Под ногами троллей

И мы с вами его уже повидали. Звали его Къертар (уж такие диковинные имена заведены в Келардене), и был он поварёнком. Работка, конечно, не ахти, но мальчик он был что надо — стройный, вихрастый, лицо в конопушках, а волосы — как огонь. И глаза его были — как море в полдень, а уж как играл на свирели! Казалось, холмы подходили, чтобы послушать.

И дружили мальчик и девочка — не разлей вода!

Весь остров Малый излазали, заглянули в пещеры, шахты посетили, что пустуют ещё со времён Старого Короля: ходы в беловатой, меловой почве, укреплённые балками и деревянными столбами. Удили рыбу в речке Быстроватой — какая там речка, название одно! Устроили убежище на ветвях Согбенной яблони — здоровенного дерева, что растёт в рощице на склоне Холма.

На Могилах Прежней поры побывали: на кладбище троллей, что однажды спустились со Студёных гор, и разграбили множество деревень, и дошли до острова Малого. Встретил их здесь отважный король Ригор, и разбил наголову, и немало людей полегло в этой сече. Солдат похоронили за городом, на холме Достославном, а троллей — на Заброшенном Погосте, о котором ходила дурная слава, и куда детей не пускали.

Сказывают, будто горят там зелёные огни, и тени ходят, скрючившись в три погибели, и раздаётся хохот из-под земли. А ещё сказывают, будто тролли — те, что погибли от мечей латников короля Ригора — хоть и мёртвые, а ждут: ждут, когда их сородичи спустятся со Студёных гор, и вернутся на Зелёные острова.

Дурное, словом, место, не для детей.

Да разве остановишь их, неугомонных?

* * *

Аррен вдруг поняла, что засыпает — а спать на крыше никуда не годится. Обопрёшься о гнилую доску — и поминай, как звали! Она пихнула Къера, который прикрыл глаза и, казалось, о чём-то мечтал.

— Ну что, пойдём на Кладбище Троллей?

— Конечно, пойдём, — охотно согласился тот. — Я такую нору там нашёл — закачаешься! Вроде барсучья, а может и нет. Человек поместится. Наверно, глина обвалилась, а там старые ходы были.

— А к угощению не опоздаем? — засомневалась девочка.

Паренёк задумался.

— Успеем, — беззаботно ответил он. — Пока старейшины расшевелятся…

К празднику Первого Глотка с окрестных деревень на Пристань везли на пробу сидр, квас, пиво, брагу и мёд; для детишек тоже хватало угощения — медовые яблоки; груши, тающие во рту; кизил и виноград. Брагу Аррен не любила — как-то дядя Хворт влил ей в горло несколько капель.

А вот квасу бы выпила, по такой жаре.

Но девочка ужасно не любила толкотни — улицы будут запружены телегами, ревущими ослами, упрямыми мулами, клячами-доходягами. Вот Къер — тот в любой толпе, как рыба в воде.

— Ты оставайся, если хочешь, — предложила она, сглатывая комок в горле: без Къертара было бы совсем одиноко.

— Да ладно, — великодушно отмахнулся тот. — Подумаешь, праздник. Экая невидаль. Да и потом, к самому веселью всё равно поспеем.

Аррен ощутила такой прилив благодарности, что у неё защипало глаза. Это было бы совсем уж глупо — разреветься при разговоре с лучшим другом, поэтому она упрямо сжала губы.

— Хотела бы я уйти из Келардена, — сказала она.

— Мда, уходить-то особо некуда, — согласился приятель. — Один городок на все Острова. Я вот всё думаю — нужно тебе податься За Море.

— Да кто меня там ждёт? — буркнула она, продолжая липучий, как утренняя зевота, давний спор.

— Ждёт, не ждёт, — упрямо продолжил мальчик, — а подаваться надо! Ты только представь! Первое Царство! Горы высотой до небес! Реки шириной с пролив Бальфарас! Леса больше, чем весь остров Малый! Деревья, деревья выше Рыбьего Хребта!

Аррен слышала об этом, но представить не могла.

— Я отправлюсь, — сказал мальчишка. — Вырасту и непременно отправлюсь. Совершу множество славных подвигов, и меня похоронят, как героя.

Девчонка фыркнула.

— Пошли уж, вояка!

Она легонько пихнула его локтем и стала спускаться.

Для этого пришлось согнать кота, но тот не особенно обиделся — мяукнул, встряхнулся, царственно облизнул лапу и сиганул на забор соседнего дома. Аррен осторожно спустилась со стены и спрыгнула на землю, слегка отбив пятки. Къертар слез вслед за ней.

— Эх, — задумчиво сказал он, — а ведь я там меч оставил.

Она хихикнула:

— Заберёшь в следующий раз, если не сожрут духи!

И пошла на него, сгорбившись и едва ли не касаясь костяшками пальцев земли, как ходят (согласно поверьям) тролли.

— Чур, чур тебя, — расхохотался он. — Так что, на Погост?

Девочка призадумалась.

— Погоди, — нехотя сказала она. — Домой схожу, платье переодену. Мне в этом ещё на Праздник идти.

Къер скептически воззрился на её перелатанный наряд, к тому же изрядно выпачканный в трухе, но смолчал. Он не хуже Аррен знал, что с нарядами у неё было туго.

И не то, чтобы она переживала, но…

— Иди, — вздохнул он. — Я тебя на Погосте подожду. Встретимся у Статуи Тролля. Не хочу в город возвращаться — не дай бог меня мамашка углядит, вмиг работу придумает. Даром что Праздник.

— Иди, лодырь, — напутствовала его девчонка, но получилось необидно.

А пошла по мостовой наверх.

Домой идти совершенно не хотелось — мать могла отвесить оплеуху ни за что, да и вообще приказать целый праздник просидеть взаперти. У Къера была сумасшедшая тётушка Ксанья, но Аррен дома ждала беда почище — собственная мать.

Аррен ещё помнила времена, когда мама рассказывала сказки про Косматого Дровосека и Добродушного Медведя; как вместе ходили на базар за покупками; как, смеясь и проливая чай, рассматривали разложенные на столе карты Дальних-дальних Земель. Но счастливые времена канули в прошлое.

Мать уже давно была словно чужой и, как бы это сказать, опасной — Аррен приучилась её бояться и жалеть.

В городе поговаривали, что Эйла не простила мужу гибели сына: он ушёл на север и не вернулся. Но старый Фёльквард, что видел Первое Нашествие Троллей, однажды сказал Аррен, когда та ошивалась подле его дома (там рос изумительно вкусный кизил) — «я думаю, воробушек, после смерти Мерри, твоя матушка, конечно, повредилась умом, да только обида её куда старее: не простила она Скогольду, что вывез он её из Вороньего Замка, из прекрасных земель Первого Царства. И обрёк на вечное прозябание на островах».

Тогда не слишком поняла Аррен его слова, но запомнила; а потом поняла — и призадумалась. Брата она не помнила — так, ореол золотистых волос вокруг головы да мягкий, словно медовый голос — но с пронзительной ясностью однажды поняла: брат её был для матери всем — он, красивый, подобно королям древности, примирил её с унылой действительностью скучного провинциального края.

Аррен не так уж много знала о Крае-за-Морем; но по рассказам путников представляла Первое Царство как чудесный край грёз, где каждый день — балы, в золотобагряных лесах разъезжают кавалькады наряженных всадников, и лесные звери приветствуют Благих Королей. Немало дивных сказок ходило о Крае-за-Морем, и что было правдой, а что вымыслом — даже старый Фёльквард сказать не мог.

А в городе становилось людно — она поднялась по улочке Рыболовецкой, перешла в проулок Скорняков и оказалась напротив Торгового Ряда. Город выглядел так же, как и во время всех прочих праздников — торговцы до сипоты ругались друг с другом, сварливые соседки наполняли воздух визгом, оглохшие стражники отчаялись навести хоть какой-то порядок.

Стражу в Городе уважали, но не боялись.

Охранять Город было не от кого, да и разбойников на Островах отродясь не водилось. Слишком маленькие эти Острова, славно игрушечные — за один день можно едва ли не любой пройти.

Кое-где попивали бражку; ослы ревели, пахло свежим конским навозом.

Сутолока, толкотня, суета.

Вот чего Аррен не любила больше всего!

Впрочем, протиснувшись между рядами с капустой и морковкой, она оказалась напротив дива дивного — в клетке сидела пёстрая птица, размером не меньше ворона. Тело у неё было жёлтое, а голова красная, и на ней — хохол!

От удивления Аррен притормозила и ухватилась за лоток с огурцами.

А птица наклонила голову и сказала:

— Доброго тебя дня, иноземная красавица!

— А… — глубокомысленно ответила девочка, и тут её сбил с ног пузан в засаленном фартуке. А потом наступил на ногу. Вздохнув и оглянувшись, Аррен поняла, что через площадь не протолкнуться. Тогда она принялась работать локтями и, в конце концов, очутилась там, откуда и начинала — в проулке Скорняков. Вся Рыболовецкая улочка была запружена подводами. Отряхнувшись от налипшей на рукава петрушки, она повернула налево — к улице Грязной — и остановилась, как вкопанная.

Возле дома с резными петушками стоял Къертар — но не только он. Раскрасневшись, ему что-то втолковывала рослая, с завидной фигурой девица: спустя мгновение Аррен признала в ней пухлощекую Фанью. Фанья была дочерью молочницы — и уж то ли по этой, то ли по какой другой причине, но изгибов и выпуклостей ей было не занимать. На ней было красивое синее платье, не иначе, как привезённое из-за Моря: Аррен даже подивилась, что Фанья делает в нём на такой загаженной улочке.

Аррен вдруг отчаянно ясно ощутила себя тощей и некрасивой замарашкой; отступила в тень и спряталась, пока они её не заметили. Она не подглядывала, нет; подобное вообще было не в характере Аррен. Но волею Судеб ей было прекрасно видно улицу — и двоих; а не смотреть она не могла.

Къертар смеялся — так, как до этого смеялся только с ней. Губы его лукаво изгибались, а в глазах плясали озорные чёртики. Аррен знала, что по Къеру сохнет половина девчонок Пристани (и они вместе смеются над ними) — но лишь сейчас поняла, почему. Къер стоял небрежно, облокотившись о стену — этакий бывалый воин, отмахивающийся от расспросов млеющих дам; а Фанья волновалась, она привставала на цыпочки, перебирала пальцами и, казалось, алела. Кожа у неё была светлая-светлая, и румянец проступал на щеках прямо-таки, как маки.

Аррен закрыла глаза. Её сердце билось сильно-сильно, хотя она и не понимала почему. Ладони вдруг вспотели. Губы пересохли. Девочка сжала веки так сильно, что глаза заболели — не хотела смотреть. А когда снова открыла глаза — они целовались.

А может, это Фанья целовала его.

Во всяком случае, их губы соприкасались.

Аррен захлебнулась воздухом.

Отступив назад, она бросилась бежать — куда глаза глядят, а глядели они в сторону улочки Южная. Она мелькнула мимо старика Фёлькварта, перекидывающегося в кости со старшиной Бельком, услыхав вдогонку: «Ты куда это, пострелёнок?», пронеслась по улице Мясников, и оказалась напротив своего дома — довольно солидного особняка, с резным крыльцом и росписью, со ставнями и занавесками на окнах.

Она влетела на порог и пулей промчалась по лестнице. Фавра была дома — она и жила у них, в одной из нижних комнат. Аррен услышала её кряхтение.

— Это ты, что ли, воробей? Праздник вскоре, иди умойся хоть!

Но она не хотела слышать ни о чём.

Дом, город, все его обитатели — вызывали отвращение.

Но дом — особенно: старый, с коврами, изъеденными молью и выцветшими гобеленами — отец купил его, когда разбогател на Северных островах. Она прошла мимо комнаты мамы — оттуда веяло запахом южных благовоний и каким-то особенным значительным МОЛЧАНИЕМ, поднялась по лестнице на чердак и притворила за собой дверь.

Чердак был старый, неубранный, повсюду клоками лежала пыль. Смели её по углам и забыли, а в ней завелись пауки. И всё же, здесь ей стало полегче — солнечные лучи падали через прохудившуюся крышу — медовые, яркие.

Наконец, она дала волю слезам. Неудивительно, что Къертар заигрывал с Фаньей — право слово, есть на что взглянуть: вся ладная, озорная, бесовская, грудь колесом. Сказать по правде, Аррен тоже была хороша, но не догадывалась об этом — просто красота у неё была на заморский лад. Старики поглядывали на неё, и вспоминали: что в Семистолпном все девы такие — высокие, стройные, с локонами инеистыми.

И мать Аррен была такой — когда привёз её отец из Первого царства, едва ли не с самих Великаньих Гор. Профиль гордый, нос прямой, шея лебединая. Красавица была мать Аррен, по имени Эйлагерла — но холодная и замкнутая, будто чуралась простых обычаев острова Рыбного. Видно было, что Аррен со временем пойдёт в неё; а пока напоминала чумазого мальчишку с непокорной гривой нечёсаных волос.

Толи дело — Фанья…

Девушки с Островов были совсем другие — румяные, круглощёкие, «сдобные».

«Вот пусть он с ней и гуляет, — разозлилась Аррен. — Бегать мне за ним, вот ещё».

Пылинки танцевали в лучах, золотые, медвяные. Кровлю надо бы подлатать — да вот отца дома не было: уплыл он на Холодные острова, и до сих пор ещё не вернулся. Покупал пушнину, сало, соль; продавал безделушки, толчёный перец, вино.

Исполнилось Аррен четырнадцать лет, и друг, сказать по правде, у неё всего один. Друг у неё был только один, и наверно, поджидал её у могилы Старого Тролля, а она дулась на него, и не могла простить. Нельзя сказать, что хорошо она поступила — ведь обещала придти и встретится с ним. К тому же был праздник, и по всему выходило, что они оба его пропустят — Къертар, ибо будет поджидать её в условленном месте, а Аррен — поскольку никакая сила не вытащит её с чердака.

Обида была такой сильной, что у Аррен на глазах выступали слёзы.

Сказать по чести, злилась она не на поцелуй. Но как он мог улыбаться пухлощёкой Фанье, и в глаза его смеялись, как всегда? Это же была Её улыбка, улыбка Аррен, она так ждала его огоньков в глазах! А теперь — что же получается тогда? Не возился ли он с ней просто со скуки — а потом не смеялся ли над нею в компании других девчонок?

«Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! — бессильно повторяла она и сжимала кулаки. — Чтоб тролль тебя разодрал да шкуру сушиться повесил!». Обида была тем сильнее, что она понимала — ведь, в сущности, Къертар её не предал. Да, они проводили кучу времени вместе, в поисках гнёзд чаек или старинных кладов, но он ведь и не обещал, что однажды сделает предложение Аррен, дочери безумной Эйларгерлы…

И тут вдруг всплыла у неё перед глазами сцена из прошлого: переулок, в котором ужасно воняло — видно, где-то поблизости сдохла кошка, у выхода из тупичка — трое парней, а рядом с ней — только Къер. И рожи у парней препаскудные.

Кулаки у Къера — ободраны, и вид такой, что парни вдруг засомневались, а очень ли им это надо? Над верхней губой у её защитника расплывался огромный синяк, волосы слиплись от крови — длинная царапина пролегла над бровью. Но не это самое страшное — выражение лица у Къера было такое, что Аррен поняла: если бы у него в руках был нож, а эти подонки подошли ближе…

И испугалась, жутко испугалась — не за себя, а за него. А потом на переулке послышался грохот: должно быть, конь понёс, возок опрокинулся, и парни по шумок испарились. А Къер так и стоял, тяжело дыша, а потом вдруг обмяк, словно из него вытащили вязальную спицу, повернулся к ней и улыбнулся.

Или, вот ещё был случай: когда у Ифтильды пропало колечко (подарок одного шалопая), всё, конечно, свалили на Аррен. Собственно, после этого её и перестали пускать на ночлег, и устроили натуральную травлю — по всему городу в неё летели тухлые капустные листы, при её появлении все начинали перехихикиваться, а едва она отвернётся, повышали голос до преувеличенно громкого шёпота: «Блаженная!».

Тогда они с Къером решили пойти, поискать земляники — вообще-то, земляника на острове не росла, её завозили с Южных островов, и выращивали рядом с заморской картошкой. Неподалёку от города, в излучине реки, был брошенный хуторок — три домишка и огороды. Земляника там вымахала здоровенная, словно её поили колдовским зельем.

Едва вышли из города, как наткнулись на Ифтильду с компанией.

— Верни колечко, оборванка! — обидно крикнула бывшая подружка, а парни кругом захохотали.

Тогда Къер вышел вперёд, и спокойно, как-то по-взрослому, сказал:

— Такой дуре ряженной, как ты, и кольцо не поможет. Век в старых девах проходишь.

Ифтильда открыла рот и закрыла, побледнела.

Даже парни остолбенели от наглости. Впрочем, семью Къера уважали: насмешки сами собой, как-то поутихли. А Ифтильда — вот уж чудо из чудес! — однажды догнала её в узком переулке и даже извинилась. Сбивчиво, отчаянно краснея. Впрочем, больше они всё равно не общались.

А Къер ей потом сказал, когда они сидели и удили рыбу в камышах возле плакучей ивы:

— Знаешь, если тебя оскорбляют дураки, это всё равно, как услышать похвалу от умного.

Картины прошлого поблекли, и она вновь вернулась на чердак.

Девочка уткнулась лицом в колени и зарыдала.

Ели она не нужна и Къертару…

Будь он проклят, проклят, проклят!