Метро 2035: Бег по краю [litres]

– Хайль!

Где-то наверняка присутствовали те, кому этот оглушительный, сотрясающий своды «хайль» в действительности и предназначался. Они не могли пропустить подобное, но где же они? Опасаться надо каждого, ведь неизвестно, кто сейчас наблюдает из толпы. И за кем наблюдает. Априори предполагается – за всеми. Штольц не испытывал страха, маскировка была хороша. Ни расстрел, ни повешение не шокировали его и даже не удивили. Правила игры жесткие, но их необходимо соблюдать. Он знал, куда пришел, и что его ждет. Когда-нибудь и это закончится.

***

Если у кого-то подобные мероприятия и пробуждали первобытные инстинкты, то Штольц всего лишь вспомнил, что давно собирался поесть. Не то чтобы зрелище вызвало желание что-то проглотить. Притерпелся уже и не терял аппетита. Но возвращаться сейчас домой или идти в столовую для офицеров Рейха не было желания: дома слишком пусто, и сразу одолеют мрачные мысли, а в офицерском общепите, напротив, слишком оживленно, и детальное обсуждение петли и пули в голову действительно напрочь испортит настроение, какое еще осталось. Под лозунгом «Arbeit adelt»[2], легко уместившимся на колонне и совершенно не понятном русскому населению, съежилась знакомая девичья фигурка. Лизхен рассеянно смотрела в пространство и грызла ногти. Штольц подошел поближе, она узнала его и спрятала руку.

– Лизхен, тебе не кажется, что тут следовало бы изобразить die Arbeit ist nicht ein Wolf…[3] И это более соответствовало бы истине?

Девушка быстро перевела в уме простенькую фразу и улыбнулась, прикрыв рот ладошкой. На пальцах выступили капельки крови, что же могло так взволновать ее? Вот это и стоило выяснить.

– Ты не хотела бы пойти перекусить?

– Пойти куда?

Ее явно интересовало не место, куда ее вдруг решил пригласить старший офицер, а как он вообще может что-то есть после такого зрелища? Потому что старший. Потому и офицер… И ей, сотруднице рейхсканцелярии, которая ведет допросы, тоже не следовало быть такой нервной, эта мысль будто стронула с места еще один камешек. Не приведет ли это пока еле уловимое шуршание к оглушительному сходу лавины, не изменит ли такой привычный рельеф внезапной догадкой? Георгию Ивановичу не терпелось это выяснить, он предложил руку спутнице и направился в подобие кафе с громким названием «У Шванштайна», хозяин которого пытался придать заведению самый приличный вид, какой только мог вообразить. Жаль, фантазия у него была бедновата, да и респектабельность приходилось не реже раза в неделю поспешно восстанавливать после поздних посиделок буйной местной публики. Пока еще не вечер, и клиенты подобрались исключительно мирные. Цепкий глаз хозяина сразу выделил уверенного и подтянутого сотрудника аналитического отдела, которого он бросился обслуживать сам.

Крупный мужчина скорее был похож на мясника, чем на респектабельного бюргера, с громкой фамилией Шванштайн[4] – которым назвался сам и обозначил свое заведение. Яркая вывеска зазывала посетителей, но далеко не каждый житель Рейха мог позволить себе посидеть у Шванштайна. Больно уж кусались цены. Да и всем было давно известно, что хозяин служил сексотом у службы безопасности и исправно поставлял гауляйтеру Банному разговоры подвыпивших посетителей. Штольц, конечно, тоже знал об этой особенности хозяина, но он еще знал, что настоящие имя и фамилия могучего Шванштайна были Йозя Розенсон. И только слуха об этом было бы достаточно, чтобы взойти на эшафот сразу же за только что казненными азиатами. Это знание давало Штольцу спокойствие при посещении элитного заведения, а также увеличивало уважение хозяина до бездумного обожания и поклонения, да еще и гарантировало некоторые скидки.

– Здравствуйте, Георгий Иванович, проходите, посадим вас за лучший столик!

– Сажайте. – Штольц скептически оглядел засуетившегося бармена. – И обслужите как следует. Особенно даму.

– Даму… Тот прикидывал, для какой надобности офицер привел с собой столь юную девицу, и приготовился разнюхивать обстановку. И уже жалел, что опрометчиво пообещал посетителям лучший столик, который находился далековато от стойки в нише, чтобы шумные выпивохи не мешали ВИП-клиентам. Что дама будет пить? Есть?

Штольц отодвинул стул для Лизхен, она осторожно села на краешек, не привыкла ни к подобному обращению, ни к ухаживаниям вообще. Да еще назойливый хозяин не отходил, стараясь услужить.

– Свинина у вас свежая?

– Прямые поставки с Аэропорта! Зачем обижаете? У нас лучшее заведение Рейха.

– Лучшее заведение – это у нас в рейхсканцелярии. Но все-таки приготовьте ваш непревзойденный шашлык. И просьба: лично проследить. Чтобы не опозорить себя и меня перед такой милой девушкой.

Хозяин нейтрализован на кухню хотя бы на четверть часа, но есть риск не меньше времени провозиться с Елизаветой, которая от такого непривычного обращения засмущалась и вообще только сейчас осознала, что оказалась за одним столиком со Штольцем практически наедине! И он смущен не меньше, хотя бы для виду, словно поступок его был импульсивным, а не продуманным. Инициатива встречи должна была полностью исходить от него, тогда можно исключить проверку рейхсфюрера… Да и если бы Ширшов сейчас решил устроить Штольцу новое испытание, то не показывал бы сотрудницу и ее навыки. Наверное… Так почему бы самому не прощупать новые методы допросов?

– Лизхен, вам нравится работать с Константином Сергеевичем?

Девушка кивнула с воодушевлением, если она и распознает ложь безошибочно, то сама не умеет скрыть свои мысли. Иначе не грызла бы ногти у всех на виду, переживая после показательной казни заключенных.

– Приятно видеть такое симпатичное лицо среди нашего серьезного и довольно мрачного царства серьезных аналитиков и идеологов. А работаете вы… ну, просто настоящий Вольф Мессинг!

– Мессинг? – Лизхен задумалась. – А он с какой станции? С Пушкинской или Чеховской? Я такого не помню.

– Конечно, нет, его и я не помню, он же родился больше ста лет назад. Говорили, что этот человек умел читать мысли на расстоянии. И, наверное, как и вы, чувствовал правду и ложь.

– Да это вы врете, Георгий Иванович, не бывает такого. Специально придумали.

– Ничуть! Не верите мне, тогда спросите у Ширшова.

Елизавета растерялась почему-то еще больше. И Штольц не знал, как продолжить разговор… Но останавливаться не привык.

– Если не бывает, то какой же методикой пользуетесь вы?

Большие глаза недоверчиво уставились на него. Не пережал ли? Не почувствовала ли она сейчас себя на допросе?

Мужчина напротив что-то скрывал… Скрывал всеми силами, сидел неподвижно, ничто не выдавало его целей. А так хотелось узнать, зачем ее пригласили в это довольно дорогое заведение. Елизавете было приятно и в то же время настораживало. Жаль, что она не умеет, как этот Вольф Мессинг, ничего прочесть на расстоянии! А на контакт объект не шел. Объект ли? С кухни чем-то вкусно и многообещающе пахло, если ранее мыслей о еде не возникало, только чуть не вывернуло наизнанку в уголке из-за этого повешенного на помосте, то теперь Георгий Иванович все же сумел ее отвлечь, за что девушка была ему очень благодарна.

– А этот… Вольф, что он умел?

– Был в некотором смысле актером, развлекал публику, показывая такие вещи, в которые никто не мог поверить! – Штольц заметил, что женщина, которая приносила на столики еду, уже в третий раз проходит мимо, протирая пустые столы и стулья, от ее тряпки они чище не становились. Зато это занятие позволяло услышать разговор. – Девушка!

