд. А дальше тот, уже не колеблясь, разбежался и перепрыгнул на соседнюю крышу. Комиссар, который был уверен, что уже настиг беглеца, в результате руки его схватили только воздух. Пахнущий фиалками воздух…
Полицейские внизу растерянно замерли, ожидая, что убийца спрыгнет вниз, когда поймёт, что дальше бежать уже некуда, и были весьма удивлены этой поразительной изворотливостью и категорическим нежеланием сдаваться. А де Бриньон снова выругался, прекрасно понимая, что либо ему придётся либо повторить акробатический подвиг этого фиалкового мерзавца, либо смириться с очередным поражением. Пришлось рискнуть. В конце концов, рухнуть прямо на мостовую, под ноги к своим подчинённым виделось не так страшно, как предстать перед начальством с десятой неудачей подряд. Разбежавшись, он перемахнул на соседнюю крышу следом за убийцей. Кто-то из ребят снизу воодушевлённо присвистнул, восхищаясь прытью своего начальника. Но любовались зрелищем они недолго – почти сразу же рассредоточились по закоулкам, чтобы перекрыть пути отступления для попрыгунчика-акробата, когда тот надумает, наконец, спуститься.
Вот только он, видимо, и не собирался этого делать. Ловко уходил по крышам, ничуть не заботясь о суетящихся полицейских визу, будто и не слыша их криков, будто не обращая внимания на тяжёлые шаги комиссара за своей спиной. Тогда де Бриньон решил напомнить о себе. Револьвер по-прежнему был в его руках, и он, прицелившись прямо на ходу, выстрелил без предупреждения.
Мимо. Убийца пригнулся, но шага не замедлил. Ещё крыша. И ещё одна. Трёхсекундный разбег для прыжка дал комиссару время, чтобы лучше прицелиться. Второй выстрел пришёлся в цель – человек в сером плаще рухнул на крышу соседнего дома, зажимая рукой плечо. Но, видимо, ранение было недостаточно серьёзным, ибо в следующую секунду он вновь поднялся, и побежал ещё быстрее. Де Бриньон, чертыхнувшись, ринулся следом. Можно было попробовать выстрелить снова, но он рисковал отстать и потерять убийцу из виду. Да и боялся он, по правде говоря – боялся, что его выстрел может оказаться смертельным, а убивать беглеца комиссар не хотел. До тех пор, пока не разберётся с этими проклятыми фиалками! Поэтому он предпочёл действовать наверняка – разбежавшись, перепрыгнул на крышу дома напротив, и бросился вслед за убегающим незнакомцем.
А вот и привокзальная площадь! Де Бриньон облегчённо перевёл дух: ну всё, добегался, дальше не уйдёт! Этот дом был последний, и через несколько шагов крыша обрывалась тёмной пустотой, где, внизу, наверняка уже ждал полицейский патруль. Однако убийца действовал весьма решительно, не думая останавливаться, он прямо с разбегу прыгнул вниз. Де Бриньон оказался разумнее, слепо кидаться с крыши не стал, и остановился у самого края: что ж, мерзавец и здесь всё просчитал, приземлился аккурат на повозку с сеном, что стояла прямо посреди улицы, перегораживая путь полицейскому патрулю. Комиссар уже слышал их голоса, слышал пронзительные свистки, разрывающие ночь, но все они тонули в нарастающем гуле толпы, собравшейся у вокзала. Что за чёрт? Откуда столько народу, в такое-то время?
По правде говоря, привокзальная площадь и по ночам никогда не пустовала, но, помилуйте, что за столпотворение? Пока де Бриньон спускался вниз, он тысячу раз успел обозвать себя идиотом. С этими поисками, расследованием и погонями он совсем забыл, какой сегодня день! Четырнадцатое июля, чёрт возьми, национальный праздник во Франции! А у него-то совершенно вылетело из головы… Вот почему столько людей! И вот почему этот мерзавец действовал так уверенно: он знал, куда бежать! В толпе затеряться гораздо проще, ну разумеется! Он всё просчитал, всё продумал!
