Помоги проекту - поделись книгой:
Как только утрачивается возможность вести расчет в коровах, или козах, или бушелях пшеницы, или бочонках пива, не остается ничего другого, как вести расчет в самой близкой конкретной форме, то есть в металлических деньгах. Для римлян и греков богатство всегда состояло
В настоящем мире есть люди, которые под влиянием сладкоголосой логики марксистской диуретики делают вид, будто верят, что в один прекрасный день люди перестанут думать о деньгах. Многие из этих людей очевидным образом в жизни не имели денег, а посему не имеют ни малейшего представления о том, какое чувственное удовольствие получаешь от одного только обращения с деньгами, даже когда они не твои. А как же иначе объяснить клерка в бухгалтерии, или китайскую одержимость кассовым ящиком, или скупца, или большого финансиста, который если и оперирует деньгами, то меньше всего своими? Именно деньги в кармане – одно из маленьких, но неизмеримых удовольствий в жизни. Иметь деньги в банке – не совсем то же самое, но вот брать деньги в банке, несомненно, доставляет большую радость. В таком случае удовольствие состоит в том, что ты держишь в руках деньги, и не обязательно в том, что ты их тратишь, как хотел бы нас уверить один экономист. Вообще-то, очень возможно, что монеты появились на свет именно для того, чтобы удовлетворять эту человеческую потребность, ибо хотя человек и мог бы, проявив должное терпение, обозреть свою собственность, исчисляемую в зерне, рабах, скоте, драгоценностях, хмеле и тому подобном, все же совершенно очевидно, что перебирать в руках собственные денежки или пересчитывать мешки с деньгами намного удобнее и доставляет несравненно больше удовольствия. Потому что с изобретением звонкой монеты люди почти тут же увидели, что деньги
У наших предков ушло не одно столетие, чтобы понять: сам по себе вес не создает стоимости. Ибо монета – это важно уяснить – может считаться денежной единицей только при условии, что она принимается без взвешивания. Взвесить ее должны были заранее, до выпуска в обращение, иначе она становится неполноценной или фальшивой. Во всяком случае, лишь с изобретением весов стали смотреть на вес, а не на определенную форму монеты, вроде колокольчиков, ножей, ключей, юбки древнекитайских денег или треножников, топоров и мисок времен Гомера. Одно из преимуществ взвешенной монеты, по крайней мере для римлян, заключалось в том, что с ее появлением прекратилось взимание штрафов скотом, что было нормой вплоть до пятого века до нашей эры. Отмена такого примитивного способа взимания налогов породила слово
Оглядывая историю денег, мы не можем не впечатлиться тем фактом, что золото было великим средством денежного обращения Азии. Я сейчас думаю не о «белом золоте» греков, а о блестящем желтом золоте, которое Крёз извлекал из земных недр Лидии. Я думаю о таланте гомеровских времен, о динарах первых халифов. Как же это не похоже на алюминий нашего послевоенного денежного обращения, на бросовый обманчивый пятицентовик-«никель» Соединенных Штатов, чью покупательную способность не выразить даже в сигарах. Да разве можно сравнить золотые азиатские деньги с «презренным металлом» спартанцев, с грубыми свинцовыми дисками дравидов и малайцев! Да, там было серебро, так как оно всегда присутствует в сплаве, известном под названием «электрон». Все славное пятое столетие существовали знаменитые, чистого серебра деньги Кизика, предшественника Уильяма Дженнингса Брайана[156]. Но у Кизика хватало здравого смысла называть вещи своим именем. Он нарек монеты своего царства
На монетах всегда помещали какие-нибудь надписи, изображения из области животного или растительного мира. На еврейском шекеле, например, всегда чеканили веточку дикой петрушки, которая из-за трех маленьких шариков в конце концов сделалась абстрактным символом ростовщиков. Историки пытались вывести происхождение этой уникальной эмблемы из герба еврейского барона Средних веков, но это совсем не так. Еврейский шекель получил изображение дикой петрушки благодаря тому, что петрушка была самым распространенным продуктом в Иудее, источником первых богатств страны. То же самое было в Древнем Египте с «хлебными деньгами» времен Хеопса. И потом опять в Никарагуа с их кордобой, которую знали все, так как хочешь не хочешь, а приходилось надевать кордобы, когда лили дожди. Помимо человеческой фигуры или бюста, которые стали чеканить много позже, существовали и другие типы надписей на монетах, особенно «агонистские» (атлетические), называвшиеся так из-за того, что они выпускались в честь соревнований или праздников. Эти надписи снова входят в моду с воцарением Гитлера и Муссолини. Читателю нетрудно впасть в заблуждение и подумать, что термин «агонистский» применяется здесь в мильтоновском смысле «борец» («Samson-Agonistes» – «Самсон Борец»), но на самом деле он имеет куда более прозаическую и практическую историю. Дело в том, что тираны древности испытывали большие затруднения, собирая деньги на покрытие расходов, связанных с проведением этих грандиозных игр и праздников. Так, сплошной головной болью было финансирование Олимпийских игр. Не один греческий правитель, чеканивший свои деньги, сел на мель, взвалив на плечи это непростое дело. В конце концов одному из самых хитроумных спонсоров этого мирового по тем временам спектакля пришло в голову выпустить для Игр новые деньги, и отчеканенные в честь этого события монеты стали, таким образом, называться «агонистскими». На них всегда имелось изображение борца или дискобола чистых арийских кровей. Со временем они утратили всякую цену, но свою роль они сыграли, так что никто особенно не жаловался. Долгое время на монетах фигурировали одни только мифологические герои, вроде Геракла или Кастора с Поллуксом, «божественных близнецов», славно повоевавших за Рим. Время шло, изображения приобретали все более абстрактный характер, и разобрать, что там такое, делалось все затруднительнее, разве что проглянет некое свидетельство фамильной гордости того, кто отчеканил монету. Та же тенденция прослеживается у американских серебряных монет, особенно у доллара и полудоллара, на которых начертано: «На Бога уповаем». Но ведь Богу-то хорошо известно, что за искушенный и практичный народ американцы-янки. Эти примеры приводятся исключительно для того, чтобы проиллюстрировать естественную эволюцию, которая определяет эстетику нумизматики.
Самая интересная из всех – это история римского денежного обращения и тактика выпуска денег благодаря эксцентричным идеям, посещавшим сумасбродных цезарей. Антонинианы позорного третьего столетия рисуют очень наглядную картину этого. Деньги настолько обесценились, что даже антониниан из чистой меди, главная опора римлянина-бедняка, стал фактически простой медной кругляшкой. Только за сто лет до полного распада Римской империи Аврелий, «Спаситель мира», поднял римскую денежную систему на ноги, но было, разумеется, слишком поздно, государство уже катилось под гору. Огромной проблемой для римлян было выпустить монету, которая делилась бы поровну на столько-то асов. При Августе справиться с этим затруднением попытались, отчеканив медный ас, который был равен одной четвертой медной сестерции. Динар, основная монета государства, равнялся десяти асам, а его половина, кинар, – пяти асам. Монетой следующего достоинства был серебряный сестерций, который, будучи четвертью кинара, составлял полтора аса. И наконец, шел сам медный ас, составлявший четвертую часть сестерция, а потому стоивший меньше аса и, значит, эквивалентный мелкой разменной монете, короче говоря, мелочи в кармане. Наконец наступил момент, когда денежная система сделалась настолько громоздкой, что римляне проявили мудрость и перестали сводить деньги к асам. В обрисованном выше анархическом сумбуре третьего столетия маленький медный ас совершенно сошел со сцены и мало-помалу трансформировался в знаменитый безант Византийской империи. На всем протяжении правления цезарей стоимость жизни неизменно оставалась очень высокой и не стала ниже даже после издания в 301 году н. э. эдикта Диоклетиана, имевшего целью установить фиксированные максимальные цены. Грустный опыт римских императоров научил нас по меньшей мере одному: для товара нет
В Европе монетная система, достойная зваться таковой, была учреждена только во времена великого шваба Конрада III. В течение почти всех Средних веков едва ли не все золото Европы было в руках алхимиков, в результате чего серебро в качестве средства обращения денег взяло верх над золотом. На какое-то время золота сделалось настолько мало, что впору его стало называть «неведанным». Во Франции Пипин Короткий издал эдикт, упразднявший золотую монету. Людовик Веселый, таким образом, сделался последним Каролингом, чеканившим золотые деньги. Когда папы с Урбана V принялись изготовлять собственные деньги, воцарился полный бедлам. Короли, пребывавшие в роли обыкновенных марионеток в руках крупных феодалов, оказались в итоге слишком слабыми, чтобы чеканить монеты под своим именем. Так и получилось, что графы Шлик, все до одного швабы, придумали серебряный талер, который и положил начало многоуважаемым кронам, экю, скудо Центральной Европы. При Фридрихе Великом восстанавливаются золотые монеты Фатимидов, надпись была сделана на латинском языке, и назывались они дукатами. На одной стороне изображался цезарь Август, на другой – германский имперский орел, позже перенятый Гогенцоллернами. Флоренция и Венеция продолжали чеканить собственные деньги – флорин и цехин; на первом изображался Христос, стоящий во весь рост, на втором – Христос сидящий. Время от времени на монетах появлялось изображение Девы Марии, стоящей на пятой стене города Господня, что упоминалась в Апокалипсисе. Со времен Людовика IV Дитяти до правления Марии Терезии не существовало стандартных денежных систем, достойных упоминания, разве что у боснийских банов, находившихся у власти где-то лет сто. Разумеется, были феноменальные деньги Балканских стран, отличавшиеся своеобразным внешним видом, но с точки зрения казны не имевшие ровно никакой ценности. Исключение составляли разве что деньги Эрика Померанского. Объединив Данию и Норвегию, он взялся за реформирование скандинавской денежной системы. Следы его неустанных усилий видны, когда смотришь на крошечные тоненькие пенни, во время оно буквально наводнявшие Европу. Если рассматривать их под микроскопом, все еще можно различить буквы рунического алфавита, которым были выполнены надписи на этих пенни. В Марокко деньги были самого низкого сорта, их привели в порядок только в девятнадцатом веке монетные дворы Берлина и Бирмингема. При Моголах в Индии была выпущена серия красивейших зодиакальных монет, про которые говорят, будто вдохновителем их выпуска была жена одного из Великих Моголов. На многих из этих монет чеканились поразительные эпиграфические виньетки-рубаи.
Как всегда, собственных идей о деньгах придерживался Китай. Целых пятьсот лет там пользовались монетой в пять чу, которую первым запустил в обращение император У-ди. Затем последовало повторение пройденного, возвращение более архаичных форм денег, того же чу, но в форме ножа. Кстати, это дело завершилось грандиозным скандалом, когда обнаружилось, что у правительства хватило наглости обзавестись собственными фальшивомонетчиками. С началом девятого века в обращении находились почти исключительно бумажные деньги. В этом китайцев не сумел опередить ни один другой народ на свете. Об этом довольно подробно пишет Марко Поло: император Кублай-хан лично водил его по своему огромному монетному двору. И ведь знаменитые медные деньги китайцев продержались более двух тысяч лет, и нет таких денег в других странах, которые повторили бы этот рекорд. Но пришло время, и медные деньги приелись даже такому терпеливому народу, как китайцы, и тогда император Вэнь-ди придумал свинцовые деньги в форме лодки, на дне которой нацарапал отметину в форме своего ногтя. С этого времени, то есть с середины двенадцатого века, китайцы стали так усердно и так изощренно отращивать длинные ногти.
Прежде чем расстаться с таким пленительным предметом, как монетная система, думаю, к месту будет рассказать о некоторых из самых необычных в мире денег. Например, о сиамском тикале, имевшем форму хлебного катышка. Эта забавная штукенция появилась на свет благодаря тому, что некий ребенок в сане императора больше всего на свете любил швырять деньги беднякам. Достигнув совершеннолетия, он напряг свой примитивный умишко, чтобы придумать средство, как удлинить свалку, которая начиналась при его появлении на людях, сопровождавшемся публичной демонстрацией императорской щедрости. И вот однажды ко двору явилась труппа китайских фокусников и жонглеров, и один из них настолько проникся к свихнувшемуся императору, что подал идею, которую тот тут же принял, поскольку именно об этом и мечтал. Продолжив наше путешествие по малайским государствам, мы будем открывать аномалию за аномалией, вроде монет в виде копья и лодки воинственных нага, ивовых листьев шанских племен, экзотические раковины улиток бирманской бедноты. Наконец, мы придем к самым любопытным деньгам из всех – «шапочным» деньгам Пагана. Монета имеет форму национального головного убора Пагана и представляет собой несколько вставленных друг в друга усеченных пирамид с квадратным основанием. Это единственная атавистическая монета, известная в мире нумизматов. Ничуточки не сомневаюсь, что своим происхождением она обязана «хлебным деньгам» египетских феллахов, которые подняли бунт против жестоких Хеопсов и добились, чтобы на их «хлебных деньгах» как стигму обездоленности отчеканили ненавистные пирамиды. Каким образом этот прием увековечивания стигмы стал достоянием паганцев, остается неразгаданной тайной, поскольку все связи этой страны с Египтом были прекращены за много веков до этого. Однако говорят, будто один из императоров Пагана незадолго до того, как свихнулся, увидел сон, что его народом снова помыкают, и, так как ему не приходило в голову, кто еще, кроме него самого, может издеваться над его подданными, он начал сходить с ума. И вот в память о таком из ряда вон выходящем благородстве его подданные потребовали восстановить древние пирамиды и в конце концов вынудили министра финансов воплотить их благодарность покойному монарху, соединив на монете пирамиды и национальный головной убор Пагана.
Перевалив через хребет утонувшей Атлантиды, мы сталкиваемся еще с одной любопытной монетой – боли́варом Венесуэлы. Как, конечно, всем известно, боливар обязан своим названием национальному герою Пэтси Боли́вару. Этот Боливар освободил небольшие южноамериканские страны от испанских угнетателей. Со времен Монтесумы туземцы Южной Америки жили под пятой конкистадоров. Все деньги, какие только были у них в ходу до этого при социалистических режимах инков и ацтеков, пошли прахом под безжалостным напором испанцев, которые, как и всякая страна-завоевательница, плевать хотели на их деньги: им нужно было только их золото. Рассказы об алчности испанцев, об их грабежах в известной мере схожи с рассказами о Персии при Сасанидах. Вандализм испанцев и Сасанидов настолько не знал предела, что до наших дней не сохранилось ни одной монеты этих великих династий. Сегодня мы видим на маленьком золотом боливаре голубя мира, который наконец объединил разбросанные по гигантскому континенту небольшие южноамериканские республики. Боливар не больше ногтя, но выполнен мастерски, и золотое содержание его соответствует внешнему виду. Голубь, конечно, крошечный. Но он есть и остается там в честь национального героя.
В наших собственных возлюбленных Соединенных Штатах был вампум – ожерелье краснокожих индейцев, который изготовляли в вигвамах. Это древнейший вид денег, известный человеку, и прямой потомок денег-раковин, которыми пользовались люди в доисторические времена и память о которых сохранилась в кучах их кухонного мусора. Доказательство этому поразительному факту можно найти в любое время, съездив на восточное побережье Дании, где находятся самые значительные доисторические свалки. Там-то среди остатков неолитических мидий, литорий и других съедобных моллюсков, достигавших в те далекие времена воистину «океанских размеров», находят это древнее средство обмена в форме ожерелья. О том, каких громадных размеров они достигали, можно догадаться по тому, что двадцать таких раковинок, связанных вместе концами, имели длину около двух метров. До обвала золотого стандарта они стоили около двухсот долларов. Среди дравидов они были законным платежным средством, пока с нашествием Моголов не началась инфляция, из-за которой цена этих древних раковин-денег упала до трех тысяч девятисот штук за рупию. После чего пришедшие в смятение туземцы вернулись к раковинам сухопутной улитки, бывшей довольно большой редкостью в тех краях, а потому и стоившим много дороже.
Вампум североамериканских индейцев состоял из бусинок, которые изготовляли из старых морских ракушек, по преимуществу моллюсков с твердой раковиной. Это был темный вампум, или золото индейцев. Белый вампум, эквивалент китайских медных денег, делали из невзрачной папулы, и он стоил очень дешево. Индейцы Виргинии, довольно избалованные изобилием сочных двустворчатых моллюсков, которых они находили в иле обширных отмелей, имевшихся в их местах буквально повсюду, смотрели на вампу сверху вниз, презрительно называя эти деньги других индейцев «роанок». Как ни странно, вампум – единственные известные нам деньги, стоимость которых определялась цветом. Это, возможно, объясняется тем фактом, что индейцы, как и их потомки в Южном полушарии, поразительно мало смыслили в цифрах. Из системы узелкового письма, применявшейся инками, видно, что для них и цифра, и число были одним и тем же. Этот же факт говорит нам о том, что они были очень древним народом, поскольку этимология слова «число» всегда включает представление о цифре, что у китайцев, тоже очень древнего народа, сохранилось в их слове
Из вышесказанного мы видим, что порождает деньги. Теперь давайте посмотрим, по какой причине они стали сегодня тем, что они есть, и это очень печальная картина.
Понять нынешнее прискорбное состояние, в каком находятся деньги, совершенно невозможно, если не разобраться в первую очередь в том, что понимают под депрессией, поскольку история денег в наше время – не что иное, как сплошная серия депрессий. Для начала мы увидим, что, стремясь не употреблять такое мрачное слово, как «депрессия», экономист скажет «деловой цикл». Под этим он подразумевает, что бизнес имеет свои взлеты и падения. Иногда это циклические колебания, как их называют, иногда – ритмические колебания, а порой и квазиритмические. Но в любом случае закон таков, что если нечто пошло вверх, оно обязано и устремиться вниз. Таково это естественное явление, настолько простое для понимания, что автор этих слов всегда изумляется при виде молодых людей, ломающих голову, как бы свести на нет эти циклы или, по крайней мере, как их сгладить. Это все равно что предположить, будто сердце станет биться, минуя рутинную смену систолы и диастолы. Как мы уже говорили, деньги в той же мере часть жизни, что и сама жизнь, и подчиняются своим собственным законам.
Когда страна процветает, она должна платить за свое процветание временным недомоганием. Если она достаточно богата, чтобы позволить себе лечиться у хорошего врача, она может оправиться, но это совсем не значит, что она выздоровеет навсегда и останется навечно процветающей. Нет, в один прекрасный день с ней должно произойти то, что происходит со всякой плотью, и она умрет. Деньги могут жить и жить, как клетки тела продолжают жить после смерти, загадочно трансформируясь и в конце концов создавая новые формы жизни. Но деловые люди, какими бы практичными и трезвомыслящими ни казались, нередко отвергают эти факты начисто. Те, кто побогаче, склонны держать в банке неработающие средства, думая, что, отождествляя себя со своим богатством, они продлят свое личное преуспевание. Но так же как известно, что, пока мы спим, время не останавливает свой бег, а вместе со временем катится по своим рельсам и природа, нам следует понять, что деньги никогда не лежат втуне, даже запрятанными в банковских подземельях. Деньги всегда активны – конструктивно или деструктивно. Когда они ведут себя деструктивно, у нас депрессия. Как правило, у нас больше депрессии, чем процветания, и это только естественно, если вспомнить, что и сам-то человек всегда вел себя скорее деструктивно, чем конструктивно. Человеку желательно было бы переложить бремя собственной вины на чужие плечи и сделать деньги источником всех бед, но, как изрек сам папа римский,
Конечно же, существует неравное распределение богатства. Есть люди, утверждающие, будто все наши напасти – следствие этого печального факта. Есть и такие, кто полностью уничтожил бы богатство ради того, чтобы все мы в равной степени стали убогими перед Богом. В пользу этого нужно сказать следующее: во всяком случае, это способствовало бы нашему взаимопониманию, которое и без того сегодня хуже некуда. Деньги, однако, имеют к богатству чисто теоретическое отношение. В области теории истинно положение «воздействие равно противодействию», но деньги – много больше, чем теория, а богатство, даже если это не деньги, все равно нечто реальное. Если что и необходимо, то прежде всего четкая концепция
Дилемма, перед которой мы стоим сегодня, заключается в том, что сколько бы мы ни наращивали покупательную способность наемного работника, ему все равно мало. Если у него достает денег на «форд», ему нужен «паккард», если у него есть «паккард», ему захочется «роллс-ройс», а заимеет «роллс-ройс», то подавай ему аэроплан. Чтобы иметь и то и это – как говорится, получить то, что хочется, – нужно иметь деньги. Откуда берутся деньги? Не с неба, конечно. Деньги нужно сделать так же, как делают все другие вещи. На это потребны определенного рода интеллектуальные способности, которых, к счастью, не наблюдается у большинства людей. Люди воображают, будто им нужны деньги, будто, имей они средства, смогли бы удовлетворить свои самые вожделенные желания, излечить все свои болезни, обеспечить старость и так далее. Какое глубокое заблуждение! Ибо если бы деньги и вправду могли совершать все эти чудеса, самым счастливым человеком под небесами был бы миллионер, что, конечно же, совсем не так. Естественно, те, кто живет впроголодь и не имеет крыши над головой, так же несчастен, как миллионер, а может быть, и несчастнее, хотя временами это трудно сказать со всей определенностью. Как всегда, правду нужно искать где-то в золотой середине. Более счастливым считает себя тот, кто хорошо поел и хорошо поспал, да к тому же имеет в кармане джинсов несколько монет. Найти таких людей – большая редкость по той простой причине, что большинство не в состоянии оценить мудрость этой простейшей истины. Рабочий думает, что жил бы лучше, если бы управлял фабрикой, хозяин фабрики думает, что ему жилось бы лучше, будь он финансистом, а финансист
Есть ли от этого средство? Абсолютно никакого. Человек, у которого есть деньги, будет ночи напролет ворочаться в постели и думать о своих деньгах, как их не потерять или как их приумножить. Человек, у которого их нет, тоже будет все ночи не спать и думать, как бы раздобыть денег. Если бы не было денег, лишающих нас сна, было бы что-нибудь еще. Кто-то сказал, что все войны являются экономическими войнами, и так оно и есть, хотя бы потому, что у человека остается мало времени на то, чтобы думать о чем-нибудь, помимо своих насущных жизненных потребностей. Заблуждение идеалистов – думать, будто придет время и наступит экономический мир и безопасность или какой-нибудь другой сорт мира и безопасности. Человек, набивший себе желудок и знающий, что у него есть крыша над головой, хотел бы верить, что это располагающее к благодушию состояние будет вечным. Но ничто не вечно под луной, пытаемся мы этого добиться или нет. Стоит человеку обнаружить талант или богатство, как у тех, кто этого лишен, разыгрывается зависть и недовольство, и таким образом возникает полярность, которая постоянно питает неприязненные отношения.
Вчера у нас был золотой стандарт. Сегодня от него осталось одно воспоминание. Стало ли нам лучше? Что-то не видно невооруженным глазом. Ошибка, которую совершают финансисты, как и другие люди, заключается в том, что все думают, будто на свете нет нерешаемых проблем. В геометрии – да, это так, потому что она имеет дело с замкнутой системой и носит чисто умозрительный характер. Но финансы, особенно на их высших этажах, – это та же жизнь, а жизнь не признает окончательных решений. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это то, что наши головы не будут забиты думами о деньгах и будет достаточно стимулов заниматься делом. Когда разражается война, те, кого не убили или кто не занят убиванием, заботятся о питании, одежде или вооружении для тех, кто на войне. Когда бойня завершается, объявляется всеобщее банкротство. В стародавние времена войны велись из-за добычи. Главной мотивацией была возможность насиловать и грабить. Во всяком случае, это было то, ради чего стоило идти на войну. Современная война, помимо смертей и калек, означает еще банкротства, революцию, испанку, нашествие вшей, сифилис и железяки-медали или ленточки на грудь – всю эту ерунду, не имеющую никакой существенной ценности. Нет ни победителей, ни побежденных, обе стороны, как правило, деморализованы, потому что успели распалиться до такой степени неистовства, что после провозглашения мира оказываются не в состоянии нажать на тормоза. Они, как говорится, продолжают перепроизводить, пока общество не охватит паника, всегда чреватая страшной депрессией. Когда иссякают все резоны для объяснения депрессии, обязательно возникает некий профессор экономики, который со стопроцентной уверенностью доказывает, что причиной всего этого бардака была планета Венера или планета Уран. А тем временем пресытившиеся всеми объяснениями свергают свои правительства и сажают на их место новые. О новом правительстве всегда говорят, что оно правит в интересах народа. Но новые правительства скоро становятся старыми правительствами, что же до народа, то он, как водится, остается с тем, с чем и был, то есть с носом. Часто с водворением нового правительства выпускаются новые деньги, и тогда все на какое-то время рады и счастливы, поскольку верят, что у новых денег волшебные свойства. И пока живет эта вера, новые деньги и в самом деле будто обладают магическими свойствами – но вера умирает, как и все сущее на свете. Снова приходит нищета и несправедливость, а потом война или революция либо и то и другое вместе. И тогда опять смерть, калеки, банкротства, вши и блохи и испанка.
Деньги – одна из неразрешимых проблем жизни. Теоретики будут уверять вас, что можно обходиться без денег, но теоретики, как правило, очень несведущие люди. Часто они в жизни не имели денег, а если бы и имели, то не знали бы, что с ними делать. Последнее, что может прийти им в голову, – это
Читать или не читать
После того как критики разгромили «Книги в моей жизни» – якобы за занудство и невразумительность, даже не знаю, как втиснуть в несколько страничек те мысли, которые я пытался изложить в солидной работе. Чтобы все-таки донести их до многоуважаемого читателя, стоит, наверное, особо остановиться на том, что представляется мне наиболее важным.
За шестьдесят лет хаотичного, запойного чтения желание читать – как таковое – практически свелось к нулю. (Нелегкое достижение!) Мне приходит по почте море книг, большинство из которых я даже не распечатал. Прислушайся я в свое время к совету моего старинного приятеля Роберта Гамильтона Шалакомба, сегодня у меня бы и глаза были поострей, и мозги варили лучше, да и вообще я не превратился бы в такую развалину. Если мне не изменяет память, в «Тропике Рака» я упоминал об этом человеке, который – так уж сложилось – научил меня искусству чтения. К тридцати годам он одолел книги три, может, четыре (Уитмен, Торо, Эмерсон). Но я не знаю никого другого, кто, обладая талантом выжать из прочитанного все до последней запятой, оставался, по сути, равнодушным к печатному слову. Испить книгу до дна, досуха осушить ее – это, доложу вам, искусство не меньшее, чем книгу написать. И тому, кто оным искусством овладел, одна книжка может с лихвой заменить сотню.
Я не говорю о поражающем своим убожеством бульварном чтиве. В конце концов, и пошлятина может вдохновить иного читателя не меньше, чем что-нибудь поприличней. Намеренно не уточняю, чтó именно, потому как предугадать, кто что будет читать взахлеб, а над чем уснет, – невозможно. Дешевка, которой нас пичкают и которую горе-писаки тоннами штампуют, как пирожки (из свинца и бумаги) для себе подобных, далеко не безобидна. Эти особи наносят бóльший вред обществу, чем отъявленные негодяи и преступники. Начитаешься таких отморозков от пера и сам станешь зомби, который, не ровен час, сбросит бомбу на наши с вами головы.
В моей книге я коснулся темы, которая, как мне кажется, незаслуженно обойдена вниманием. Я считаю, что начинать чтение нужно с современной литературы. А наша система образования с упорством, достойным лучшего применения, считает, что сперва необходимо забить юные головы всей той исторической белибердой, в результате которой мы оказались там, где оказались, и пусть разбираются. Что может быть абсурдней, глупей, безответственней?! Что проку рвать на себе волосы, когда вчерашние дети превращаются в косную серость, в посредственность, ни на йоту не обремененную живостью воображения. Но! Повзрослев, оболваниваются
Моими учителями и наставниками – и я не стыжусь этого – стали обитатели так называемого дна, там я проходил свои «университеты», и о многом, в том числе и о той же литературе, получил куда более красочное представление, чем то, которое мне пытались навязать многочисленные учителя. Школа не дает возможности страстно высказаться, беспрепятственно поговорить о тех книгах и авторах, что окажутся нам по вкусу. Школьная программа похожа на бюллетень для голосования: выбирать можно только из тех, кого
Впрочем, не исключаю, что критиков сбила с толку взъерошенная сумбурность моих литературных эскапад о пользе чтения. Что поделаешь! Неприглаженность, которая так раздражает критиков, – суть моих стараний. Что пользы в книгах, если они бессильны пробудить в нас жажду жизни? Наверняка многие согласятся, что процесс поиска книги подчас куда увлекательней, чем сама книга.
Тут надо пояснить, что я имею в виду. Взыскуемая книга зачастую лишь предлог для того, чтобы найти то, что мы на самом деле ищем. Возможно, по счастливой случайности книги, присоветованные нашими воспитателями, попадут к нам в руки вовремя, и тогда цель будет достигнута. Но, бог ты мой, разве можно полагаться на случай? Ведь если это произойдет – я говорю о жемчужинах литературы, а не о бумажном хламе –
В книгах мы ищем родственную душу; надеемся вкусить горечь и наслаждения, которых у нас не хватает духу испытать в жизни; мечтаем увидеть сны, в которых жизнь представляется полной иллюзий, хотим проникнуться философией, которая поможет выстоять в уготованных испытаниях. Чтение ради чтения – не важно, в какой области, – видится мне профанацией идеи. Уж лучше вдохновившись нужной книгой, пуститься в сомнительную авантюру, нежели превратиться в сумрачного буквогрыза.
А может, нам просто недостает общения? Прочитать книгу правильно означает очнуться и начать жить: хотя бы поинтересоваться, как идут дела у соседа, с которым раньше не о чем было и словом перемолвиться. При нынешнем изобилии книг мы столкнулись с повальным безразличием к ближним. Или мы разучились думать и совершать поступки?
Напоследок хочу сказать, что самые блестящие личности мне встречались среди простых, не слишком образованных, а иногда и просто малограмотных людей, причем куда чаще, чем в так называемом приличном обществе. Самые чудовищные преступления творят те, кто закончил самые престижные учебные заведения, те, перед кем были открыты любые двери. Повсеместно насаждая образование, разжевывая печатное слово, мы забываем, что не худо было бы для начала научить человеков быть людьми.
Никакая книга не сравнится со скалой, с деревом, с диким зверем, с облаком, с волной, с тенью на стене. Мы, книги выдумавшие, в долгу не у книг, а у тех сущностей, которые побуждают писать их: земли, воздуха, огня, воды. Не будь этих вечных неиссякаемых источников, к которым припадает как книгописец, так и книгочей, не было бы литературы. Разве мир не смог бы существовать без книг? Ужели мы не смогли бы выражать наши чувства, радости, горести, открытия, наконец, посредством устного слова? Возвращение живой речи позволило бы сохранить леса, вернуть природе ее первозданность, не отравлять воздух и, конечно, не засорять мозги и не разъедать свинцом тела тех, кто в поте лица трудится, чтобы попотчевать нас изысканной духовной пищей, сосредоточенной в… книгах.
Птичий клей и коварство
(Глава первая)[158]
«Ах, бедная птичка, больше тебе не летать!»[159]
Мы производим их на свет, говорим о их чистоте и невинности, а затем бросаем на произвол жестокой судьбы.
Кто такие дети и кто такие взрослые?
С момента, как они входят в наш мир, они жертвы непонимания, суеверия, жестокости, лицемерия, тирании и небрежения. Как им защитить себя? Если они ангелы – их распнут, если личности – изувечат и замучат. Если же они родятся с «отклонениями», где та рука, что их выправит?
Они обречены, как обречены мы, кто произвел их на свет. Дикарь имеет шанс, если остается в своей среде; бессчетные тысячелетия он демонстрировал умение приспосабливаться, претерпевать и выживать. Что до нас, то каждый проходящий день близит нашу гибель. Но должны ли мы так же убивать свое потомство?
Нет! Нельзя! Прекрати! Это начинается с колыбели.
Дисциплина. Будто мы знаем, что для них хорошо. «Приказа и бровью никто не оспорил…»[160] Делай так, понимай сяк, ешь это! Так мы говорим. Мы знаем.
Ты же хочешь быть хорошим маленьким мальчиком, а не дурным маленьким мальчиком? Обвиняемый не знает, что ответить. Его пытают, судят, обвиняют прежде, чем он успевает открыть рот.
Он будет плохим маленьким мальчиком – это более естественно.
Что бы взрослые ни делали, ни говорили, чему бы ни учили, я нахожу все это сомнительным. Что они сами думают о себе? Чем доказали свою независимость, понимание, право командовать, судить, наказывать, пресекать?
Приличней было бы, учитывая, что все мы загубили свою жизнь, не изображать из себя Бога двадцать четыре часа в сутки. Почему бы в ответ на вопрос не сказать: «Не знаю. А ты как думаешь?» Мы, любой из нас, знаем так ничтожно мало обо всем, что ни возьми.
Однако ребенок не ждет такого ответа, он просто слишком хорошо понимает, как мало мы знаем, как мы фанатичны и узколобы, как бесчувственны, насколько лишены воображения, нетерпеливы и нетерпимы. Он также знает, как мы малодушны. Он никогда не сидит сложа руки, ожидая, когда Верховный суд вынесет свое вымученное, запоздалое решение; он энергично протестует, заявляет о несправедливости, которую чует нутром. За что и получает по шее.
А когда он спрашивает, почему мы не сделаем что-нибудь – против того или иного проявления зла, – способны ли вы ответить ему честно? Способны ли ясно и вразумительно объяснить, почему люди гниют в тюрьмах, почему их подвергают пыткам за то, что они веруют не в то, во что следует верить, почему это да почему то? Можете рассказать ему, что такое цивилизация? Сами-то знаете? Или согласны рассказывать ему то, что рассказывали вам?
Уверены вы в том, что Земля вращается вокруг Солнца? Можете определить движение? Можете поклясться, что состав далекой планеты такой-то и такой-то? Да уверены ли вы хотя бы в том, что Солнце – это огненный шар?
Люди, отвечающие вам, не очень уверены. Абсолютов больше не существует. Есть теория, и есть гипотеза. Эксперимент. И доказательства разного рода. Доказательства! Как нам нравится это слово!
Тем не менее все неопределенно, спорно и сомнительно, все является предметом бесконечного доказательства и опровержения. Даже Бог. В случае ребенка у него не должно оставаться никаких сомнений. Он должен получить четкий ответ, даже если придется навязать его силой. Когда речь идет о правде, это несколько иное дело. В отношении некоторых вещей он не должен слышать правду, пока не будет способен воспринять ее. А тогда уже слишком поздно. Он уже узнал некое искаженное разочаровывающее подобие правды, которая выворачивает все наизнанку. Не ту правду, которая делает свободным![161] Эту правду он никогда не узнает – пока не восстанет, не отвергнет вашу над ним власть и не отречется от вас.
Вы пишете книги, которые заставляете его читать, – исторические, научные, философские, – и в этих книгах вы лжете, извращаете, прикидываетесь, присваиваете себе Божественное всеведение. Вы никогда не говорите правды о своей стране, своих богах, своих героях, своих открытиях и изобретениях. Вынуждаете его верить, что солнце восходит и заходит в заднице его матери.
Все, что лежит вне области ваших ощущений и поля зрения, искажено. «Люби своего ближнего!» – восклицаете вы, но не доверяете ближнему, не уважаете его, не советуетесь с ним, не терпите его отклонения. Мы такие, какие есть.
Казни египетские были многочисленны и мучительны. Кары, которые навлекли вы, неисчислимы и неописуемы. Не гнев Господень поразил вас ими – вы сами создали себе их. Тогда как всемогущий Иегова потребовал лишь первенцев и все первородное из скота, вы не щадите никого и ничего, даже траву, даже воздух, которым мы дышим. Горе вам, надменные родители, вы предаете землю запустению.
Вы поместили нас в Шамокинг и Вайоминг. Вы продали ту землю. Я сижу, как птица на ветке. Озираюсь и не знаю, где смогу обрести покой. Дайте мне спуститься и устроиться на этой земле, чтобы она была моим домом навсегда[164].
Что мы за племя такое, мы, взрослые, вечно нарушающие договоры, вечно грабящие несчастных, вечно диктующие другим, как им жить, и сами не знающие, как жить! Каждый день, отправляясь зарабатывать себе на хлеб, мы со стыдом возвращаемся домой, ненавидя свою работу, кляня себя за подхалимство. Прикидываясь, что обеспечиваем семью, мы грабим, мошенничаем, кривим душой, наказываем, калечим, терзаем, раним и убиваем ближних. Каждый перекладывает вину на другого, так что ответственных нет. Это мы называем цивилизацией.
Должен ли ребенок гордиться выдающимся отцом-генералиссимусом, по чьему приказу тысячи встретили свою смерть, а бессчетное количество других остались на всю жизнь калеками и инвалидами? Должен ли ребенок гордиться своим августейшим отцом-судьей, который ежедневно отправляет мужчин и женщин гнить в тюрьме до конца жизни? Должен ли ребенок гордиться высокопоставленным отцом-законодателем, утвердившим такое количество законов, что не может вспомнить и десятой их части? Должен ли он гордиться отцом-ученым, фанатично преданным науке, который весь день режет беспомощных созданий, чтобы найти волшебный способ исцеленья? Или забивает коров, овец, свиней, пока не озвереет? Может ли он уважать отца – кассира в банке, продавца в универмаге, слесаря по конвейерам, страхового агента, кандидата на выборах, агента ФБР, счетовода, профсоюзного лидера, стального или железного магната? Это такая великая работа? Это то, чем движется мир? Как низко нужно пасть, чтобы так зарабатывать на корку хлеба!
Родители всегда требуют от детей уважения и послушания. Требуют, но не знают, как этого добиться. Как ребенку слушаться и уважать тех убогих рабов, которые каждый вечер возвращаются с работы разбитыми, раздавленными, стыдящимися самих себя? Неудивительно, что они тянутся к бутылке или сидят, отрешенно уставясь в телевизор.
«Je sais l’avenir par coeur»[165], – писал Поль Валери.
Ребенок тоже знает будущее наизусть. Он знает несчастных грешников, которые ежедневно совершают всякий грех по святцам – ради него. Скоро он будет делать так же. Каков отец, таков сын.
Бедный папаша! Он никогда не имел шанса. Когда-то он мог грозно встать на задние лапы, когда-то мог гордо заявить, что он человек, когда-то мог поклясться, что скорей умрет, чем смирится с такой деградацией, – но то было до того, как он обзавелся женой. Повесив хомут на шею, он может лишь гнуть спину.
Бедняга, он мог мечтать, что, обретя спутницу жизни, будет иметь моральную поддержку, что вдвоем будет легче справляться с трудностями, чем в одиночку. Но это была несбыточная мечта. Бунтовать семейному – особо тяжкое преступление. Даже мечтать об этом равносильно саботажу. Матери больше не возбуждают в кормильце желания освободиться от своих цепей. Более того, современная мать – не просто мать, а тоже добытчица. Цепи волнуют ее даже меньше, чем отца. Ей нужна свобода, чтобы быть рабыней, нужно право голосовать за недостойного, напиваться, когда хочется, и спать с тем, с кем хочется, нужны тряпки, побрякушки, тыща вещей, которые муж не в состоянии ей дать, несмотря на баснословную зарплату.
Таким образом, дети оказываются брошенными на произвол судьбы: на няньку, учителя, пустой дом, телевизор, хулиганов на пустыре. Они быстро учатся. Узнают, что жизнь – это исправительное заведение для малолетних, что единственный способ спастись – это бегство. Бегство или смерть. Большинство умирает. Умирает скоропостижно: становятся трупами, надгробной копией родителей, согласными прожить свою жизнь, пока не вызовут их номер.
«В двадцатом веке, – сказал Виктор Гюго, – война отомрет, казнь отомрет, границы, догмы отомрут; человек останется. У него будет кое-что высшее – великая страна, бескрайняя земля, великая надежда, бескрайнее небо».
Высказывание духовидца? Или здесь устами поэта говорит пророк? Или на столь безумное обещание его вдохновил избыток жизненных сил? Ибо Виктор Гюго, как всем известно, был одной из самых деятельных натур, когда-либо живших на свете.
Кому мы должны верить – мечтателям или реалистам, которые ничего не знают о реальности?
Говорят, само имя Иисус означает «освобожденный» или «сущность реальности в освобождении».
Познай правду и правда сделает тебя свободным!
Чью правду? Правду, которую провозгласил всякий повелитель реальности, Божью правду в человеке – или фальшивую правду ученого, проповедника, законодателя, политика, государственного деятеля, дипломата, воителя, бизнесмена, профсоюзного босса, финансиста, редактора газеты?
«Стараюсь как могу», – слышу я от вас. Какое утешительное заблуждение!
Ребенку мало вашего старания. Он хочет от вас полной отдачи, предельного напряжения сил. Чего вы ждете от него – что он найдет оправдание вам, вашим слабостям, безволию, недостатку мужества, отсутствию воображения, отчаянию, тоске, постоянной разочарованности? Или вы будете молить его о снисхождении? Молить с тяжелым сердцем, каждый день всю жизнь?
Он доставляет вам так много беспокойства, не так ли? Он просто не поймет, не будет заодно с вами, не будет жить вашей жизнью. Вашей жизнью, а действительно ли это ваша жизнь? Можете ли вы честно сказать, что у вас есть своя жизнь?
Более того, что вы можете назвать своим в полном смысле слова? Дом, в котором обретаетесь, пища, которую поглощаете, колпак на голове – вы не строили ваш дом, не выращивали пищу, не шили себе одежду. Вы зарабатывали деньги – и какими усилиями! – чтобы купить эти предметы первой необходимости. Произвел их для вас кто-то другой.
То же самое с вашими идеями. Вы усваиваете их уже готовыми. Кто-то другой продумал их за вас. У вас на это не было времени, или сил, или даже желания. И вы хотите послушания и уважения, вы, кто ничего из себя не представляет, кто никогда не делает ничего жизненно важного, будь то руками, мозгами или сердцем. Вам хочется жизни свободной, праздной, чтобы мечтать и творить, гармоничной семейной обстановки, любящих и обожающих детей, материального комфорта, его требует ваша душа заодно с покоем, надежностью и нескончаемым счастьем.
Все это вам недоступно, и вы знаете это. Но это ваш список и то, за что вы голосуете. И все же пальцем не пошевелите, чтобы осуществить его. И ваши дети, которые инстинктивно желают всего того же, не будут иметь ничего этого, пока вы не сможете добиться этого первым. Разве не так? Если вы несчастливы, то и они будут несчастливы; если вы не знали любви и восхищения, ни искренности, ни верности и привязанности, откуда это возьмется у них? Если вы жаждете свободы и праздности, то и они захотят этого. Или они не ваша кровь и плоть? Если не можете прекратить ссоры и драки, как они их прекратят? Вы обращаетесь к ним с любовью и пониманием, выдержанно и терпеливо? Сделайте шаг вперед, образцы добродетели, чтобы я мог видеть вас лучше! Для меня вы все выглядите одинаково, называете ли вы себя судьей, осведомителем, священником, вышибалой, сутенером, рядовой Армии спасения, проституткой или карманником. Как мужья и жены, как родители и производители, как проповедники и учителя, как трудяги и преступники, как патриоты и разносчики, как тираны и надсмотрщики, как льстецы и подхалимы, как предатели и извращенцы вы не отличаетесь друг от друга. Вы одним миром мазаны: поклоняетесь одному и тому же богу, повторяете те же ошибки, изрекаете те же глупости, выдвигаете те же набившие оскомину оправдания, совершаете те же безумства, те же преступления, те же грехи.
Почему тогда ваш ребенок должен быть другим? Как ему не быть таким, как вы, невежественным, нетерпимым? Где ему услышать верный совет, найти достойную модель поведения, вдохновляющие примеры? Какую ему питать надежду, если сами вы ни на что не надеетесь? Кто воспитает в нем мужество, если вы сами отказались от борьбы?
Господь спасет детей! Они останутся. Ветер свиреп, и холоден дождь. Но они останутся[167].
Можно удовольствоваться тремя новорожденными слонятами[168]
«Все в природе: планеты, деревья, морские хищники – прилежно выполняло свой долг. Все, кроме самого Творца!»[169] – возглашает в песни третьей Лотреамон, побуждая Всевышнего принять на себя роль Того, Кто Получает Пощечины. С тех пор прошло уж много времени, как констатирует сам Изидор, вдогонку добавляющий: «Я полагаю, мое убежище давно уже не тайна для него». (А для нас?) И затем выдает следующий ключевой пассаж: «Однако же войти в мою пещеру он не смеет; и мы живем бок о бок, точно враждующие короли сопредельных стран, уставшие от бесполезных войн, в которых не победить никому, ибо силы равны. Он остерегается меня, как я его, и, хотя никогда ни один из нас не был побежден другим, каждый не раз испытал на себе силу противника и воздерживается от нападения»[170].
Точно враждующие короли сопредельных стран! Иными словами, Единственный и Его…[171]
«Мальдорор»[172], весь без исключения, сосредоточен на том, что именуется Господом Всемогущим. Лотреамона интересует Божественное в человеке, человеческое в Боге, и к черту отстающих. Но прежде всего – Бог. Это важно иметь в виду, ибо, случись данному творению с места в карьер сделаться бестселлером (благодаря таким побочным продуктам, как похоть, жестокость, порок, мстительность, ярость, насилие, отчаяние, скука, поругание и тому подобное, – словом, всему, что с жадностью поглощают англосаксы), Господа можно тут же предать забвению; запомнится лишь неистовый Изидор Дюкасс, более известный как граф де Лотреамон. Ибо тот же Господь приложил к этому творению руку, как с «Порой в аду», «Цветами зла» и другими так называемыми возмутительными произведениями – которые возмущают лишь постольку, поскольку мы не в силах признать, что на них лежит тень (равно как и величие) Всевышнего. Это важно подчеркнуть: ведь если не произойдет чудо и всевидящему Случаю не будет угодно, какой-нибудь безвестный бедолага-печатник вроде Этьена Доле угодит под раздачу и на костер[173].
Спустя почти семьдесят пять лет после выхода этого возмутительного творения (которое, заметим между строк, по чистой случайности не стало прецедентом к «Ста двадцати дням Содома») уважаемый американский юрист, касаясь вердикта, вынесенного судьей Вулси (в процессе «Джеймс Джойс против Америки»), в предисловии к изданию «Улисса» в бумажном переплете восхищается смертоносным ударом, нанесенным в 1933 году (году канувших в Лету чудес) цензуре. «В литературе, – констатирует он, – отпала необходимость в лицемерии и экивоках. Писателям уже нет нужды прибегать к эвфемизмам. Ныне им открыта возможность без оглядки на закон описывать самые низменные отправления человеческого организма». Это то, что в точности сотворил юный Изидор. Пощады он не просил – но и сам не щадил никого. Предшественником его был Джонатан Свифт, а главным душеприказчиком маркиз де Сад, проведший бóльшую часть жизни в тюрьме. Изидор избежал этой участи просто потому, что умер молодым. В свое время он явился для Андре Бретона и его единомышленников тем, чем был для Клоделя и целой плеяды его безымянных последователей Рембо.
Бодлер был дождем из лягушек, Рембо – ослепительной новой звездой на горизонте (она сияет и доселе), а Лотреамон – черным посланцем вечности, возвестившим смерть иллюзии и последующий ужас бессильной ярости. Засияй на горизонте всего девятнадцатого столетия лишь эти три осененных злом светила, и тогда этот век явился бы одним из самых лучезарных в литературе всех времен. А ведь рядом с ними были и другие: Блейк, Ницше, Уитмен, Кьеркегор, Достоевский, если назвать лишь немногих. Посреди этого поразительного столетия обозначилась линия пограничья, возврата к которому уже не будет. В этот
Этими тремя великими сокрушителями основ были Бодлер, Рембо и Лотреамон. И ныне они канонизированы. Ныне мы сознаем, что перед нами – ангелы, представшие в новом обличье. С запозданием на семьдесят пять лет, подобно поезду, сошедшему с рельсов и вынужденному продираться через непролазные топи, кладбища и мошенничества прожженных дельцов, наконец Лотреамон прибывает в Америку. (Один раз, если не ошибаюсь, он уже был там, но его не узнали. Не узнали, как Бретона, гуляющего по Третьей авеню в Нью-Йорке, глядя в витрины со всякой мишурой.)
«Я живуч и неистребим, как базальтовый кряж! Бессмертные ангелы пребывают неизменными всю свою жизнь, я же давным-давно перестал походить сам на себя!»[174] – взывает Мальдодор в песни четвертой, открывающейся словами: «Кто: человек, иль камень, иль пень – начнет сию четвертую песнь?»[175] В самом деле, кто? Подобных героев не встречалось еще никогда и нигде, даже в Четвертой эклоге Вергилия. Но так же обстоит и с прочими песнями. Ведь ни одна из них не похожа на другую: любая – не что иное, как полуфонарь-полуангел[176]. Подчас они «ревут, как стада диких буйволов в пампасах»[177]. Или исторгают сперму, как спермацетовые киты. Или воплощают самих себя, как «волос», в страшном замешательстве оставленный Творцом на полу борделя. Для того чтобы наглядно представить себе Лотреамона, достаточно вообразить, как молодой выходец из Монтевидео (который, «возможно, умер от вполне респектабельного буржуазного недуга, вызванного нездоровыми богемными обыкновениями») исступленно бренчит на рояле, слагая свои песни. Ведь французские-то они лишь по капризу избранного языка. В каждой из них есть нечто от ацтекской, от патагонской культуры. А также что-то от Тьерры-дель-Фуэго, замотанной со всех сторон бурлящими водами, как вывихнутый из сустава палец – холодными бинтами. А может быть, еще от острова Пасхи. Нет, не может быть – точно, вне всякого сомнения.
Интересно не то, как воспримут эту книгу англосаксы; занятнее, как прочтут ее люди Востока. Соплеменники Тамерлана наверняка не испытывали тех чувств, какие он пробуждал в душах покоренных им народов. Что до Рамакришны, то в глазах носителей западного менталитета он предстает не иначе как некое экзальтированное «чудище». Лотреамон же, шедший исключительно своим путем, подхватил европейский гонг (веками отмеривавший погребальный звон по собственному концу) и запустил его ногой по кругу в самом буквальном смысле. Это не значит, что он чем-то похож на Кэба Кэллоуэя или на ленивую Минни[178]. Зато все больше и больше – на самого Лотреамона, что (с нашей точки зрения) недопустимо.
«Песни Мальдорора» можно назвать новой библией, рожденной на новой горе Синай и адресованной «удаву малодушия, мокрице слабоумия»[179]. Не обошлось там и без «заколдованных братьев»[180], равно как и королей сопредельных стран (да и полуфонарей-полуангелов). Находится место и объекту первой беспощадной любви героя – акуле во всеоружии всех ее плавников. Чудесно. Чудесно, причем не тут и там, подобно чернильным пятнам, а от начала и до конца: восход Плутона, Бог и человек, смыкающиеся в ореоле общей смерти; попеременно выступающие Янычары Сатаны и его чудодейственный газетный автомат; диковинные звери и птицы Северной Америки; «Сломанные побеги»[181] и «Нахмуренное чело», а за ними, и только в таком порядке, этот фильм, который мы снимаем до сих пор, – «Избиение невинных».
Рембо был обречен с момента появления на свет: ни малейшего шанса ему дано не было. Однако вплоть до его прихода в мир никто не заметил, что выгорело солнце. А сейчас отверзите уши: разве и впрямь вы не слышите, как жалобные стоны сотрясают морскую пучину, погребающую корпуса кораблей? Как надсадно скрежещут, выбираясь из своих раковин, улитки? И еще одна прелестная картинка: на горизонте возникает некто в черном (скажем, Льюис Кэрролл); да только лошади выпущены кишки – окончательно и бесповоротно. Попросту говоря, нет больше ни пьяных кораблей, ни Армагеддонов, где орлы сражаются с драконами. И не ищите пугливой голубки с пунцово-розовым клювом: вся краска выдавлена из тюбика.
Внезапно будто под полом спальни разверзается грозный вулкан: Францию, в преддверии первого смертоносного удара, сотрясает выплеск черной как смола страсти. Страсти, говорю я, а не мутной струи, извергающейся из мочевого пузыря дряхлеющего типографа. Без страсти не обходятся любые противоборства, будь то даже противоборство с Творцом. Изидор же был одержим единой страстью, единым противоборством. Он был одинок. Но одинок в мире, где, как лаконично выразился некий французский гений, не так просто даже выйти на воздух: все на свете стоит денег. Для тех, у кого есть крылья, нет более печального мира, нежели мир девятнадцатого столетия. Что в таком мире остается человеку? Только взмахнуть крыльями. Оторваться от земли. Взмахнув крыльями, он воспаряет ввысь вместе с бродячим племенем альбатросов. Но куда? Это мы узнаем еще не скоро. Сначала взлететь – таков завет девятнадцатого века. Предоставив улиткам и удавам тонуть, как дырявая пробка.
Иметь дело со стилем и тому подобным – привычная забота критиков. А тут говорить о стиле не приходится. До создания «Мальдорора» в глазах Лотреамона его просто не существовало. Примите, пожалуйста, во внимание, что речь идет о бедуине, застрявшем на фабрике по производству пуговиц. Если настаиваете, перед вами: ода, молитва, апострофа, филиппика, иеремиада, банальность, вальс, рефрен, выстрел из револьвера, смерть и воскресение, апокриф, брань, зубодробительная критика, перемешанная с лексикой гранильщика алмазов, хорошо выдержанного в бочке мальвазии[182], – все в ажуре, как шестимачтовая шхуна. Найдется в книге место и пенистому пиву, и даже вшам, доведись вам поскрести хребет. Но, бесконечно анализируя все эти ингредиенты и ужасы, ничего-то вы не поймете. Некто распял самого себя – вот что имеет значение. Некто по имени еще более страшному, чем можно вообразить. (Хотя, как бы его ни прочитывать, в нем будет звенеть что-то ядовитое!) В этих песнях вам также послышится нежность и беспредельное унижение. Но если вам не случалось опускаться на край бездны – извольте.
Когда Изидор перебрался в Париж, весь мир кубарем летел вниз. Устремился в такой скоростной спуск на санках (только, понимаете ли, происходящий в подсознании). Предпринял веселенький экскурс в незнаемое. Такой веселенький, что некоторые, вроде Вордсворта, Теннисона и других несчастливцев, таранили пятками дно потертого заоблачного барабана. За которым последовала череда самых немыслимых покушений, ныне обретающих масштаб погрома. (Мы пока на пороге… так что не тревожьтесь, то ли еще будет.) Когда зияние нельзя было дольше скрывать, корпус залатали по сварочному методу, и мечта с реальностью, как два боксера на ринге, обменялись рукопожатиями. Но вот человек, который некогда одним махом раскроил то и другое надвое, сложил складной нож. Вроде как у всех на глазах разрезал пополам Пресвятую Деву, пальнул из револьвера, дабы привлечь внимание полиции, спокойно дождался остановки автобуса, а затем на каком-то неведомом перекрестке пересел на более подходящий маршрут. Случись задержать такого человека, его бы мигом отправили в смирительный дом. Только не Изидора. Он не подлежит задержанию. Он пишет в небе такие скрижали, которые, если прочесть их задом наперед, тут же сложатся в имя Мальдорор. В оглушительное рычание злобы, сквернословия, зависти. А в этом рычании отзывается золото, чистое, беспримесное. Отсвечивающее столь же беспримесным злом, отнюдь не подделкой старых дев и клириков. (Как мало на свете настоящего зла! И как много на свете золота! И что значат все эти черные распятия?)
«…ИЗ ДЫРКИ В УГЛУ ОСТОРОЖНО ВЫСОВЫВАЕТ ГОЛОВУ ОГРОМНЫЙ МАТЕРЫЙ ПАУК. И ВСЕ ЭТО УЖЕ НЕ НА СЛОВАХ… УВЫ! ВСЕ ЭТО – РЕАЛЬНОСТЬ…»[183]
Стиль, пафос, смысл – все в этой библии чудовищно. Таков же и образ Кали. Такова же и математика, если дать себе труд об этом задуматься. Таковы же и добрые дела маленьких человечков. Таковы же и легенды о героях. И в конечном и неизбежном счете – таков и сам Творец, достаточно лишь взглянуть на него снизу. Иначе не стоит ли заключить, что мир, подобно прекрасному сну, просто-напросто занедужил? Отчего же тогда в обитель, доверху полную ангелов и глупцов, время от времени вторгаются монстры? Говоря нечистым языком Мальдодора, «пусть упиваются пороком, раз сам хозяин подал им пример»[184]. Само собой, лексика едва ли подходящая для судебных процедур; но мы имеем дело не с шарлатаном.
Итак, в середине девятнадцатого столетия, когда с арены, похоже, исчезли миннезингеры, взорвалась бомба замедленного действия. Взрыв был ужасающим. Эффект – тотальный. В итоге чуть меньше века спустя – как быстро движется прогресс! – появляется изящное издание в сиреневом переплете, а под его обложкой спрятана адская машина, которая, прорвав родовую пуповину, выплеснула заодно и зародыш. Вот почему мы все так отвратительно напоминаем друг друга, даже не будучи красивыми и увечными. Вот почему мы все, как пульки из духового ружья, точно попадаем в цель, причем в одну и ту же. А мишень и глазом не моргнет. Не моргает и не мигает. По-прежнему глядя на нас неотрывно и беспощадно. Происходящее так и не происходит, оборачиваясь дурным сном. Зависает, как кусок свинины, и гниет. Указывая на азимут и в результате составляя самую восхитительную из математических фигур – асимптоту. Вот вкратце и все.