Польстил сильно, но в респектабельном заведении и подавальщица была вполне симпатичной. И не могла сделать вид, что не слышит, возраст и комплимент еще не позволяли прикинуться глухой.

– Чего изволите? – официантка моментально оставила в покое соседний столик, напоследок смахнув последнюю невидимую пылинку.

– Принесите что-нибудь выпить, пожалуйста. Мне покрепче, а девушке поприличнее…

Елизавета опустила взгляд, ее не раз угощали выпивкой, но никогда еще это не происходило так официально. Отказать просто невозможно, да и не хотелось. Георгий Иванович ничем не напоминал тех бесцеремонных парней, которые пытались ее напоить и предложить тут же отправиться в постель. Хотя и в рейхсканцелярии таких хватало.

– Так вот… Вернемся к нашему разговору. Не могли бы вы, Лизхен, поделиться секретом, что вы показали Ширшову? Он без проверки способностей не допустил бы вас к такой ответственной работе. Но ведь настоящие мастера всегда хранят свои секреты? – Лиза промолчала, так и не поднимая глаз. Штольц продолжал изучать ее лицо, приятное, но опять сильно испуганное. «Чего она так боится?» – Вольф Мессинг утверждал, что по неуловимой для обычного человека мимике и движениям тела можно о многом догадаться, наука физиогномика это подтверждает, существуют методики для того, чтобы отличать правду от лжи… Но как такая молодая девушка могла освоить их за такой короткий срок? С вами кто-то занимался с детства? Может быть, сам рейхсфюрер?

– Константин Сергеевич действительно знает меня с детства, потому проверками не мучил. Ну, почти… – Лиза наконец-то посмотрела Штольцу в глаза. – Он сам хорошо видит правду и обман. А вы сейчас пытаетесь меня соблазнить?

Она улыбнулась, но чувствовалось, что ответ на этот вопрос ее действительно волнует. Хотя Штольцу казалось, ответ должен был бы беспокоить посильнее! Или она даже готова в чем-то уступить? Нет, не во всем, разумеется, и не сразу, но не нужно и экстрасенсорных способностей, чтобы понять: Елизавете он симпатичен больше, чем многие другие. И она ему – тоже, хоть и не так, как девушка думает.

– Похоже, первую же проверку я провалил, – с грустным видом сказал ведущий аналитик Рейха. – Я хочу вам как минимум понравиться, – честно признался Георгий Иванович. – Сам не знаю, зачем вас пригласил, ведь пообедать вы явно могли и без моей компании. И если она вам неприятна…

– Нет!

Елизавета положила руку на его холодные пальцы, и Штольцу показалось, что это сделано не просто так… А имеет это отношение к методике? Ее энтузиазм настораживал и заставил мягко убрать руку со стола.

– Спасибо за доверие, а особенно – за ваш вопрос, потому что я уже не так молод, несколько отвык от свиданий. Пусть это будет обычным обедом коллег по работе.

На стол бухнулся поднос с двумя стаканами, которые подавальщица едва не расплескала от возмущения: действительно, черт старый, позвал девчонку да еще поит ее лучшими напитками! Георгий Иванович сдержанно поблагодарил фрау Хельгу, как гласило имя на бейджике, и взял свой стакан.

– Давайте, Лизхен, выпьем за ваши успехи.

– И за ваши?

– А что – мои? Они уже давно состоялись, и, боюсь, превзойти самого себя мне не удастся… – взгляд девушки вспыхнул недоверием. Штольц только улыбнулся, ведь она была права. Но пусть думает, что немолодой офицер просто о многом умалчивает по службе или набивает себе цену. В этом мужчины мало отличаются от парней.

Георгий Иванович говорил не о том, что думал! Это Лизе было ясно сразу, и даже не используя свой дар, она чувствовала какую-то неуловимую ложь в его словах. Простым обедом коллег это явно не было! Но и не было допросом… Когда он убрал руку, даже подумала: Штольц догадался о многом… Чтобы растянуть паузу, попробовала содержимое стакана. Крепкое, довольно противное, и сахару переложили. Ее успехи радовали рейхсфюрера, теперь и Георгий Иванович решил похвалить. Но не для этого он позвал пообедать, не для этого рассказывает про какого-то человека из прошлого. Хотелось довериться ему, в первый раз довериться кому-то, ведь этот мужчина многое разгадал в ней, от него ничего нельзя скрыть! И в этом они даже похожи. Напряжение чуть отпустило, Елизавета поняла, почему Штольц чем-то ближе остальных: у них обоих есть секреты, они оба не те, кем их считают, привычно надетые на лицо маски скрывают не врага, а просто помогают выжить. Довериться… Зачем?

Принесли шашлык, хозяин с гордостью поставил перед ними тарелку с шампурами. Мясо оказалось и в самом деле свежеприготовленным, не разогретым вчерашним, и оттого намного вкуснее. И пока Елизавета не расправилась с большей половиной блюда, ей было не до Штольца. Потом снова вспомнила о нем и с благодарностью улыбнулась, подняла стакан, тоже попытавшись предложить тост:

– Чтобы мы хотя бы иногда могли так посидеть вместе… с вами.

– Я так и думал, что вам понравится шашлык. – Георгий Иванович скромно улыбнулся. – Похоже, за вами ухаживали те, кто еще вовсе не умеет это делать.

– А вы… – и девушка поняла, что не знает, как продолжить! Спросить, «а вы ухаживаете?» или еще более пугающую ее саму мысль, возникшую, скорее всего, под действием алкоголя «а вы умеете?» Спросить, надеясь на что-то.

– А я продолжу про Вольфа Мессинга. Говорят, его способности помогали раскрывать преступления, хотя этого никто документально не подтвердил. Он мог внушать человеку мысли, заставить его сделать что-то. В общем, он творил чудеса. Как и вы. Ведь вы настоящее чудо, Лизхен!

И уже он протянул руку к ней поближе. Говорил правду, сомнений не было. Он считает ее чудом, а она сама свой дар – проклятием! И какое же облегчение наступило на душе, когда Елизавета осознала, что Штольц обо всем догадался, понял… И совсем ее не осуждает. Хотелось оставаться здесь вечно, сидеть рядом с ним и смотреть в глаза, разговаривать. Ведь так просто, на виду у всех, Георгий Иванович смог вытащить на свет правду, которую она так давно скрывала, и никто этого не понял и даже не заподозрил! Не умеет ли и опытный аналитик Рейха тоже творить чудеса?

Елизавета не была чудом в том смысле, который обычно вкладывается в это слово, перед ним сидела не фея, а вполне материальная девушка, сильно испуганная чем-то. Он все-таки решился взять ее за руку. Ноготки были обкусаны, но пальцы теплые и изящной формы, они уже более уверенно скользнули в его ладонь, ответившую дружеским пожатием. Значит, она не читает по лицу. Это не зрительный контакт, ее проверка основана на ощущениях. Стало любопытно, легкое чувство опасности не угасло, а еще больше пробудилось: нужно знать все методы Рейха и СД, Штольц умел владеть собой на допросах, но к такому чувствительному детектору, как Лизхен, оказался не готов. Она не только загадка, но и потенциальная угроза задуманному делу… Улавливает ли его страх сейчас? Похоже, что да, но при этом поглощена собственной неуверенностью и новыми ощущениями. Значит, чувствительный прибор тоже может выйти из строя? Трудно думать так, когда видишь перед собой симпатичную смущенную девицу, но разве он мог позволить себе эмоции?! И Лизхен безошибочно уловила сейчас этот небольшой всплеск, потому что с надеждой посмотрела ему в глаза.

– С вами приятно разговаривать, Лизхен.

– Правда? – уже чуть кокетливо уточнила она.

– Сами знаете. Но вы еще многого не знаете… И если мы будем чаще видеться, то я могу рассказать вам немало интересного. Я ведь когда-то был преподавателем, вы не слышали?

– Нет, но я много слышала про вас от рейхсфюрера, хотя он говорил больше про работу. Что вы хороший сотрудник, он вас ценит, и что если бы не вы, то аналитический отдел вызывал бы у него больше беспокойства.

Цитата Ширшова была так точна, что показалось, будто тут сидит рядом и сам Константин Сергеевич. Стало неуютно обоим.

– Давайте лучше немного отвлечемся от дел, у нас обед. Мне и без того нужно скоро вернуться на службу. Вы хотя бы, надеюсь, уже свободны? Мы все очень любим нашего фюрера, но не хотелось бы вспоминать о нем каждую минуту.

Девушка хитро улыбнулась и едва заметно сжала руку. Маленькая ложь была заложена специально, как пробный импульс… Аналитик всегда находился в рабочем режиме. И сейчас не получал от этого никакого удовольствия.

– Какого из фюреров? – прошептала Елизавета, наклонившись к Штольцу поближе.

– Каждого! – ответил он так же тихо и поднес ее пальцы к губам. И чтобы обозначить конец беседы, и чтобы создать впечатление романтической обстановки. Эксперимент оказался удачным и даже приятным.

Девушка поняла шутку, хотя приняла его жест скорее за знак помалкивать на столь крамольные темы, и тоже с расстроенным видом встала из-за стола. Было жаль отпускать Георгия Ивановича так быстро, и она удивлялась самой себе: почему же она его боялась вначале? Теперь хотелось бережно вспоминать каждое слово, пусть даже Штольц был вежлив и обходителен просто по привычке. И ждать новой встречи!

Штольц торопился вовсе не на службу, в рейхсканцелярии намеревались не работать, а отпраздновать событие. И предстояло снова окунуться в атмосферу ненависти и презрения к иным национальностям и расам. В такие минуты Георгий Иванович ощущал благодарность судьбе за то, что родился немцем – быть таким русским он вовсе не хотел. Русским, забывшим, что великая страна стала таковой не на крови инородцев, что истинный подвиг в самопожертвовании, а сила не нуждается в страхе, чтобы доказать ее всем. Русским, забывшим, как оставаться человеком.

Глава 10

«Рейх – на Чешке – хорошо…»

Успех операции нужно было отпраздновать – невесть где добываемые запасы спиртного в кабинете партайгеноссе опять лились рекой. Приглашенный Штольц не забывал вовремя поднимать стакан за здоровье фюрера, процветание Рейха и невразумительное «чтоб все они сдохли» (не уточняя, кто именно эти «они»), но старался не напиться. И без того тошнило от вида нацистов, нажравшихся в дупелину и травивших еврейские анекдоты. Что ни говори, а обед с Лизой был намного приятней, но отказаться от этого приглашения Георгий Иванович не смог. Он поднял бокал с коньяком, рассматривая жидкость в свете неяркой лампочки под потолком. «Где Шванштайн умудряется доставать настоящий коньяк? Наверное, тут не обошлось без его национальной «шахтерской» хватки» Он улыбнулся… не столько старому еврейскому анекдоту, сколько мысли, что сам скатился до травли оных… пускай только в мыслях… «Это заразно!» Штольц опустил бокал с напитком и оглядел окружающих.

Сильно набравшегося агитатора несло. Он никак не мог слезть со своего профессьон де фуа, поднял бокал и громко продекламировал:

– Крошка сын к отцу пришел, и сказала кроха: Рейх – на Чешке – хорошо, партизаны – плохо!

Громко заржав собственному экспромту, он залпом выпил, ни капельки не заботясь о том, воспринял ли кто-нибудь, кроме него, эту сомнительную переделку строфы из Маяковского как тост. А участие в этом собрании «великих» лишний раз утверждало его в собственной незаменимости и важности, подпитывая и без того гипертрофированное самомнение. Глава агитационного отдела любил аудиторию, особенно после нескольких рюмок. Замерев на минуту, словно прислушиваясь к ощущениям, которые возникли при путешествии коньяка по организму, Гаусс передернулся, занюхал рукав своего черного кителя и продолжил:

– Рейх предназначен для сверхчеловека! И она должна существовать… эта сверхличность, которая стоит над всеми. Которая над всеми поставлена. Чтобы всех… Всех!!!

Он выразительно сжал кулак, но что эта личность должна сделать со всеми, Леонид Павлович уже не уточнил, а судя по мечтательному выражению лица, плевала его собственная сверхличность на остальных. И с огромным удовольствием. Говоря об этом, агитатор-идеолог точно имел в виду не фюрера!

– Сверхличность должна управлять. – Партайкамерад, похоже, решил добрать пропаганду, которую утром на почти трезвую голову не смог донести до широких масс. Теперь народу было значительно меньше, в теплой компании Гаусс-Гусев расцветал и обычно отдыхал душой, но сейчас отчего-то помрачнел, с трудом подбирая слова, чтобы выразить давно волнующую его проблему. Управление Рейхом не давало ему покоя, потому что не было надежд сесть на это место самому. – Агитаторы – вот это сила. Где бы был весь это ваш, – он икнул и торопливо поправился, – наш Рейх, если бы не мы – истинные патриоты националистической идеи. Кто вам собирает пополнение – я. – Он не уточнил, что не он лично, а его люди, и то не напрямую, а посредством распространения агиток на смежных станциях с сомнительным результатом. Гаусс неопределенно помахал в воздухе рукой и как бы удивленно уставился на свою непослушную кисть, позволившую себе вольность без участия хозяина, но, вновь поймав ускользнувшую мысль, продолжил: – Они всегда фюреров ищут не там… Там какие-то жалкие морды. Разве они достойны? Поэтому и меняют их чаще, чем носки!

«Однако! Здесь становится жарко…». Георгий Иванович искал благовидный повод, чтобы покинуть комнату. Длинный язык не доводит до добра. Слушателей много, если сейчас же и немедленно не доложить, куда следует, он присоединится к виноватым. Слушал и не воспрепятствовал. Он начал пробираться к двери, Гусев пьяно ухмылялся:

– Старикам тут не место…

Конечно, не место! В службу безопасности на Тверскую Штольц направлялся чуть ли не бегом, опасная крамола будто прилипала к подошвам, но не тормозила, а заставила ускорить шаг. У дверей даже чуть покраснел, скорее от еле сдерживаемой улыбки – не предполагал, что серьезный сотрудник рейхсканцелярии поскачет вприпрыжку по лестнице, как босоногий мальчишка. Хорош… Вжился в атмосферу Рейха, принял эти законы подлости, лицемерия и предательства. Никак не меняются правила игры. А главное, что не остался там, где сейчас проведут чистку рядов партии.

– Удивлен вашей… преданности. – рейхсфюрер опять слегка усмехался в усы.

– Преданность и предательство хоть и противоположные слова, но однокоренные и иногда способны встать в одну строку. Вы это имели в виду?

– Имел… Правда, разве что совсем немного.

Штольц снова порадовал своим аккуратным видом, стремление к порядку в нем было не вынужденным, а вполне непринужденным. Немецкие корни давали о себе знать даже в мелочах.

Рейхсфюрер тоже любил игру слов. Он внимательно смотрел на собеседника. Выбирая, кого предать, Штольц не ошибся. Не соблазнился приятной на первый взгляд компанией, расслабившейся в кабинете за закрытыми дверями. Но осторожен, чертовски осторожен! Поразмыслив, Ширшов решил, что это качество делу не повредит.

– Подобное поведение среди нас, идеологов национал-социалистической партии, непростительно. И не прощается, разумеется. Гусеву вынесен приговор. Убедительная просьба не слушать, что он будет говорить перед смертью. Не вникать, во всяком случае.

– Приговоренные к смерти говорят слишком много правды, чтобы очистить свою совесть? – Георгий Иванович и сам знал, что это не так.

Ширшов нахмурился и отрицательно покачал головой.

– Чушь они несут! Здесь перед смертью не исповедуются и не раскаиваются, разве что в том, что так глупо попались. А Леонид Павлович глуп, и его теория сверхчеловека вредна и абсурдна. Ubermensch[5] – это просто такая сказка… для взрослых. И я с большим трудом вытравил из некоторых еретиков мысль, что весь этот конец света имел целью породить идеального мутанта, – Он на секунду задумался. – Вытравливаю. Генетические уродства – враг великой нации, только чистота крови спасет нас, и именно сейчас мы закладываем основы великого будущего! Впрочем, вы помните об этом не хуже меня.

– Теория очевидно вредная. Пуля в голову тому доказательство.

– Я не настаиваю, чтобы вы приводили приговор в исполнение… если вы, конечно, сами не настаиваете, Георгий Иванович. – Он многозначительно улыбнулся. – Для этого у нас есть специально обученные люди. Вы свою проверку уже давно прошли. Лучше не тратить лишних патронов. Как в прямом, так и переносном смысле. Такова нынешняя экономическая доктрина Четвертого рейха. Но первый ряд партера и мне, и вам обеспечен. Раз уж мы с вами замутили этот спектакль, то обязаны досмотреть его до конца.

***

– Опять ты позже всех? – недовольная смотрительница помывочного пункта все-таки выдала Елизавете кусочек мыла и включила уже перекрытую воду. – Задерживаться из-за тебя придется.

– На работе задержали, – оправдывалась девушка. – У нас всегда допоздна сидят.

Из душевых леек подтекала, медленно набирая напор, мутная рыжая жидкость. Трубы давно требовали замены и не выдерживали круглосуточного напряжения, потому воду перекрывали на ночь – порядок поддерживался везде, куда мог нагрянуть с инспекцией бдительный Ширшов. Елизавета выкрутила до предела горячий кран, потому что остывающий бойлер к ночи уже не давал нужной температуры. По коже и без того бегали мурашки, как от озноба, только причина была не в прохладном кафеле вокруг и не холодноватой воде. Георгий Иванович… Она еще раз мысленно произнесла его имя – вслух побоялась, хотя оставалась в душевой одна, и некому было подслушивать. Самой себе оказалось трудно признаться, что сегодняшняя встреча оставила след, приятные воспоминания тревожили ее вот уже несколько часов, и Елизавета едва дотерпела до того момента, когда сможет спокойно подумать. Спокойно не получалось. Вроде Штольц произносил самые обыкновенные слова, рассказал о каком-то странном человеке и накормил вкусной едой. Так, наверное, поступил бы отец, если бы у Лизы он был… Но несмотря на то что сотрудник аналитического отдела намного старше и по званию, и по возрасту, чувства возникли почему-то совсем не родственные.

Девушка принялась изо всех сил тереть кожу старой и довольно-таки дырявой поролоновой мочалкой, будто это могло помочь заодно избавиться и от мыслей. На что она надеется? Нет, конечно, Елизавета понимала, что нравится мужчинам, и если бы в рейхсканцелярии не соблюдались так строго законы и правила, в том числе и о семейных ценностях, как основы государства, то отбою бы не было от поклонников. Грозная тень протекции Ширшова отпугнула многих, остальных – ее работа на допросах, но оставалось еще немало таких, кого только привлекало ее положение. Этих она боялась сама. Но рядом с Георгием Ивановичем привычный страх пропал, и появился какой-то новый… Страх не совладать с собой, открыть ему душу и не только. Он угадал в ней дар, девушка еще не понимала как, но приняла это за хороший знак. Пусть же он и дальше так угадывает ее мысли, может, и не придется ничего говорить самой? Не придется объясняться. И она снова увидит в его глазах правду: она ему очень интересна и чем-то близка.

Хлопнула дверь, Елизавета вздрогнула и поспешила намылиться, взбив мочалкой густую пену. Девушка вышла из-под струй душа и замерла. Тишина, только плеск ударяющихся крупных капель о пожелтевший кафель. Убедившись, что вокруг тихо и никого нет, снова встала под уже едва теплые струйки воды.