Стиснув зубы, де Бриньон метнулся в толпу, следуя за серым плащом убийцы. И, нещадно расталкивая шумных и веселящихся горожан, он упорно продвигался вперёд, стараясь не отставать ни на шаг. Если он упустит его в очередной раз, это будет катастрофа! Почему-то вдруг вспомнилась Мария Лоран, милая улыбчивая девушка семнадцати лет, торговавшая цветами вот на этой самой площади. Де Бриньон знал её отца, старина Лоран и сам служил когда-то в полиции, но недавно подал в отставку. Бедняга, новость о смерти единственной дочери сломает его.
Ещё одна причина, почему убийцу нужно как можно скорее поймать и призвать к ответу! Ради Мари Лоран, ради тех девятерых, кто был до неё. И ради тех, кто, возможно, ещё будет, если вовремя не остановить этого фиалкового демона.
Де Бриньон прибавил шаг, случайно наступил на ногу какому-то господину и выслушал о себе много нелестных слов, но останавливаться не стал. Но в следующий момент понял, что упустил из виду серый плащ, а отыскать его заново в такой толпе не было ни единой возможности. Отчаяние охватило комиссара, он остановился, беспомощно оглядываясь по сторонам, а запах фиалок, казалось, стал ещё сильнее, будто издевался над ним! Возможно, какая-то дама просто щедро сбрызнула себя духами, но де Бриньону казалось, что этот запах будет преследовать его до конца дней.
А потом небеса вдруг взорвались сотнями разноцветных искр, с оглушающим грохотом, под радостные крики толпы. Яркие сполохи, алые, синие, белые – фейерверк, новомодное развлечение, китайское, кажется? Де Бриньон никогда прежде такого не видел, но нынешняя ситуация как-то не располагала к развлечениям. К тому же, очередная вспышка озарила тёмный закуток возле самого входа в здание Восточного вокзала, а там – не показалось ли? – промелькнул знакомый серый плащ!
Комиссар без малейших колебаний направился туда. Какой-то мужчина преградил ему путь, но де Бриньон довольно бесцеремонно оттолкнул нерасторопного мсье в сторону, под возмущённые возгласы его жены, грозящейся позвать полицию.
Полицию! Да он и есть полиция – она, что, не заметила на нём мундир? Де Бриньон только фыркнул в ответ, и ускорил шаг, всё так же беззастенчиво расталкивая людей, имевших несчастье попасться ему на пути. И вот, здание вокзала, почти пустое, погружённое в сумрак. Свет горел только у касс, где стояло несколько человек: два джентльмена, да какая-то дама с ребёнком. В такое время, право? Почему они не на празднике?! Почему не смотрят фейерверк с остальными? Комиссар огляделся по сторонам, но больше никого не обнаружил. Револьвер пришлось поспешно убрать, чтобы не пугать честных граждан, но поздно – малыш уже заметил оружие, и теперь во все глаза смотрел на незнакомого господина в полицейской форме. А когда на улице снова громыхнуло, и радостно завизжала толпа, мальчик испуганно завыл, дёргая мать за юбку. Но та ни малейшего внимания на своё чадо не обращала, вовсю пререкаясь с кассиршей за стеклом:
– Как это – ничего не можете сделать?! Но мы же опоздали всего на три минуты! А всему виной ваши проклятые праздники! Все дороги перекрыты, на площади яблоку негде упасть, да что за невезение?! – С кошмарным акцентом говорила она, от души коверкая французский язык. – Поезд ещё наверняка не отбыл! Я прошу вас, сделайте что-нибудь, у меня же ребёнок! Леон, милый, прошу тебя, не плачь! Видите, что вы наделали? Мой сынишка плачет из-за вас!
Чёрт возьми, подумал де Бриньон. Но вовсе не из-за рыдающего мальчика – увы, наш комиссар был не настолько сентиментален! Расстроило его то, что часы над кассами показывали пять минут первого. И эта женщина, бессовестно скандалившая на кассе, только что опоздала на свой поезд, кажется? «Ваши проклятые праздники», она сказала? Стало быть, сама не француженка. И ещё этот её акцент – судя по всему, немецкий… но имя у ребёнка явно не германское.
Швейцария, чёрт возьми! Там живут и французы, и немцы в равном количестве. Каждый день с Восточного вокзала в Берн отходит полночный экспресс. Помнится, частенько опаздывает – так что претензии этой мадам, может статься, не такие уж безосновательные? Может, ещё есть шанс успеть? Размышлять де Бриньон не стал, стремительно бросившись в сторону дебаркадера, а в голове билась одна мысль – только бы не опоздать, ну только не опять, Господи!
Но он опоздал. Именно этой ночью поезд отправился по расписанию. Когда де Бриньон выбежал на платформу, состав уже почти скрылся из глаз, но комиссар всё же успел увидеть, как человек в сером плаще на ходу запрыгивает на заднюю площадку последнего вагона.
В дальнейшей погоне не было смысла, но упрямый комиссар всё равно побежал – вплоть до самого конца платформы, будто в ожидании чуда. Однако никакого чуда не случилось, поезд уехал, увозя убийцу с собой. Де Бриньон ещё видел его, человека, в сером плаще – переводя дух, тот прижимался спиной к двери багажного вагона, и, как будто, смотрел на своего преследователя. Но де Бриньон не мог разглядеть лица, как ни старался. Состав успел отъехать слишком далеко.
Да и имело ли это смысл? На ближайшей же станции поезд остановят, полицейский патруль проверит вагоны на наличие посторонних, и, если убийца не спрыгнет где-нибудь на перегоне, то его обязательно найдут. В любом случае, нужно послать ребят прочесать окрестности, далеко он не уйдёт, к тому же неизвестно, насколько серьёзно его ранение.
Де Бриньон чертыхнулся, и уже собрался, было, пойти назад, но помедлил, заметив что-то на самом краю платформы. Подошёл поближе, пригляделся – это оказался платок. Обычный шейный платок, судя по пятнам крови, оброненный убийцей. Комиссар наклонился и поднял его.
Платок пах фиалкой.
I
– Вы уже слышали последние новости?
– Вы про того убийцу? Право, как же не слышать?
– А правда ли, что он сбежал из Франции сюда к нам, в Швейцарию?
– Помилуйте, дорогая! Вздор и вымысел!
– Вы так считаете? Об этом все газеты только и пишут!
– Да-да, я тоже слышала! Вроде как, французская полиция села ему на хвост, и он не придумал ничего лучше, чем приехать сюда, в Швейцарию, полночным бернским экспрессом!
– Бог мой, как страшно! Говорят, он убивает только женщин?
Вот такими оптимистичными возгласами встретили меня во дворе курортного альпийского отеля с мрачным названием «Коффин»1. Надо думать, англичане здесь останавливаются нечасто, и о причинах догадаться нетрудно.
Однако, что за чудесное начало дня! Все эти истории о серийном убийце звучали, хм, многообещающе. Что ж, я суеверной никогда не была, в отличие от моей Франсуазы, которая замерла на выходе из экипажа, начисто игнорируя протянутую ей руку услужливого лакея. Бедняжка вся обратилась вслух. Мнительность, определённо, сведёт её в могилу однажды.
А кумушки, сплетничающие под сенью раскидистых каштанов, как на грех, не умолкали:
– Он убивает не просто женщин, а непременно молодых и непременно красивых!
– И зачем-то кладёт цветок рядом с каждой своей жертвой, об этом в газетах тоже писали!
– У него наверняка какая-то мания! Психические отклонения, или что-то в этом роде, я читала труд одного австрийского учёного, господина Фрейда, так вот он говорил…
– Право, дорогая, это скучно! Вечно вы читаете всякую ерунду! Другое дело французские газеты, вот это поистине увлекательно! Говорят, последней жертвой этого психопата стала семнадцатилетняя Мария Лоран, дочка полицейского!
«Бог ты мой, это когда-нибудь закончится?», раздражённо подумала я, и обернулась на Франсуазу, всё ещё в смятении стоявшую на подножке экипажа. Лакей деликатно покашлял, и она, спохватившись, вежливо улыбнулась и спустилась-таки, опираясь на его руку.
– А предыдущая, вы слышали? Дочка посла! Посла! Этому мерзавцу, похоже, жизненно необходимо было утереть нос французской полиции и указать на её немощность!
– А вы, дорогая, никак поощряете подобную дерзость? Забыли, должно быть, что этот убийца перебрался к нам, в Берн? Кто знает, может, именно сюда, в этот самый отель?
– Помилуй господи! Да как у вас язык-то повернулся такое сказать?
– А я бы на вашем месте призадумалась. У вас, между прочим, дочка нежного возраста. И, черноволосая, как раз в его вкусе. Я уже говорила, что он убивает только брюнеток?