Рассказчик Андерсон
Начну с того, что я лично почти не знал Шервуда Андерсона и встречался с ним в последний год его жизни всего два или три раза. Но мне давно хотелось с ним познакомиться и узнать, вправду ли он так же хорошо рассказывает, как пишет. Я всегда восхищался и буду восхищаться его рассказами. Буквально за пару месяцев до нашей случайной встречи в вестибюле гостиницы я выступил с импровизированной речью о его творчестве перед моими друзьями-греками в Афинах на площади Конституции. Помню, как доволен был Андерсон моей просьбой подписать мне несколько его книг, которые я отправлял греческим друзьям после возвращения в Америку. Но я был доволен, пожалуй, даже намного больше – самую лучшую его книгу, «Множество браков», я отправлял самому замечательному из великих рассказчиков, с которыми был знаком. Я имею в виду Георгоса Кацимбалиса из Марусси, о котором писал в «Колоссе Маруссийском».
Мне вообще везет на знакомства с замечательными рассказчиками, что я приписываю своей способности слушать. Кроме великого Кацимбалиса, в мою коллекцию входят Ханс Райхель, художник, Блез Сандрар, французский писатель (к сожалению, мало и недостаточно известный в Англии и Америке), а также Конрад Морикан Парижский, астролог и мастер оккультных наук. Какое место в ряду этих восхитительных сказителей занял бы Андерсон, познакомься я с ним поближе, я не знаю. В моей памяти сохранилось только несколько мимолетных встреч, да и то в присутствии третьих лиц.
Во время первой же нашей встречи он обронил замечание, которое, наверное, хорошо знакомо его друзьям. У меня тогда создалось впечатление, что он повторял его при каждом знакомстве. Андерсон словно бы извинялся за то, что заимствует свои истории у других – конечно же, не писателей, а самых обыкновенных людей, которые понятия не имели, до чего глубокие художественные достоинства скрываются в их неловких и незамысловатых байках, выслушиваемых им с таким уважением и терпением. Отношение Андерсона меня удивило. Я всегда считал, что писатель заимствует материал из действительности, а не выдумывает его своим недалеким и убогим умишком. Признаваясь в своем грехе, Андерсон стеснительно хмыкал, что свидетельствовало или о настоящих угрызениях совести, что было бы просто нелепо, или о гипертрофированной честности. Впрочем, возможно, в самой его наивности скрывалось художественное иносказание – ему, наверное, хотелось бы скрыть тот огромный труд, который он вкладывал в отделку описываемых незамысловатых историй. Давно известно, что блестящие мастера малой прозы, и особенно те из них, кто питает особое пристрастие к простоте, трудятся над своими рукописями как проклятые. Хотя добровольное и едва ли не желанное для них бремя отделки они взваливают на свои плечи не из одной только добросовестности или уважения к ремеслу. Авторы рассказов берут материал из действительности, несовершенство которой их не устраивает, и перерабатывают горы грубой руды, чтобы довести конечное произведение до голой и блестящей абстрактной схемы. По сути, они хотели бы облагородить жизнь, описывая ее такой, какой она, согласно их художественным воззрениям, должна быть. Но проблемы реальной действительности писательским мастерством не решаются. И чем более совершенными выходят из-под пера таких писателей произведения, тем, я считаю, хуже для искусства. Ибо искусство и жизнь – вещи разные, и связывает их только одно – сам художник. Самораскрываясь на страницах произведения, он соединяет искусство с жизнью, то есть осуществляет акт творчества, неотделимый от личной смелости, ибо что такое творчество, как не публичная демонстрация своего личного воображения? Поэтому в скрупулезности и щепетильности упростителя я усматриваю знак личной трусости. В то время как на самом деле содержание рассказа не важно – важен подход к рассказываемому, именно он означает все. Из современных рассказчиков Сароян, наверное, самый смелый, и все же, как я чувствую, даже он своего материала побаивается. Хотя сужу я его по его же собственным меркам. Сароян эволюционирует не в том направлении, которого от него ждали. На самом старте он взял высокий барьер, но длинной барьерной дистанции не выдерживает. Нынешний Сароян по-прежнему бегает, его техника легка и приятна, но мы ожидали от него прыжков серны, а не старательности призывника-первогодка.
Настоящие мастера рассказа – во всяком случае, мне знакомые – сильны в устном их изложении. И я более ценю в писателях дар рассказчиков, а не стилистов. Почему-то мне кажется, что тем самым я отдаю им должное в большей мере. Наибольшее впечатление история производит тогда, когда вы ее слушаете, когда рассказчик жестикулирует и делает паузы, теряет нить, спотыкается, запутывается в сюжете и распутывает его. В хорошо рассказанной истории есть некая застенчивость, сменяющаяся самоотречением, экстазом, непринужденностью и даже исступлением. Такие рассказы родятся на легком дыхании, после чего подлежат забвению или развеиванию на все четыре стороны света. В конце концов, содержание рассказа не так уж важно, важен творческий акт, совершаемый одновременно с миллионом других, подобных ему, непрерывно и постоянно. Ведь единственное, что важно в истории, – это ее рассказчик. Хранить же историю между дерматиновыми обложками, изучать ее, как мертвое насекомое, анализировать ее, подражать ей, соперничать с ней или даже пытаться превзойти ее в совершенстве – совершенно пустое занятие, не имеющее с творчеством ничего общего. Ибо настоящий творец – это актер, обогащающий и облагораживающий наше восприятие жизни, в то время как профессиональный автор коротких рассказов – это чаще всего зануда, как правило пишущий для того, чтобы уберечь жену и детей от голода, или пытающийся своим ремеслом компенсировать неудачу своих начинаний в других областях жизни. Профессиональный автор коротких рассказов не испытывает радости творчества, его не переполняет чувство безудержности или вызова, он, как правило, работает с дурным настроением и полагается лишь на тупое усердие, одним глазом уставившись на часы, а другим – на воображаемый и зачастую невидимый чек. Труд такого писателя – это напрасная жертва, приносимая на алтарь приятного времяпрепровождения полуобразованных дурней. И награда его, когда он все-таки ее получает, безрадостна. У таких писателей нет своего читателя, они обслуживают «массу», которая покидает их, как стая крыс, – стоит лишь поманить кусочком сыра поаппетитнее.
Что более всего в произведениях Андерсона впечатляет, так это гениальное изображение обыденного, наделенного важным и универсальным значением. Рассказ «Торжество яйца» в этом отношении можно считать классическим. (Другое великолепное достижение в том же роде входит в одну из последних книг Андерсона «Кит Брэндон». По сути, это небольшая история, герой которой превращается в лошадь: он становится на четвереньки и ведет себя как лошадь целых десять или пятнадцать минут. Уверяю вас, подобной лошади еще не видывал свет – ни на земле, ни на море, ни в легенде.) В свое время я ужасно обрадовался возможности сообщить Андерсону, как понравилось мне его «Торжество яйца». Книга попала мне в руки в момент, когда, отчаявшись высказать то, что мне хотелось высказать, я уже собирался забросить писательство. Но «Торжество яйца» вдохновило меня, как, впрочем, и все остальные книги Андерсона (вплоть до его «Темного смеха», после чего я практически перестал читать американских писателей). Мне казалось, голосом Андерсона говорила сама Америка. Он писал раскованно и свободно, его стиль освежал, как стакан ледяной воды, стоящий на столе в каждом американском доме или ресторане. Позже я узнал, что свобода и раскованность стиля Андерсона – это результат долгого и трудного ученичества.
И все-таки, что бы я ни писал об Андерсоне, прежде всего в нем привлекает его личное обаяние, именно оно заставляет предпочитать его писателям, несравненно более сильным, чем он. Пробу его характера я оценил сразу же, как только с ним познакомился. С нами был Дос Пассос, его я тоже видел в тот раз впервые. Мы двинулись в близлежащий бар. «А теперь говори! – мысленно приказал я ему. – Покажи, какой ты прирожденный рассказчик! В точности ли такой, каким я тебя воображал?» И Андерсон показал. Его характер и великолепное чувство детали (хотя Сандрар владеет ею даже лучше) тут же развернулись во всем их блеске. Я бережно подбирал каждое оброненное им слово, а он сыпал ими, как маленькими круглыми золотыми дукатами. Цепочки слов, паузы, неловкие остановки, поиски нужного выражения, словесные недоразумения – все в точности соответствовало тому, с чем я уже встречался в его книгах.
Поделиться книгой: