Метро 2035: Бег по краю [litres]

– А вы готовы страдать за свои идеи, Георгий Иванович?

– А вы?

– Я, в отличие от вас, эти идеи создаю. И скорее заставлю страдать других, которые со мной не согласятся. Идеологическая составляющая очень важна для нас. Без нее общество мертво духовно.

– Любая попытка победить определенную идею силой оружия обречена на провал, если только борьба против враждебной идеи сама не примет форму борьбы за новое миросозерцание. И лишь когда против одного миросозерцания в идеологическом противостоянии и всеоружии выступает другое миросозерцание, тогда и насилие сыграет свою решающую роль и принесет пользу той стороне, которая сумеет его применить с максимальной беспощадностью, не считаясь с тем, что война не станет быстрой, – Штольц отчеканил увековеченную в книге мысль Великого фюрера, хоть и на свой риск переиначил некоторые слова, и взглянул на оппонента, постаравшись убрать подальше мысли собственные. Рейхсфюрер одобрительно кивнул.

– Хорошо. Тогда не будем откладывать практику. Особенно практику беспощадности.

И повел испытуемого дальше вдоль ряда камер и клеток. Развитая, отлаженная машина подчинения чужой воле здесь работала без сбоев и на полную мощность. Иначе не было смысла столько места отводить под тюрьму для узников. Рейхсфюрер остановился возле одной из клеток и указал рукой внутрь, приглашая тоже полюбоваться содержимым. Потом достал из кармана пистолет.

– Приступайте к делу. Посмотрим, не ограничились ли вы одним лишь знанием теории… Всегда старался быть осторожнее с людьми, которые лишь рассуждают, но не делают. Гитлер также никогда не доверял им.

Мужчина за решеткой вжался в противоположную стену, Штольц смотрел прямо в его темные испуганные глаза, в которых обреченность смешалась со смертельным ужасом. «Трудно ненавидеть по чужой указке, но можно преследовать собственные цели. Жить. Убить одного? Конечно, убить, чтобы спасти сотни. Может быть, тысячи». Эти мысли не заняли и доли секунды, палец надавил на спуск. Но выстрела не последовало. Раздражение даже изображать не пришлось, Штольц попробовал еще раз, но пистолет просто не зарядили. Приговоренный продолжал сжиматься в комок за решеткой и только удивленно чуть приоткрыл один глаз после второго щелчка.

– Это что за театр?! – Георгий Иванович бросил пистолет рейхсфюреру, тот поймал оружие на лету, вынул пустую обойму и начал снаряжать в нее патроны. – Я вам что, артист, чтобы вас развлекать?

– Да кто ж вам даст сразу боевое оружие? Вы могли выстрелить и в меня… – Ширшов протянул Георгию Ивановичу «ПМ» рукояткой вперед. – Теперь я больше уверен в вас, Штольц.

Георгий Иванович снова взял на прицел пленника в клетке, новая игрушка забавляла, а устроить представление и он может, не все ж тут одному рейхсфюреру веселиться…

– Что вы делаете?! Стойте! – закричал Ширшов. – Это наш осведомитель, просто пришлось его поместить сюда. Нигде больше не может находиться человек неправильной национальности. – Ширшов даже побледнел. – Ну, вы даете… Не ожидал от вас, если честно. А еще интеллигентный человек, учитель… Нет, уничтожать цветных – это, конечно, похвально, но те, кто верно служит нам, покупают себе жизнь. До поры до времени, конечно, – добавил он, когда немного удалился от решеток.

– Я не люблю подобных розыгрышей.

– Вы обиделись на недоверие, Штольц?

– Обиделся, – мрачно ответил тот, щелкнув предохранителем и убирая оружие за пояс. Теперь пистолет будет в его распоряжении. Чего еще ждать в будущем? Какие проверки? Он готов, хватит и сил, и хладнокровия. Только одна искорка жизни теплилась под ледяной коркой, давно сковавшей душу. Спрятать ото всех этот огонек, прикрыть собственными ладонями, обжигая их, но такова цена… Помнить каждую минуту и одновременно накрепко забыть. Чтобы не выдать себя ничем, даже во сне. И не переигрывать. Весь этот Рейх – одна сплошная режиссерская постановка с криво намалеванной свастикой, и нужно четко понимать, с каким настроем выходить на сцену, а что изобразить за кулисами… Ширшов тут не более чем младший помощник, а директора этого театра не видит никто. Может быть, его и вовсе нет на этих трех проклятых Богом и людьми станциях. А может быть, он скрывается среди рядовых, просто не разглядеть ума и организаторских способностей за искусной имитацией пустого взгляда «верноподданного». Штольцу казалось, что он просчитал все варианты. И на все был один ответ: не расслабляться ни на секунду. Ну что ж, ему не привыкать…

Георгий Иванович понимал, что разговор еще не закончен. Ширшов сел за стол напротив и, заложив ногу за ногу, внимательно смотрел на Штольца. Переигрывать хозяина было еще не время, и лишняя собранность и хладнокровие способны насторожить седого опытного волка.

В кабинете над небольшим скромным столом висел портрет знаменитого усатого лица. Константин Сергеевич и сам носил усы, небольшие и почти седые, но не старался уподобиться идолу за спиной. Гитлер сам по себе, а у этого человека свой взгляд на вещи – это хорошо. И плохо. Яркие индивидуумы самые трудные противники.

И Штольц отсалютовал портрету с громким «хайль».

– Сядьте уже… – устало проговорил Ширшов. – Мне начинает казаться, что я поспешил с решением.

– Судя по увиденному мной, это было правильно? Ну, как я решил…

– Это было правильно там, снаружи. А здесь я предпочел бы увидеть того, кто сумел правильно воспринять и истолковать великие идеи и книги, а не тупо молящегося с воодушевлением на эту усатую икону! – Ширшов не смог подавить усмешку при виде удивленного лица Штольца.

Что скрывать, такой откровенной насмешки над идолом в этих стенах тот не ожидал. И рейхсфюрер, по праву собрав лавры, продолжил:

– Вначале было слово. И не стоит забывать об этом, Георгий, можно я буду так вас называть, вы же младше меня? И если хотите оправдать мои ожидания и мне понравиться. А я же прекрасно вижу, как вам хочется этого. Тогда не буду заставлять вас гадать, а просто скажу, чего хочу. Лучшее, что может быть в этом мире сейчас, – порядок. Ordnung! Именно к этому должен стремиться каждый разумный человек в окружающем нас хаосе. А кто сумел лучше добиться порядка в обществе, чем германский лидер прошлого века? Он в этом мой кумир, а не во внешней атрибутике. Важно, Штольц, что у вас внутри… Хотя и ваш внешний вид также говорит о стремлении к порядку. Вы еще относительно молодой, чтобы чувствовать, и достаточно взрослый, чтобы мыслить. Это не комплимент, а констатация факта, я давно не руководствуюсь в принятии решений личными симпатиями. И никому из нас не позволено действовать подобным образом: все во имя общего дела! Вы нужны мне здесь, этого требует от вас Ordnung.

Ширшов так произнес это слово, что на сей раз оно прозвучало без малейшего русского акцента. Стальной блеск в глазах рейхсфюрера говорил о том, что апелляций на его решение подавать не стоило. И Штольц кивнул с уважением – эту уверенную и бескомпромиссную силу стоило уважать.

– Спасибо за доверие, господин Ширшов.

Ему казалось, что на Красной линии он рисковал всем. Нет, только теперь ему есть, чем рискнуть! Не жизнью… А чем-то более важным.

– Да, Штольц, вам оказана честь, и, надеюсь, вы оправдаете столь высокую степень доверия. Именно СС делает Рейх не машиной убийств, а дает необходимый инструмент воздействия, мы не людоеды, нам не нужна одна лишь человеческая плоть, но нужны и чистые души.

– Очистить мир от скверны и построить новое общество?

– Безусловно.

Штольц уже понимал, что рейхсфюрер не любит ни в чем чрезмерности, и несколько успокоился.

Воспоминания отпускали неохотно. Прошло десять лет, а казалось – это было вчера. Теперь он стал своим среди чужих. Настолько своим, что Рейх нуждается в нем, как никогда. Но ни тогда, ни сейчас они не понимали его. Боялись, уважали, нуждались в его неординарных аналитических способностях, но не понимали. И слава Богу, а то бы пристрелили в ту же секунду.

– Черт, как же не вовремя я подкинул информацию про чегеваровцев. Знай я, что у них такой козырь… – штандартенфюрер осекся, поймав себя на том, что размышляет вслух. В комнате аналитического отдела никого не было, но, как известно, и у стен есть уши.

Уже почти сутки прошли с того памятного заседания верхушки. С тех пор Штольц не ел и не спал, пытаясь найти достойный выход из тупиковой ситуации. Ему как никогда нужна была связь с центром, но что мечтать о несбыточном, когда надеяться можно только на себя. Что тут думать – взрывчатка в метро попасть не должна, причем ни к кому. А это значит, что ее надо уничтожить на месте. Но как это сделать – вот вопрос вопросов. Что делать, Георгий Иванович понял сразу, но как это провернуть, он не знал… Была бы связь – отправил бы депешу, а там из Полиса сталкеры спокойно добрались бы до объекта и уничтожили его, но… полное отсутствие связи и абсолютное отсутствие времени для размышлений и подготовки к операции… вот так и выглядит цейтнот: надо действовать, а ни времени, ни средств на это нет.

Идея операции зарождалась в голове Штольца, но ухватить ее за хвост резидент пока не мог. В любом случае предстоит сложный и рискованный разговор со старшим Шварцем. Он обязан убедить этого перекачанного, но хорошо соображающего начальника службы безопасности в необходимости его, Штольца, участия в экспедиции на поверхность за взрывчаткой. Встав из-за стола, он аккуратно собрал листочки документов в папку и, выйдя из кабинета, направился в сторону перехода на станцию Чеховская. Пройдя по станции, которая содержалась в образцовом порядке, Георгий Иванович спустился по короткой лестнице, мимо отмытого до первозданного состояния памятника Чехову. Бросив взгляд на стыдливо прикрывающегося книжечкой великого русского писателя, Штольц невольно улыбнулся: «Вот, все-таки сохранилось, хоть и под землей, „великое“ ваяние Церетели». Стоит отмытый, сверкая бронзовой краской, в переходе. Георгий Иванович всегда поражался чистоте и порядку, процветавшему на станциях Рейха. Никаких нищих, проституток, неизвестных продавцов подозрительного вида. Граждане, проживающие тут, всегда опрятно одеты, и не видно праздношатающихся. Он предполагал, что порядок, или, как называл сие канцлер Ширшов – орднунг это основная причина, почему фашистский режим смог выжить. Порядок – это то, чего не хватает большинству станций. Другой вопрос, какой ценой достигается этот порядок.

Он сам стал свидетелем попытки изваять хотя бы в гипсе памятник Великому фюреру. Над статуей долго трудились по фотографиям, переделывая и украшая… Пока она не стала похожа на человека, но на вкус Георгия Ивановича сходство вышло слишком документальным. А комиссия высших чинов СС решила, что такая карикатура на Адольфа Гитлера никак не может быть представлена широким массам, потому памятник тихо уничтожили вместе с его творцом, скульптора расстреляли, чтобы неповадно было повторять подобное. Да и чтобы слухи о неудаче Рейха не разносил.

Спустившись по обездвиженному эскалатору, он отдал честь солдатам поста, которые замерли по стойке смирно при виде высокого чина, и быстрым шагом прошел в сторону рейхсканцелярии, где находилась вотчина лидеров государства. Штольц рисковал. Он должен был предложить реальный, то есть выполнимый логичный план взятия станции Лубянка с применением взрывчатки. В данном случае он не собирался изобретать велосипед. Ему вспомнилось, как в 1999 году до темноты он обходил с отцом двор, проверяя крепость замков на подвальных дверях и прочность слуховых окон своей многоэтажки. Тогда взрыв двух домов переполошил всю Москву. Долгое время бдительные бабушки звонили по поводу любого неопознанного мешка в милицию, независимо от того, что там внутри: картошка, мусор, сахар или взрывчатка.

– Все уже давно придумано до нас. – Георгий Иванович понимал, что если его собственные действия не увенчаются успехом, и гексоген с пластидом попадет в руки фашистов, это означает, что он вручает им грозное оружие с планом его применения. Затея была сродни бегу по краю пропасти. Он должен все рассчитать до малейшей мелочи, поскольку не имеет права на ошибку. Ошибка означает смерть. Причем не только его – возможно, всего оставшегося человечества в границах Московского метрополитена.

Доложив о своем визите секретарше, штандартенфюрер был удивлен, что его проводили не в кабинет Сергея Шварца, а в личный кабинет фюрера. В помещении находились оба брата. Старший вольготно раскинулся в черном кожаном кресле, которое жалобно поскрипывало под его массой, а фюрер сидел за своим дубовым столом и приветливо улыбался замершему в дверях со вскинутой рукой Штольцу.

– А, Георгий Иванович, проходите. Почему-то я не удивлен, что с планом пришли именно вы, а не ваш генерал. Поверьте, мне как никому известно, кто является генератором идей в вашем отделе, причем независимо от того, кто мне о них докладывает. И я могу отметить, что вы, мой дорогой, являетесь очень ценным сотрудником.

С этими словами Марк Шварц вышел из-за стола и приветливо протянул Штольцу руку, показывая ему свое личное расположение.

– Мой фюрер, я хочу предложить вам план захвата станций Красной линии. План рискованный, но вполне выполнимый.

– Мы внимательно слушаем. – Марк посмотрел на брата и вернулся за свой стол.

– Мой фюрер, идея заключается в том, чтобы коммунисты не только нам не мешали, а и способствовали завозу мешков с взрывчаткой на свою станцию.

– А разве такое возможно? – Марк с нетерпением поерзал в своем кресле и кинул насмешливый взгляд на брата. – При всем моем уважении к вашему таланту планирования операций такого рода, штандартенфюрер, я сильно сомневаюсь. Это больше похоже на магию. Не хотите же вы сказать, что Москвин сам попросит его взорвать, да еще и потребует доставки взрывчатки? В чем фокус?

Георгий Иванович улыбнулся, оценив чувство юмора фюрера. Хорошее чувство юмора присуще только умным людям, а уж дураком Марка Чёрного Штольц точно не считал.

– Да, операция рискованная, но не лишена изящности. Как известно, все новое – это хорошо забытое старое. Я предлагаю вам немного измененную схему доставки гексогена, существовавшую в конце двадцатого века у террористов, во времена второй Чеченской кампании. Наверное, помните, как в столице дома взрывали, мой фюрер?

– Что-то припоминаю, правда, в то время нам было… но это не важно, если можно, сразу перейдите к сути операции.

– Суть ее в длительной и кропотливой подготовке, которая заключается в том, что надо распространить слухи о том, что некоторые торговцы Ганзы – это, конечно, будут наши торговцы – обладают запасом соли.

– Просто соли? – недоверчиво произнес старший Шварц, и кресло под ним снова страдальчески застонало.

– Да, просто соли. Только одно «но»… это будет достаточно большой, можно сказать, стратегический запас соли. – Штольц немного снисходительно улыбнулся. – По моим данным, Красная линия испытывает большой дефицит в этом продукте. А у нас с этим проблем нет.

– Это что, мы должны уполовинить наш собственный стратегический запас столь ценного продукта? – Сергей Шварц даже повысил голос, но, видя, как Марк заинтересованно смотрит на докладывающего офицера, замолк.

– То есть, насколько я понял, вы хотите через третьих лиц продать часть нашей соли и под этим маскарадом протолкнуть мешки с взрывчаткой? – Марк задумался. – Хитро, и думаю, да, Москвин клюнет на эту наживку.

– Раз сама идея вам нравится, поясню детали. Естественно и продавцы в Ганзе и на Лубянке будут нашими людьми. Их задача подложить соответствующим образом промаркированные мешки с взрывчаткой, принять товар на Лубянке и отделить реальную соль от «камуфляжа». Для этого я собираюсь вывести из консервации резидента, который занимается продовольственными поставками на Красной линии.

– А дальше? – Марк уже ухватил идею, и по хитро бегающим глазкам было понятно, что она ему нравится все больше и больше.

– Дальше в ход вступают наши войска. Нужна мощная отвлекающая атака на Театральную. Хотя Театральная свободная станция, но находится под протекторатом Красной линии, и туннели к ней охраняются коммунистами. Там у нас сосредоточены основные силы, и коммунисты ждут атаку именно там. Не будем их разочаровывать… И когда все силы красных кинутся защищать крайнюю станцию, нам останется только активировать взрывчатку, отсекая войска противника от столицы. Взрыв станет сигналом для наших войск – они начнут захват Кузнецкого Моста и Лубянки. – Штольц сделал паузу и, посмотрев на внушительную фигуру Шварца-старшего, улыбнувшись, произнес: – А если захват Лубянки увенчается успехом, мы вернем наши запасы соли. Операция обязана быть успешной, поскольку мы одним ударом отсекаем красных от резервов и врываемся в их столицу. Получая в свое распоряжение несколько важных станций: Лубянку, промышленную станцию – Кузнецкий Мост, а при успехе и некотором везении, может, даже и – Театральную. И, собственно, политическое преимущество – обезглавливание Красной Линии. Мне кажется, они никогда не оправятся от такого удара.

– Да, идея мне нравится, и согласен – она изящна. Осталось дело за малым – найти взрывчатку и принести ее в метро. Это я поручаю твоим шталкерам, Сергей.

Начальник СД кивнул с важным видом:

– Я предлагаю поручить эту операцию Максу Вайзеру. Боевой разведчик, штандартенфюрер, выходец из шталкерфаффе. Лучше кандидатуры мы не найдем.

Марк задумчиво кивнул. Георгий Иванович набрался храбрости и произнес:

– Мой фюрер, я хотел бы просить вас о величайшей награде для себя. Я хотел бы участвовать в этой операции от и до, в том числе и в операции по доставке взрывчатки.

Фюрер Четвертого рейха, Марк Чёрный, внимательно посмотрел на замершего офицера. И, не найдя повода ему отказать, пафосно кивнул.

– Хорошо, номинально вы назначаетесь руководителем операции и, как руководитель, можете участвовать в вылазке на поверхность, но, как вы сами понимаете, там, – фюрер указал на потолок, – вы будете обычным бойцом со всеми вытекающими рисками.

– Да, я, конечно, понимаю. И спасибо за доверие.

– Не смею вас более задерживать. Выход на поверхность назначим на послезавтра, так что я бы вам рекомендовал познакомиться с группой.

Вскинув руку, Штольц развернулся и вышел из личного кабинета фюрера.

Сергей внимательно посмотрел в спину уходящего Штольца и вполголоса произнес: «Вайзер был бы лучше».

Глава 9

Зрелище

Василий Андреевич, которому поручили курировать восстановление связи со Штольцем, был в затруднительном положении. Он понимал, что невыполнение приказа грозит раскрытием лучшего агента, с таким трудом внедренного в Рейх, но как это сделать, он не представлял. Последняя надежда на законсервированного курьера, законспирированного под челнока между Ганзой и фашистскими станциями, позорно провалилась. Причем провал оказался глупым до абсурда. Караван был атакован мутантами на опасном Цветном бульваре, и агент погиб, так и не донеся шифровку до адресата. Хорошо, что хоть депеша досталась подземным монстрам, а не подоспевшему на помощь патрулю Рейха.

Нет, майор не боялся раскрытия резидента – расшифровать послание без кода было практически невозможно, – но сам факт наличия такового в рядах верхушки Рейха чрезмерно возбудил бы всю службу безопасности фашистов и крайне осложнил бы работу Георгия Ивановича, тем более в столь щекотливый момент – отсутствия связи с центром.

Столь беспомощным он себя никогда не чувствовал. Даже в то время, когда сам был резидентом на Красной линии – негласным помощником и одновременно оппонентом Штольца – когда был настолько близок к раскрытию, что оказался вынужден экстренно покинуть свой объект резидентуры. Тогда он действовал, что-то делал, а теперь… Он ничем не мог помочь Ментору. Только сидеть и ждать. Ждать сведений от Штольца, ждать ходов противника. Ведь их отчаянные, необдуманные ходы могут навредить общему делу.

Оставался лишь сомнительный резервный вариант с пареньком-курсантом. Литвинов рвался в бой. А вот этого делать ни в коем случае не следовало! Может быть, инструктаж поможет ему понять, что требуется в такой скрытной и рискованной операции.

– Игорь, вы когда-нибудь читали нацистские листовки?

– Никогда, товарищ майор!

– Придется ознакомиться… – и положил перед ним на стол измятый листок из недр типографии Рейха. – Старик неплохо тренирует вашу память, так что читайте и заучивайте… Если что-то непонятно, спросите у меня.

Курсант погрузился в чтение, по-детски шевеля губами. Потом поднял непонимающие глаза на Иванова.

– Василий Андреевич, это же чушь какая-то.

– Значит, объяснять надо уже меньше, – усмехнулся майор. – Вам придется сделать вид, что эта прокламация так вас заинтересовала, что вы решили навсегда связать свою жизнь с Четвертым рейхом. Пойдете туда в качестве добровольца. Про листовку ничего не надо лишнего сочинять, вы ее просто случайно подобрали на полу и прочли. И хотите узнать больше об обещаниях светлого будущего чистой расы, которая должна властвовать в метрополитене и во всем цивилизованном мире.

Парень продолжал пялиться в листок. И не мог связать странные и страшные слова о превосходстве одних наций над другими с нарисованной сверху картинкой, где счастливые на вид мужчина и женщина держали на руках белокурого ребенка. Майор вздохнул.

– Тут понадобится не только смелость и самопожертвование… Немного притворства. Справитесь?

– Так точно, товарищ майор!

– Так же отвечайте и в Рейхе… Только звания будут звучать по-другому: «господин штурмбаннфюрер», а не «товарищ майор». Главной задачей будет разыскать там одного человека, который остался без связи и которому очень нужна сейчас наша помощь. Вот от него и таких, как он, действительно зависит во многом будущее человеческой расы! Какого бы цвета кожи она ни была.

– А кто он? – курсант уже догадался, что речь идет о внедренном агенте, но хотел знать больше.

– Он немец. Один из немногих настоящих немцев… Но среди этих переделанных на чужой манер имен трудно будет его распознать. Придется его найти, задавая вопросы очень осторожно. Вам сначала не поверят и будут держать под наблюдением.

– Я должен спросить про немца там? Если круг поисков небольшой совсем…

– Хорошо соображаете, Игорь, не зря вас рекомендовали… Придя туда, вы удивитесь многим именам, вот и спросите сразу, пока любопытство будет еще выглядеть неподдельным, есть ли этнические немцы на станциях. Или вам назовут нескольких, в том числе и Георгия Ивановича Штольца, или придется включить фантазию и разыскать его самому. Он занимает высокий пост в Рейхе, так что пробиться к нему непросто. Но вы будете знать его в лицо.

***

Ширшов ждал Штольца за дверью. Георгий Иванович знал зачем и выходить совсем не хотел. Почему-то ему казалось, что, несмотря на десяток лет безукоризненной службы на Рейх, рейхсфюрер продолжает его проверять. «Сколько уже можно?..» Сюрприза все равно не получится. О том, что блокпост задержал нескольких «черных», знала вся партийная верхушка – и все уже готовились идти на казнь. Зрелище ожидается не из приятных. Если в самом начале, пытаясь обосноваться в Рейхе, Георгий Иванович был готов убить кого угодно, то теперь он не сыграл бы так убедительно. Но от него и не ждали действий – его место в зрительном зале.

«Неарийцы» будут показательно уничтожены – нужно иногда поднимать боевой дух и подкреплять теорию практическими занятиями. Какой-нибудь проштрафившийся ефрейтор для этого не годился – сор из избы не выносят. Странно, почему же некоторые любят запах крови, почему именно он придает им сил? Чужой крови, разумеется. Резиденту уже не требовался адреналин, он его получает ежесекундно, в большой дозе, да и нет для него удовольствия в победе над слабым и безоружным противником. Сам от этого сильнее не станешь, а какой тогда смысл? Напрасная жертва. Идеология Рейха и национализм не уложились в сознании Штольца, он просто снова мимикрировал под среду. А вселить страх во врага можно и другим способом – показать настоящую силу.

Почему-то присутствие оживленной от предвкушения толпы не вызвало ни малейшего удивления – она, публика, должна любить подобные шоу. Скука заставит полюбить что угодно, если это вносит разнообразие в будние дни. Коммунисты развлекаются тем, что проводят на своих станциях демонстрации, бандиты устраивают гладиаторские или боксерские бои, а на фашистских станциях уничтожают всех, кто не подходит, по их понятиям, к чистой нации. Сомнительное развлечение. А вот лица присутствующих – настоящее зрелище. Не этот бледно-желтый человек с петлей на шее. Георгий Иванович лишь мельком скользнул взглядом по «черному», чтобы не выдать сочувствия, во всяком случае, некоторого сопереживания ситуации и посмотрел вокруг. Нет, не все собравшиеся здесь пришли по собственной воле, это радовало. Значит, здесь есть еще люди, которые, как он, не верят в фальшивые идеалы. Но слишком многие искренне ненавидели пленников, Рейх ли им замутил мозги или это жило в них с самого начала… Как можно ненавидеть незнакомца, ничего не зная о нем? Ксенофобия еще не повод для приговора. Вместе с жалостью Штольц испытывал любопытство, но вовсе не по тому поводу, что и все остальные: он снова не мог ощутить себя частью чего-то… Быть составной частью этого многоклеточного организма – себя не уважать. Хоть лицо отразило нужную эмоцию, уже неплохо.

В патетическую речь о пользе для человечества белой расы и вреде всех остальных, об избранности и превосходстве Штольц уже не вникал. Зачем, если он сам частично поучаствовал в ее составлении? Не удержался, некоторые корявые словесные конструкции резали слух бывшего учителя. Лишь бы не пропустить момент, когда нужно будет включиться в единый порыв и поднять руку более-менее осмысленно.

– Хайль!

Детсадовский стадный инстинкт. Но пистолет, приставленный к затылку приговоренного, выстрелил вполне по-настоящему, лицо «черного» превратилось в кровавую дыру, ошметками его плоти забрызгало первые ряды. Георгий Иванович оглядел себя. Ему не хотелось менять рубашку, а ходить испачканным по рейхсканцелярии считалось дурным тоном. Подошла очередь следующего, этот стоял прямо на высокой скамье, опустить голову ему мешала затянутая на шее петля. Человек просто закрыл глаза и шевелил губами, обращаясь не к безжалостным палачам, а к Богу, скорее всего Аллаху, которого рассчитывал скоро увидеть. И уж лучше его, чем толпу, которая пришла поглазеть на казнь, как на спектакль. Штольц не мог отвести взгляда от приговоренного, который держался со всем возможным достоинством, даже стоя босиком на грязной скамье. Нет, вера не поможет ему выжить, чуда не произойдет… И когда раздался глухой стук выбитой из-под ног опоры, вместо хруста позвонков послышался сдавленный хрип, петля захлестнула горло и сдавила шею. Молодая пара стояла перед штандартенфюрером: унтер-офицер в полевой форме и совсем юная девушка. Девушка обвила своей рукой руку супруга, уцепилась за него, но не в страхе, а для того, чтобы тот разделил с ней ощущения радости. Кем надо быть, чтобы хотеть разделить это зрелище со своим любимым? Не в силах понять этот девичий восторг, Штольц снова смотрел на дергающиеся в воздухе ноги, безуспешно ищущие опору, человек еще цеплялся за жизнь, хоть даже тени разума уже не оставалось в остекленевших, налившихся кровью глазах. Он уже почти узрел гурий рая? Или черную холодную пустоту небытия. Но судороги прекратились, мертвый пленник теперь был свободен. Штольц извинился перед Ширшовым, что вынужден покинуть столь незабываемое развлечение, сославшись на задание фюрера, и стал пробираться к выходу. Глухая стена людей надежно отгородила его от странной парочки влюбленных, наблюдать которых было для Штольца страшнее, чем саму казнь. Его собственная темница пока крепко заперта, решетки еще только предстоит сломать. Он обязательно придумает как…

Штольц продолжил проталкиваться через толпу, улыбаясь. Он услышал звук падения. Тело на помосте за спиной грохнулось на пол, значит, перерезали веревку. Настоящий немец аккуратно снял бы петлю, но русский не будет марать руки о распухшую шею и выковыривать не столь уж нужный ему толстый жгут из складок кожи, сдавивших его. Просто обрежет ножом… Благие намерения Ширшова о всеобщем орднунге не сбудутся, пока царит эта русская бесхозяйственность.

Штольц не стал оглядываться. Снова заскрипели доски эшафота, на который тащили очередную жертву. Рев толпы заглушил почти все.

– Во имя великого Рейха! Во имя великой нации!

– Хайль!

Ладонь Штольца уже привычным жестом взметнулась над головой, рейхсфюрер поторопился ее опустить – он торопился к выходу. Сейчас спасения от этого коллективного безумия и следовало искать только в аналитическом отделе внешней разведки! В апартаментах рейхсканцелярии, где хотя бы еще властвует разум. Здесь он спит вечным сном и продолжает порождать чудовищ.