Мы с Франсуазой как раз заходили во двор, и на этой замечательной оптимистичной фразе все три кумушки как по волшебству повернулись к нам. Увлечённые своей беседой, они не слышали, как подъехал наш экипаж, но, по-моему, куда больше их заинтересовали мои угольно-чёрные волосы, завитые в локоны и спускающиеся по плечам. Одна из женщин толкнула свою подругу в бок, призывая обратить внимание именно на этот факт, а третья кумушка прижала руку к виску и сказала:
– У меня от ваших разговоров заболела голова!
Вот-вот. И у меня тоже! Я вежливо улыбнулась, сделала короткий реверанс, и две немолодые уже дамы поспешно ответили на приветствие. Третья, сидевшая в плетёном кресле возле стола, выглядела столь удручённой, что не обратила на нас с Франсуазой ни малейшего внимания. Но я простила ей эту невежливость – как-никак, именно у неё была молоденькая черноволосая дочь, кандидатка на роль следующей жертвы для кровожадного убийцы! Усмехнувшись, я посмотрела на побледневшую Франсуазу, тенью следовавшую за мной.
– Какие страшные вещи они говорят! – Прошептала она, поняв по моему взгляду, что я догадываюсь о причинах её волнения. – Неужели он и впрямь сбежал от французских властей сюда, в Швейцарию?
– Бог мой, Франсуаза, ну хотя бы ты не начинай! Мне эти истории ещё дома до смерти надоели! – Обняв её за плечи, я ехидно улыбнулась, и сказала без малейшего зазрения совести: – К тому же, ты слышала, что они сказали: он убивает только молодых и красивых! Так что можешь быть спокойна, к тебе ни то, ни другое не относится!
– Ты, как всегда, сама доброта, Жозефина! – Со вздохом произнесла моя верная спутница, но беспокойство в её глазах сменилось задорным блеском, и меня это несказанно порадовало.
На самом деле, я любила Франсуазу. Говорить о ней я могла всё, что угодно, но в глубине души давно признала неоспоримый факт – кроме неё, у меня не было больше близких людей, ни единого в целом мире. Матушка моя умерла, когда я была ещё малюткой, а чудовище, называвшее себя моим отцом, до определённых пор не знало даже, как меня зовут. Потом, когда семнадцатилетняя Жозефина превратилась из нескладного ребёнка во вполне себе милую девушку, дорогой отец соизволил вспомнить о том, что у него есть дочь.
Брак с Рене был самым ужасным событием в моей жизни. Когда мне сообщили, что совсем скоро я выйду замуж, я от отчаяния попыталась покончить с собой. Это был второй раз, когда я оказалась на грани отчаяния, и первое неудачное самоубийство на моём счету. Вот такая я была эмоциональная, а ещё маленькая и глупая – сейчас вспоминаю о случившемся лишь с лёгкой грустью, но не более. Дальнейшая жизнь научила меня мыслить трезво и здраво, и жить без эмоций. Впрочем, эмоции были слишком большой роскошью рядом с таким человеком, как Рене. Под стать моему отцу, он был чудовищем, бесконечным эгоистом и собственником – другими словами, он вобрал в себя все те качества, что я презирала в мужчинах. Но только кому это важно, если он богат? Моему отцу, например, было неважно. Его волновали исключительно собственные выгоды, а счастье единственной дочери – помилуйте, что за глупости?
В чём-то, однако, он был прав. Если бы не Рене, меня сейчас не было бы здесь. Да если бы не он, я вряд ли могла и помечтать о двухнедельном отдыхе в самом лучшем отеле в Швейцарии! У дочки простого адвоката мечты были попроще: выйти замуж за соседского мальчишку, голубоглазого красавца-блондина, родить ему детей и быть счастливой…
Однажды у меня всё это отняли, не оставив ничего: ни воспоминаний, ни мечтаний, вообще ничего, точно огнём выжгли душу – только чернота и пустота внутри. И можно было уныло кусать губы от отчаяния и медленно увядать, жалуясь на жизнь своей верной Франсуазе, а можно было начать всё сначала. Как вы думаете, что же выбрала ваша покорная слуга?
Вот-вот.
Поэтому очаровательная Жозефина, яркая брюнетка двадцати пяти лет, смело зашла в фойе отеля «Коффин», с лёгкой улыбкой на губах приветствуя швейцара на входе, портье в коридоре и распорядителя за стойкой – всех вокруг! Жозефина не привыкла грустить! Жозефина была оптимисткой, и забирала от жизни по максимуму, а если надо – отбивала с боем. Так что от плачущей девчушки, пытающейся перерезать себе вены в ванной, не осталось и следа. Её сменила вечная оптимистка, самоуверенная до неприличия, бесстрашная и обворожительная.
Красавицей себя не назову – слишком острые скулы и слишком светлая кожа, кажущаяся почти болезненно бледной при таких ярко-чёрных волосах! Но внешностью своей пользоваться я умела, как и любая уважающая себя француженка. Одного взгляда было достаточно, чтобы очаровать метрдотеля за стойкой – он растёкся перед нами, как швейцарский шоколад на солнце, едва мы успели подойти.
– А он ничего, правда? – Шепнула я Франсуазе, прекрасно зная, как она стесняется общаться с мужчинами напрямую. И правда: её щёки тотчас же вспыхнули, и моя подруга послала мне укоризненный взгляд, осуждая мои манеры, не иначе.
О, милая моя Франсуаза! Дожила до сорока пяти лет, дважды была замужем, а всё равно стесняется точно юная девочка! Мне стало безумно смешно от её застенчивости, но я всячески постаралась скрыть улыбку и придать своему лицу серьёзный вид. А у стойки, едва прочитав на значке метрдотеля имя «Ганс», я неожиданно забыла немецкий. Знаете, так бывает – ну, как отшибло!
– Фрау Морель? – Откашлявшись, уточнил милейший Ганс, обращаясь почему-то ко мне.
Франсуаза всегда обижалась, что рядом со мной её никогда не замечали, но сегодня я была просто счастлива исправить это недоразумение! Тем более, насколько я знала вкусы моей Франсуазы, Ганс подходил ей как нельзя кстати. Поэтому я сказала:
– Ich spreche kein Deutsch!2
Моя подруга в недоумении посмотрела на меня, видимо, собираясь напомнить, что незадолго до замужества я подрабатывала именно преподаванием немецкого, коим владела в совершенстве, но я отмахнулась.
– Это же не беда, милая Франсуаза! У тебя превосходный немецкий! Поговори с ним!
– Нет нужды, э-э… мадам… я… я неплохо знать… французский…
– О-о, нет-нет, моя подруга прекрасно говорит по-немецки! Её второй муж был немец, между прочим, друг вашего хозяина! Добрейшей души был человек, жаль, скончался пару лет назад, – тут я состроила скорбную мину, искренне надеясь, что французский старина Ганс действительно знает «неплохо», и мою историю поймёт как нужно. Особенно ту её часть, что намекала на беспросветное одиночество бедной вдовушки Франсуазы.
Последняя, правда, не спешила благодарить меня за мою разговорчивость, и обжигала пламенным взглядом. Как это я не превратилась в горстку пепла до сих пор? Наигранно хихикнув, я прикрыла рот ладошкой, и отошла на пару шагов в сторону, сделав вид, что изучаю великолепные картины на стенах.
Подборка и впрямь была занятная. Меня, как человека, к искусству неравнодушного, она порадовала несказанно. Например, репродукции работ родного Моне, Вокзал Сен-Лазар, Бульвар Капуцинок, и прочие милые любому французу вещицы. Чуть дальше по коридору я обнаружила знакомые работы Франсуа Бонвена, и даже парочку оригиналов Мари-Дениз Вильер!3 Это было вдвойне удивительно, потому что Вильер – женщина, а к женскому творчеству в наше время относились с осторожностью. Что сказать: ещё один плюс хозяину отеля! Вдобавок ко всем предыдущим.
Немцев я вообще-то не любила, но, по крайней мере, у господина Шустера чудесный вкус, это радует. Так, а что у нас здесь? Я так увлеклась картинами, что и не заметила, как ушла вглубь коридора, оканчивающегося небольшой залой.
Напротив возвышалась широкая лестница, укрытая дорогими коврами алого цвета, она вела на верхние этажи. Слева и справа от неё стояли столы, укрытые кружевными белыми скатертями, за некоторыми из них сидели люди. Чуть поодаль, у стены, я заметила бар, а у стойки, несмотря на ранний час, уже прочно обосновались троица желающих выпить. Я присмотрелась к ним, и сразу поняла – русские. На столе стояла бутылка хорошей водки, и тарелка с корнишонами, с намёком на традиционно русские солёные огурцы. Двое мужчин отчаянно спорили, третий записывал что-то в маленький блокнот, не обращая ни малейшего внимания на своих товарищей. Правда, будто почувствовав на себе мой любопытствующий взгляд, он оторвался от своей писанины, и внимательно посмотрел на меня. Я поспешила приветливо улыбнуться в ответ, не испытывая ни малейшей неловкости из-за того, что он застал меня врасплох. Стесняться я разучилась лет, эдак, с пять-шесть назад. С таким мужем, как Рене, о скромности быстро позабудешь!
Светловолосый мужчина улыбнулся в ответ, не менее нагло, чем я, и кивнул мне в знак приветствия, после чего продолжил записывать что-то в свой блокнот. Я же, решив не заострять внимания на русских блондинах, продолжила изучать взглядом банкетный зал. У стены слева от лестницы моё внимание привлекла высеченная из дерева фигура медведя, а напротив – такая же в виде охотника с ружьём, который будет вечно целиться в свою жертву, но никогда её не убьёт. Надо же, какая красота! Работа была выполнена довольно грубо, но, в то же время, с претензией на утончённость! Как это они добились такого эффекта? Я уже собиралась подойти и посмотреть поближе, когда меня окликнула Франсуаза. Судя по её недовольному тону, пришёл час расплаты.
И верно, едва она подошла ко мне, я уже ощутила исходящую от неё ярость и негодование.
– С твоей стороны это было бессовестно! – Произнесла она гневно, но, тем не менее, ключ от номера всё же вручила. – Как ты могла так со мной поступить?! Ты хотела меня опозорить? Что ж, ты своего добилась! Я не говорила на немецком со смерти Дольфа! Вот уже два года как! О, Жозефина, какая ты жестокая, как ты могла!
– Тем не менее, ты блестяще справилась со своей задачей, не так ли, старушка? – Рассмеявшись, я обняла её и чмокнула в щёку, прекрасно зная, как не любит Франсуаза такие любезности на людях. Стесняется, а как же? Я снова рассмеялась, глядя на её розовеющие щёки. В самом деле, как маленькая! Что за чудо? За это я её и люблю!
– Ты неисправима, – заключила она. И увлекла меня за собой в сторону лестницы, наши комнаты располагались где-то на верхних этажах.
– О-о, и это вместо: «Спасибо, милая Жозефина»? Неблагодарная! Ещё скажи, что этот милашка Фриц тебе не понравился!
– Его зовут вовсе не Фриц, а Ганс! Ганс Фессельбаум! – С подозрительной горячностью поправила меня Франсуаза, и, в ответ на мой весёлый смех, добавила: – И, между прочим, он тоже вдовец…
Я специально не стала ничего говорить на это, лишь многозначительно подняла указательный палец, дескать – вот-вот! Разумеется, он вдовец. Я ведь куда более наблюдательна, чем моя Франсуаза, я сразу обратила внимание на обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки4. Стало быть, неплохая партия, а? Но торопиться не будем, посмотрим, кто ещё есть в этом «Коффине»! Глядишь, подберём для Франсуазы какого-нибудь графа или герцога. Или, быть может, и не только для Франсуазы?
Стоило мне только подумать об этом, как впереди на лестнице показалась парочка. Они тоже шли рука об руку, как мы с Франсуазой, вот только мужчина держал руку своей спутницы нежно, полюбовно, и уж точно не имел намерения её оторвать, как некоторые! Я бросила укоризненный взгляд на свою подругу и демонстративно потёрла запястье, а затем вновь вернулась к созерцанию молодых людей, идущих навстречу.
Наверное, это тоже одно из достояний отеля. Потому, что эта пара была так же прекрасна, как и всё вокруг, она идеально вписывалась в окружающий пейзаж, словно являясь его неотъемлемой частью.
Девушка была юной красавицей, с мягкими чертами лица и блестящими чёрными волосами, уложенными в замысловатую причёску. Бежевое платье с круглым вырезом подчёркивало её смуглую кожу, на изящной лебединой шейке красовалось изумрудное колье. Изумруды идеально подходили под цвет её зелёных глаз, таких весёлых, улыбающихся, добрых.
Поделиться книгой: