Помоги проекту - поделись книгой:
- Что? - переспросила бабушка Гуан.
- Ничего, это я так, бабушка…
Некоторое время бабушка Гуан и Син-старший смотрели друг другу в глаза. Взгляд у Сина-старшего был спокойный и утомлённый, бабушкины глаза глядели с укором.
- Я всё вижу, Син-старший, - проговорила Гуан, - всё вижу… Но не всё понимаю… Слушай-ка, Шао Янь, и вы тоже, Син-старший, я хотела показать вам…
Бабушка Гуан подошла к полочке, осторожно достала завёрнутый в тряпочку листок бумаги. Она расправила его на своей шершавой ладони и подала Сину-старшему.
- Скажите мне, что это такое? - спросила бабушка Гуан шёпотом.
Шао Янь подошёл ближе к лампочке. Перед ним была листовка с карикатурой на Чан Кай-ши.
Син-старший прищурил глаза, всматриваясь в карикатуру, как будто видел листовку впервые в жизни. Шао Янь посмотрел на него и озабоченно покачал головой.
- Зачем это вы, бабушка, сорвали? Если староста узнает… - сказал Син-старший.
- Зачем я сорвала листочек? Я знать хочу, всё знать хочу!… У меня сын и внуки воюют. Скажи мне, Син-старший, всё скажи, - настойчиво потребовала бабушка Гуан.
Голос бабушки Гуан дрожал от волнения. Син-старший на мгновение задумался. Так поступила бы и его мать.
Как рассказать ей, старенькой матери, великую правду? Как говорить с теми, которые соберутся в Ханьпу на собрание?
Син-старший вспомнил слова Мао Цзе-дуна. Мао сказал ему на прощанье: «Помните, Син-старший, всё, что вы будете говорить людям, старайтесь говорить как можно проще и яснее. Помните о том, что каждое слово должно быть широко распахнутыми воротами d мысль, а не высокой каменной стеной, через которую простому человеку трудно перелезть!»
Оставив фанзу бабушки Гуан, Цзун-Цзунгу быстро перебежала улицу и оглянулась. Вокруг никого не было, оконце фанзы бабушки Гуан светилось сквозь тонкую бумагу. За Цзун-Цзунгу никто не шёл. Никто не заметил её побега. Девочка прислушалась. Вокруг было тихо, тихо.
Высоко в небе мерцали звёзды. С полей тянуло прохладой, запахом влажной земли, нагретой за день щедрым южным солнцем.
Село спало. Девочка, держась поближе к заборам, дошла до последней фанзы, снова остановилась и, пригнувшись, чтобы быть совсем незаметной, перебежала на дорожку, Кто и когда научил её такой осторожности, такой осмотрительности?
Почувствовав под ногами чуть тёплые камни дорожки, Цзун-Цзунгу побежала что было сил. Дальше, дальше от Лицзяна!
Девочка не думала о том, что будет, если она не успеет до рассвета возвратиться в Лицзян; ей хотелось только одного: добежать до матери, до отца, рассказать им о первом дне жизни у чужих людей, рассказать, как обидел её надсмотрщик. Рассечённая страшной плёткой щека болела, и боль эта наполняла глаза девочки слезами жгучей обиды. Долго бежала Цзун-Цзунгу, а потом, когда закололо в боку, пошла потихоньку, держась за бок рукой. Изредка она останавливалась, чтобы нагнуться к рисовому полю, зачерпнуть горсточку мутной, рыжей воды и вытереть мокрыми ладонями вспотевшее лицо…
Когда ей показалось, что она уж далеко от Лицзяна, Цзун-Цзунгу села отдохнуть на край каменной дорожки, опустив ноги в воду рисового поля. Шелестел гаоляновыми листьями ветерок, слышался голос какой-то ночной птички, булькала вода. «А что если в Лицзяне уже заметили, что меня нет?» - подумала вдруг Цзун-Цзунгу. Она представила себе разъярённого надсмотрщика и торопливо пошла дальше.
Ещё несколько раз она садилась, снова поднималась и шла. За ней широким половодьем разливался на небе рассвет; чем дальше, тем становилось холоднее. Однообразные, изрезанные межами, лежали крестьянские земли.
Лёгкий ветер морщил воду на рисовых полях, клонил книзу тонкие, слабые стебли; серая туманная мгла поднималась с полей, и серые длинные пряди облаков спускались навстречу ей с ночного неба. Глубокая тишина царила вокруг…
И вдруг Цзун-Цзунгу совсем ясно услышала голоса.
Кто-то шёл по дорожке.
Девочка застыла на месте, стараясь понять, с какой стороны идут люди. «Это за мной, за мной! Догоняют!» Голоса доносились всё явственнее. Цзун-Цзунгу заметалась, как испуганная птичка. «Бежать!» - мелькнула мысль, но девочка сразу же поняла, что если она побежит, преследователи увидят её. «Спрятаться?» Цзун-Цзунгу бросилась вправо, но её остановили широкие острые листья гаоляна: если бежать по гаоляновому полю, её услышат. Гаолян будет шелестеть…
Шаги приближались.
Шло много людей. Кто они? Куда идут? Верно, с ними и надсмотрщик!
Осторожно, бесшумно девочка вошла в воду рисового поля. Тихо-тихо, чтобы не плеснула под ногами вода, она пошла в сторону от дорожки к противоположному краю маленького поля, где темнела межа между затопленными полями.
Люди шли гуськом, один за другим, громко разговаривая между собой. Цзун-Цзунгу хотела перейти межу и спрятаться за нею, но не успела. Люди были уже совсем близко. Цзун-Цзунгу присела в воду. Платье её сразу намокло. «Сейчас заметят, сейчас заметят! - с тревогой думала Цзун-Цзунгу. - Если бы можно было нырнуть, спрятаться с головой!» Она боялась пошевелиться, боялась вздохнуть.
- Можно купить в Чо…
- В Чо дешевле…
Цзун-Цзунгу услышала обрывки разговора. Теперь, когда люди приблизились, девочка могла их рассмотреть. Они шли медленно, неся на коромыслах большие плетёные корзины. Некоторые несли мешки. Это была не погоня. Это были, наверное, помещичьи носильщики, которые шли в Чо на базар. Цзун-Цзунгу даже показалось, что среди них она видит Шао Яня. У последнего из носильщиков, самого маленького, на голове была широкополая большая шляпа, а штаны были подвёрнуты точь-в-точь, как у Шао. Как и все другие, он нёс на коромысле две корзины. Цзун-Цзунгу хотела было подняться и окликнуть мальчика, но побоялась.
Когда стихли шаги и голоса носильщиков, Цзун-Цзунгу поднялась и направилась к дорожке.
Рассвет быстро отвоёвывал у ночи землю. Девочка задумалась: идти дальше или вернуться? Эти люди говорили о Чо? Они идут в Чо или возвращаются оттуда? Вероятно, они идут на базар, тогда, значит, Цзун-Цзунгу всю ночь шла в противоположную сторону от Ханьпу?!.
Цзун-Цзунгу повернула назад. Прошла несколько шагов и остановилась. Если надсмотрщик узнал, что её не было ночью на месте, он забьет её насмерть, Он отнимет у отца землю! «Вздумай только убежать, мы всё равно поймаем тебя, а землю у отца отнимем и его самого пошлём в рудники!» - вспомнила она страшные слова надсмотрщика.
Как могла, как посмела Цзун-Цзунгу забыть эту угрозу? Как могла Цзун-Цзунгу думать только о себе? А мать, а отец? А вся семья? Цзун-Цзунгу ведь пошла к помещику отрабатывать долг, судьба семьи зависела от неё, от того, кзк она будет работать, И вот что случилось!
Цзун-Цзунгу вскрикнула, и собственный крик испугал её ещё больше. Девочка изо всех сил бросилась бежать к Лицзяну. Она бежала, не останавливаясь, вне себя от горя и страха, бежала* долго, пока у неё не перехватило дыхание. Цзун-Цзунгу нагнулась к воде, но голова у неё закружилась и девочка чуть не упала. Когда она немного отдышалась, присев на корточки, ей вдруг показалось, что она идёт совсем не в сторону Лицзяна. Цзун-Цзунгу не могла теперь наверное сказать, откуда она шла. Всё смешалось в её памяти, она не могла. сообразить даже того, с какой стороны и куда шли виденные ею ночью люди.
Она сидела на дорожке, мокрой от росы, в мокром платьице. Мысли, одна ужаснее другой, разрывали её маленькое сердце. Что будет, когда у отца заберут землю? Что будет, если его ушлют в рудники?
Девочка растерянно смотрела на пламенеющий восток, не в силах подняться и не зная, куда идти. Наконец она решила идти навстречу солнцу. Если она не придёт в Лиц-зян, то, по крайней мере, выйдет к какому-нибудь селу и расспросит, какой дорогой можно вернуться в поместье Чена.
Цзун-Цзунгу не плакала, у неё не было слёз. За эту страшную ночь она выросла, возмужала. Это уже была не та девочка, которую отец вчера вёл по дорожке к помещику. Измученное личико Цзун-Цзунгу с глубоко запавшими тёмными глазами и крепко сомкнутыми губами было решительно и сурово: от того, успеет ли она вернуться в Лицзян, зависела судьба всей семьи Чжан Го-туна.
Солнце, огромное, огненно-красное, медленно поднималось, отражаясь в воде рисовых полей, освещая каждую травинку, каждый стебель молодых ростков риса. В его свете зарделась каменная дорожка. Пряди золотого сияния протянулись по небу, нанизывая на себя лёгкие небольшие облачка, которые с ночи ещё не успели рассеяться. Песня жаворонка пронеслась над полем в вышину, к золотым лучам, к сияющей бесконечной голубизне.
Дорожка поднялась на холм. Перед Цзун-Цзунгу раскинулись поля. Под золотым небом лежали полоски гречихи, проса, пшеницы, а на горизонте темнели строения, поднимались к небу загнутые углы крыш. За ними пламенели далёкие горы.
Цзун-Цзунгу не знала, Лицзян это или другое село. Дорога казалась ей бесконечно длинной, село как будто отодвигалось от Цзун-Цзунгу. Девочка не замечала, что идёт всё медленнее и медленнее.
Скоро Цзун-Цзунгу увидела, что от села навстречу ей идут люди, но она больше не страшилась погони. Люди приближались. Девочка уже могла рассмотреть того, кто шёл впереди. Это был крестьянин в соломенной шляпе, поля которой закрывали его лицо. Он был в траурной одежде - в белых штанах и белой рубашке. За ним шла женщина, за нею - два молодых крестьянских парня, по видимому, два брата: они были очень похожи друг на друга, крепкие, жилистые, в одинаковых зелёных куртках и чёрных, подвёрнутых до. колен штанах.
Цзун-Цзунгу подумала, что эти люди идут на базар, и решила расспросить о дороге. Но скоро она увидела, что они ничего не несут с собой на продажу. За крестьянами шли носильщики, неся паланкин на плечах. Вся эта группа была уже совсем близко от девочки, но тут человек, одетый в белую траурную одежду, свернул с дорожки в поле. «Верно, на работу идут», - подумала Цзун-Цзунгу и, тоже свернув с дорожки, пошла наперерез крестьянам.
Чем ближе подходила девочка, тем удивительней и непонятней казалось ей то, что она видит.
Крестьяне остановились. Носильщики опустили на землю паланкин. Занавески его раздвинулись, и из паланкина с трудом выбрался толстый человек в синей шёлковой одежде. На голове у него была старинная красная шёлковая шапочка с двумя золочёными шариками, толстое лицо блестело, как глазированный горшок. Чен! Цзун-Цзунгу едва не вскрикнула.
Чен поправил рукава одежды и, достав из глубокого кармана маленький шёлковый платочек, вытер им лицо. Потом он что-то быстро сказал и, взяв у одного из сопровождавших его людей большой блестящий нож, медленно прошёл на середину поля. Это был небольшой клочок земли. Несколькими шагами можно было вымерить длину и ширину крестьянской полоски. Но кто, какой мерой мог бы измерить крестьянский труд, вложенный в эту землю, всю перебранную руками, просеянную сквозь мозолистые пальцы, чёрные и потрескавшиеся. Кто мог бы сосчитать выбранные из этой земли камни, лежащие сейчас на межах?
Тонкие стебли пшеницы были по колено Чену. Он высоко поднял правую руку, - блеснул нож.
Ничего не понимая, Цзун-Цзунгу взглянула на крестьян. Человек в белой рубашке горестно смотрел на свою землю. Женщина плакала, вытирая глаза ребром ладони. Носильщики, принесшие паланкин, вздыхали, бессильно опустив руки.
Помещик трижды громко проговорил какое-то слово, медленно нагнулся и вырвал из земли несколько стеблей пшеницы. Женщина вскрикнула и запричитала, закрыв ладонями мокрое от слёз лицо.
Помещик отбросил стебли в сторону и стал вытаптывать пшеницу вокруг себя. Как тяжёлая бочка, передвигался он с одного конца поля до другого, приминая ногами пшеницу: стебли её неохотно гнулись до земли, поднимались, словно не желая гибнуть, но помещик снова и снова наступал на них. Потом он высоко поднял руку над головой и медленно, медленно начал опускать. Холодным огнём поблескивало на утреннем солнце лезвие ножа. Помещик нагнулся и вонзил нож в землю…
- Зарезал землю, - со стоном тихо проговорил крестьянин в белом и, как перед покойником, снял шляпу.
Женщина беззвучно плакала. По её щекам неудержимыми ручьями бежали слёзы.
Цзун-Цзунгу дрожала. Она поняла теперь всё. Зарезали землю! Землю зарезали! Сколько раз говорили об этом между собой мать и отец! Как боялись они, что и для них когда-нибудь наступит такая минута.
Цзун-Цзунгу знала об этом страшном старинном обычае, который помещики применяли, пользуясь темнотой и неграмотностью крестьян, чтобы окончательно запугать их, держать в полной зависимости. Так повелось с давних времён. Когда крестьяне брали в долг у помещика и не могли ни уплатить ему, ни отработать долг, помещик приходил на крестьянское поле и «убивал землю» в знак того, что отныне поле для крестьянина погибло, умерло, что оно принадлежит ему, помещику.
- Какая земля! - плача, сказала женщина. - Какая земля! Воткни в неё сухую веточку - завтра уже дерево вырастет! Яичко положи -: завтра цыплёнок вылупится!
- Зарезал, - горько повторил крестьянин в белом и, словно убедившись, что землю уже ни вернуть, ни воскресить нельзя, надел шляпу и, опустив голову, пошёл прочь.
- Ван Сян! - окликнул его один из носильщиков. - Ван Сян, подожди!
Но крестьянин, не поворачивая головы, шагал по меже к дорожке. Его жена, плача и что-то горько приговаривая, пошла за ним. Помещик сел в паланкин и велел нести себя обратно в село.
Сияло солнце. С звонким щебетаньем низко над хлебами кружили, догоняя друг друга, юркие, счастливые ласточки. Шелестели молодые стебли пшеницы. А рядом, вытоптанная ногами помещика, израненная и мёртвая, лежала полоска земли Ван Сяна. Нож остался в ней на три дня, как следовало по обычаю.
Когда Цзун-Цзунгу вслед за Ван Сяном и его женой вернулась в Лицзян, надсмотрщик уже спрашивал у Сю Ли, куда девалась девочка из Хайьпу. Цзун-Цзунгу миновала двор бабушки Гуан, прошла через всё село к поместью Чена и остановилась перед большими воротами. Ворота были закрыты: в поместье искали беглянку.
Цзун-Цзунгу постучала и без сил опустилась на землю.
Ей было всё равно, что с нею будет. Она знала: отца теперь не тронут.
А тем временем со всех окрестных сёл собирались крестьяне в Чо, на базар. Там, где река Чо, круто поворачивая на запад, разлилась по низине, стоит, как на полуострове, с трёх сторон омытый её чистыми водами город Чо.
Пять дорожек, как пять лучей, с разных сторон стекаются прямо к базарной площади. Продать, купить, выменять, наняться на работу, узнать новости, встретиться с однополчанином, с которым не виделись много лет, - самые различные намерения приводят людей в Чо. Одного гонит туда горькая доля, другого - тоска, третьего - желание хоть что-нибудь заработать, а иногда и заработанная уже копейка: где её можно истратить так, как в Чо?
Многочисленные торговцы, перекупщики, маклеры продадут вам и купят у вас всё что угодно. Старого осла, паланкин самого императора, японскую пушку, американский табак, поношенные штаны, тапочки, опиевую массу, рис, ситец - всё это вы сможете купить в Чо, если найдутся в вашей фанзе для этого деньги.
На тонких бамбуковых жердях были развешены разноцветные, сплетённые из соломы веера, фонарики, ленты, на цыновках, разостланных прямо на земле, торговцы расставили игрушечных мышей, петушков, мячики. Длинными рядами расположились лоточники с кунжутными пряниками и рассыпчатыми жирными коржиками.
Над торжищем крики, шум, грохот. Каждый расхваливает свой товар, покупателей останавливают, ловят за полы халатов, за рукава. Покупатель на базаре, где продавцов больше, чем покупателей, - важная особа. Перед ним заискивают, его приглашают. : Чжан Го-тун пробирался через толпу к рисовому ряду. Изредка его останавливали, спрашивали, сколько он просит за свой товар, иногда он сам останавливался, приценивался, к пёстрому ситцу, новым тапочкам, вздыхал и шёл дальше.
Чжан Го-тун принёс на продажу немного риса. Он долго колебался - как урвать его у голодной семьи? - но вспоминал, что придёт зима, а им всем не во что одеться. Всего имущества в фанзе Чжан Го-туна было две цыновки, одна рубашка, которую он носил, и старое платье жены - тапушан, - в холодные ночи им укрывали младших детей. Тапушан был подбит ватой, но вата уже слежалась и плохо согревала. Необходимо было что-нибудь купить до наступления холодов.
Чжан Го-тун присмотрел себе место: с одной стороны торговал рисом молодой паренёк, с другой - стоял пожилой человек с угрюмым лицом. Паренёк приветливо улыбнулся:
- Становитесь, становитесь, дядя. Ваш покупатель у меня не купит, а своего я к вам и на шаг не подпущу.
Чжан Го-тун сбросил с плеча мешок и стал ждать. Чжан Го-тун, как и многие другие крестьяне, верил в то, что каждый товар имеет своего покупателя и если товар не удаётся продать, то только потому, что покупатель по какой-либо причине не смог придти на базар.
«Боже, - думал Чжан Го-тун, - сделай так, чтобы у моего покупателя сегодня всё было хорошо, сделай так, чтобы у него сегодня были деньги!»
Паренёк, стоявший рядом с Чжан Го-туном, зазывал покупателей:
- Сюда, сюда! Покупайте рис, самый лучший рис!
После того, как Чжан Го-тун отвёл Цзун-Цзунгу к Чену, он ни за что не мог взяться: всюду ему мерещилась дочка. Он пошёл в поле, но вернулся с полдороги: чтобы спасти это поле, Цзун-Цзунгу вынуждена была покинуть родную фанзу. Он начинал вместе с женой перебирать рис, и слёзы застилали ему глаза: ещё вчера руки Цзун-Цзунгу делали эту работу! Он брал на руки маленького сына Чжан Го-бо и сейчас же вспоминал, как Цзун-Цзунгу носила мальчика, как, чтобы позабавить его, показывала ему на стене тень ушастого ослика, цокала языком, подражая цокоту копыт…
Поделиться книгой: