Помоги проекту - поделись книгой:
Олеся Кравець
Перевод с украинского Анны Кравченко
Рисунки П. Кирпичёва
Син-старший не поднимал над Лицзяном знамя1. Люди сами шли к нему. [1 По старинным обычаям, в Китае над местом. сбора армии поднималось знамя полководца.]
Син-старший пришёл с Севера.
Была зима. Холодный ветер нёс мокрый снег с дождём, в клочья разрывал тучи, до блеска вылизывал обледеневшие дороги. На ветвях деревьев намерзали толстые пласты льда, ветви ломались под огромной его тяжестью.
Кончался последний серый день «месяца пса» - ноября.
Вечерело, По улице Лицзяна, согнувшись под дождём, шёл человек в насквозь промокшем синем ватнике. На обувь его налипла грязь, с меховой шапки на лицо струйками стекала вода.
В одном из дворов человек заметил мальчика, который набирал хворост для топки кана, и быстрыми шагами направился к нему.
- Подожди, мальчик, - негромко окликнул он.
Шао Яню понравилось немолодое лицо незнакомца, глаза, окружённые сеточкой тонких лучистых морщинок, бледные, обветренные губы.
- Ты, верно, знаешь, где тут живёт бабушка Гуан? - спросил прохожий.
От удивления Шао Янь едва не выронил хворост. «Уж не отец ли это?» - промелькнула у мальчика мысль.
- А зачем вам бабушка Гуан? - спросил Шао дрожащим от волнения голосом.
- Она моя знакомая… Я хотел остановиться у неё на ночлег, - ответил прохожий.
- Ой, - обрадовался Шао Янь, - пойдёмте скорее! Это моя бабушка. Она очень обрадуется.
Человек не спешил.
- Тише,- сказал он, - Там у вас нет… никого постороннего?… Соседей или…
- Никого, никого нет! Я и бабушка. У нас тепло! Я так натоплю, что…
Человек улыбнулся. На усах его таяли снежинки.
Вошли в фанзу. Бабушка удивлённо посмотрела на Шао Яня и на гостя.
- Бабушка, я привёл вашего знакомого! Бабушка Гуан поднялась с своего места и
подошла к гостю.
- Здравствуйте, - поздоровался тот. - Я к вам от вашего сына…
Бабушка заволновалась, велела Шао Яню подать гостю отцовский тапушан2, подбросить в кан побольше дровишек, разогреть гаоляновую похлёбку. [2 Тапушан - род рубахи.]
- Куда же ты идёшь, добрый человек, в такую погоду?-приговаривала она. - Далеко ты идёшь?
- Я ужо почти пришёл,- сказал гость, - Может быть, и останусь в Лицзяне. Не знаю ещё… может быть…
Он переоделся, сбросил мокрую обувь, разложил на кане промокшую одежду и с наслаждением пил из миски жиденькую горячую похлёбку:
- Ох, кажется, никогда не ел ничего вкуснее!
А бабушка горевала:
- Знали бы, что такой гость придёт, сварили бы чего-нибудь повкуснее! Хотите, я вам кашу сварю?
Бабушка Гуан быстро дошила новую пару тапочек и поставила их перед гостем:
- Надевайте, согрейте ноги! Поев, гость зажёг трубку, отставил миску
на другой конец столика и заговорил:
- Я хотел бы поговорить с вами, бабушка… наедине…
- Говорите, говорите, - закивала бабушка головой.
- А мальчик, - гость посмотрел в сторону Шао Яня, - ничего?
- Да что вы, добрый гость, - бабушка Гуан обняла Шао Яня за плечи, - это всё равно, что я сама… Шао всё знает и умеет молчать… Мы с ним всегда вдвоём. У нас всё вместе!
- Я, бабушка, пришёл к вам издалека. С Севера пришёл, - заговорил гость. - Никто не должен знать, кто я такой и зачем тут
живу. Я видел вашего сына и ваших внуков. Не волнуйтесь за них, они живы, здоровы и скоро будут дома. Ваш сын сказал: «Там живёт моя мать, она примет тебя, как родного». Я буду где-нибудь в селе работать… Вот и всё. А ты, мальчик, - обратился он к Шао Яню, - ты помни, что твой отец и твои братья бьются за правду. Никто, даже самые близкие твои товарищи не должны знать, кто я. Для всех я буду… - гость, помолчал, что-то обдумывая, - для всех я буду бабушкин племянник.
Бабушка кивнула в знак согласия головой.
С того дня, последнего дня в ноябре 1948 года, незнакомец остался в Лицзяне.
Это был Син-старший.
Син-старший был послан партией для организации партизанского движения на путях отступающей гоминдановской армии. Для подготовки и формирования отряда Сину-старшему предложили остановиться в Лицзяне.
Село Лицзян находилось недалеко от городов Чо и Даньяна, в нём было много бедноты, много семей, связанных с Восьмой армией.
В Лицзяне необходимо было найти крестьян, которым Син мог бы доверить дело организации отряда. Это было не так просто. Межи, разделявшие землю на маленькие клочки, отделяли друг от друга и людей. Каждый видел только тот кусок неба, который отражался в воде его рисового поля. Нужда, бедность, недостатки не давали людям расправить плечи, поднять голову. Гоминдановцы приучали людей никому не верить, всего остерегаться. Нужно было говорить с каждым отдельно, искать и находить ключи к сердцу каждого крестьянина, каждого батрака…
Син-старший родился в сампане1. [1 Сампан - легкая рыбачья лодка.] Его родители, не имея собственной земли, странствовали по воде в поисках случайного заработка. Точно сквозь сон, помнил Син-старший широкие разливы реки Сицзян, на которой он вырос, не зная даже, что такое земля. До шести лет мальчик не ступал на твёрдую землю. Под его ногами всегда колыхалось днище утлой посудины. Он помнил запах рыбы, заплесневелой воды, покрытой ряской, паруса лёгких рыбачьих лодок, все в заплатах, как и рубашки рыбаков, холодные рассветы на окутанной туманом реке, когда мать завертывала детей во всё тряпьё, имевшееся в лодке, чтобы они не замёрзли, розовые закаты, когда солнце будто таяло, погружаясь в воды Сицзяна. Мальчику было шесть лет, когда заболел отец. Сампан стоял тогда вблизи небольшого города. Городок раскинулся на равнине, в полдень его обволакивала седая дымка пыли, по вечерам в стоявшем на берегу старом буддийском храме звенели колокольцы. Отец заболел вскоре после того, как сампан пристал к берегу. Это была страшная болезнь - холера, повальная эпидемия, от которой в те годы погибло немало людей. Отец умирал, не имея сил сказать своим детям хоть слово на прощанье. Серебряными блёстками играли волны на реке, бился в парусах лодок свежий ветер, кружили, черкая воду крыльями, белогрудые чайки… Отец умер. Два чужих парня унесли застывшее тело отца. Мать, простоволосая, бледная, побежала за. ними. Дети остались в сампане. Тогда впервые в жизни Син вышел на берег. Непривычным ногам казалось, что земля колышется под ними, но сознание того, что можно шагать по безграничной земле, что не мешают двигаться просмолённые борта лодки, наполнило ребячье сердце горячей радостью.
Возвратившись, мать сказала, что тело отца сожгли. На всю жизнь осталось у Сина воспоминание об ужасной смерти дорогого человека. Мять, плача, рассказывала детям, что ей не позволили даже похоронить мужа по человечески, не позволили, как полагалось по обычаю, сжечь над умершим хоть пару фольговых коней, не дали умершему полежать те. семь дней, в которые, по поверию, душа его должна была оставаться в теле.
Почти до двадцати лет носил Син на груди, у самого сердца, зашитый в маленький мешочек прах: после похорон мужа мать Сина украдкой пробралась на то место, где сжигали тела умерших от холеры, и взяла там горсть пепла. Она дала каждому из детой по три щепотки пепла и приказала им носить прах отца до её смерти. «Когда умру, - сказала мать, - принесите каждый на мою могилу эту частичку отцовой души, потому что верная жена должна быть похоронена вместе со своим мужем…»
С этого времени шестилетний мальчик стал старшим мужчиной в семье. С шести лет его стали называть Син-старший.
Тяжёлым трудом зарабатывал Син-старший свою сухую гаоляновую кашу. Мальчиком он подавал рабочим материал на постройке дамбы, был батраком, водовозом, сортировал на шахте уголь, работал на железной дороге, был кули и рикшей. Заработка его еле-еле хватало на жизнь. Мать вынуждена была продать младшую дочь на чайные плантации, и напрасно потом Син-старший разыскивал сестру.
Наконец Син поступил в типографию мистера Хиппа в Нанкине. Был уборщиком, курьером, учился самоучкой, потом стал учеником-наборщиком. Син мёрз, голодал, работал за троих, но встречал интересных людей, учился понимать и думать.
В типографии Син-старший впервые услышал о коммунистах. И понял, что его жизнь не будет иметь никакого смысла без учения, без борьбы, без цели - освободить свой народ. Тёмными осенними ночами, когда с низко нависшего над землёй неба лились на город холодные дождевые потоки, когда полноводная Янцзы разливалась до самого горизонта, широкая, как море, и.на окраинных улицах Нанкина слышен был глухой рокот её пенистых волн, после тяжёлой многочасовой работы рабочие типографии мистера Хиппа, владельца шахт и нефтяного концерна «Хипп, Симмитс энд Майтелз компани», при тусклом, неровном свете свечей учили иероглифы. Син-старший был учителем. На средства коммунистической подпольной организации рабочие типографии отправили Сина в частную школу. Два раза в неделю он посещал её и по ночам передавал свои знания товарищам. Всё, чему он научился, должны были знать и они. Люди учились украдкой, прячась от надсмотрщиков, жертвуя короткими часами отдыха. Настойчивое желание учиться помогало побеждать нужду и усталость. Преследования и наказания никого не пугали.
Типография мистера Хиппа превратилась в своеобразную школу: коммунисты готовили в ней кадры печатников-подпольщиков.
Син-старший, который в то время уже был опытным наборщиком, нанимал учеников. Примут парня, обучат, и Син-старший докладывает управляющему: заболел ученик, никуда не годится, нового нанять нужно. А парня отправляли в подполье.
Подпольную типографию, в которой печатались коммунистические газеты, произведения Ленина, Сталина и Мао Цзе-дуна, Син-старший организовал в одном из пригородных храмов, устроив одного из типографских рабочих готовить монахам еду. Храм был огромный, с заброшенными просторными подземными помещениями. Только старые, растрескавшиеся изображения богов были свидетелями работы печатников.
В 1941 году Сия снова увидел реку Си-цзян: партия доверила ему организацию и воспитание кадров в том самом городке, где умер когда-то его отец. Звенели в храме колокольцы; над городом, как и в былые времена, поднималась туманная серая мгла, так же кружили над ним белогрудые речные чайки, а в маленькой фанзе на краю тихой улички Син-старший принимал и записывал сводки Советского Информбюро о положении под Москвой и Сталинградом. Он и его друзья, мечтая о дне победы над фашистами, говорили: «Когда Советский Союз победит, когда наши советские друзья выгонят врагов, тогда в Москве будет утро, а у нас, в Китае, будет виден отсвет его».
А потом была встреча с Мао Цзе-дуном. Они беседовали. Навсегда запомнил Син-старший прекрасное, спокойное лицо человека, труды которого он тайно печатал в типографии мистера Хиппа и помогал распространять среди бойцов, человека, который научил Сина-старшего быть самим собой, а не рабом, его вдумчивый взгляд, крепкое рукопожатие и слова:
- Мы ещё встретимся с вами, Син-старший!
Снова шли годы опасной подпольной работы в самых больших городах страны, под самым носом у гоминдановцев и японцев. В 1948 году Син-старший получил новое важное поручение - организовать партизанский отряд в районе Даньяна и Чо.
Обстановка в Лицзяне, куда пришёл с Севера Син-старший, была не так проста и спокойна, как казалось на первый взгляд. Сельский староста хорошо знал, из каких семей ушли в Народно-освободительную армию сыновья, братья, отцы. Село разделилось на два лагеря: всесильную, но малочисленную кучку гоминдановских ставленников (староста, богачи) и большую группу коммунистически настроенных людей.
Син-старший нанялся батраком к Чену. Нужно было познакомиться с людьми, сблизиться с ними, разобраться в них и завоевать их доверие. Работы Син-старший не боялся. И Чен не мог нахвалиться новым работником. Жил Син-старший у бабушки Гуан и считался её племянником. Самым лучшим другом и помощником Сина-старшего стал Шао Янь.
Весной, когда легло в землю посеянное зерно, Чен отпустил Сина-старшего в город Даньян «повидаться с семьёй». Син-старший установил связь с нужными ему людьми. Здесь, в Даньяне, он впервые увидел товарища И Лина, который должен был возглавить партизанские соединения и для руководства работой выезжал в местечко Чо под именем купца Го Син-сю. Тут же, в Даньяне, Син-старший познакомился и со своим соседом по работе, молодым коммунистом Гао из села Ханьпу. Отряды Лицзяна и Ханвпу должны были, соединившись с партизанами ещё нескольких сёл, выполнить важное поручение генерального штаба Народно-освободительной армии.
Гао и Син-старший, которым в дальнейшем нужно было действовать сообща, распределили между собой обязанности и условились о встрече в день возвращения Гао из Даньяна в Ханьпу. Если всё будет в порядке, Син-старший должен будет подать сигнал - показать Гао незажжённую трубку.
Через Гао наладилась связь с И Лином. В Лицзяне дважды в неделю появлялись теперь листовки и сводки о действиях Народно-освободительной армии.
Гао уже три года был связан с коммунистами. В его родной деревне все считали, что он просто уехал в частную школу учиться. А Гао распространял листовки в деревнях, привозил политическую литературу, выполнял поручения, для успеха которых требовалась сообразительность, молодость и сила. Два года Гао действительно учился в школе, но, конечно, его старый отец не смог бы один оплатить его ученье. Гао помогали товарищи-подпольщики. Они же помогли его отцу, разорившемуся бедняку-крестьянину, завести небольшую торговлю - это дало возможность устанавливать связь между деревнями. Теперь Гао поручили вернуться в Ханьпу. В деревне возвращение Гао объяснили окончанием школы.
В день своего возвращения в Ханьпу Гао, увидев спокойное, уверенное лицо Сина-старшего, понял, что вернулся во-время. В предстоящей открытой борьбе Сину-старшему нужна была помощь Гао.
Син-старший больше не работал у Чена. После посещения Даньяна он перешёл на нелегальное положение. «Племянник бабушки Гуан» жил теперь в небольшом лесу, в десяти ли от Лицзяна. Люди уже знали его, верили ему, и он каждого из лицзянцев знал, как родного брата. В Лицзян Син-старший наведывался в сумерки, когда никого из сельских властей не было на улицах села.
Со дня на день партизаны ждали сигнала к выступлению. В лесу в укромном месте прятали оружие, занимались политграмотой и просто грамотой.
В последнее время, когда казалось, что ветер, и тот на своих крыльях приносит вести о решающих событиях на Севере, когда неуловимый Шао Янь с Ли Енем и Сю Ли наклеивали листовки и сводки даже на стены ченовской усадьбы, люди каждый вечер собирались в лесу на склоне холма и их становилось всё больше и больше.
Вступили в отряд батраки Чена, братья Чжао И-шу и Чжао Та-шу. Вступил в отряд молодой рабочий Лю и ещё много хороших и надёжных людей.
Син-старший не поднимал над Лицзяном флаг - «Здесь набирают войско». Люди сами шли к нему…
Побывав в Ханьпу, Син-старший вечером возвратился в Лицзян, задворками он добрался до жилища бабушки Гуан. Через заклеенное бумагой оконце пробивался слабый свет коптилки. Син-старший перелез через забор и остановился у дверей. Из фанзы слышен 5ыл голос бабушки Гуан.
Син-старший тихо приподнял лёгкую старенькую занавеску и вошёл.
В фанзе было полутемно, мигала коптилка. На кане, прижавшись друг к другу, сидели дети. Бабушка Гуан поднялась навстречу гостю. В платье с большой заплаткой на плечах, с узелком седых волос, закрученных на затылке, она напоминала ему мать. Шао Янь и Сю Ли радостно бросились к Сину-старшему, и он почувствовал себя дома, среди родных.
- Шао Янь, - сказал Син-старший, снимав ватник, - ты не забыл, что завтра нужно идти в Чо на базар?
Мальчик кивнул головой:
- Не забыл… Пойду… - Он помолчал и спросил тише: - К Го Син-сю зайти?
- Да, - ответил Син-старший,- зайди. Поздоровайся, как всегда… Возьми, если он захочет что-нибудь передать мне.
Сю Ли и Ень ушли. Бабушка Гуан приготовила Сину-старшему поесть, вытерла руки и снова села за свою работу.
- Бывают же на свете такие добрые людц как этот ваш купец, - сказала она. - И рису вам передал и пшена нет-нет да пришлёт…
- Мы с ним, бабушка, выросли на одной реке, - пояснил Син-старший.
- Верно, верно, вы ведь рассказывали, как спасли ему жизнь, но купцы - народ скупой, а у вашего хорошее, мягкое сердце…
- На той неделе в Ханьпу соберутся все, - обращаясь к Шао Яню, тихенько сказал Син-старший.
Поделиться книгой: