Бумажная роза [сборник]

Жизнь шла своим чередом. Подрастал Сережка маленький. Настя не забывала к каждому празднику посылать Ольге безымянные поздравления. Конечно же, мужу об этом не говорила.

Беда, как всегда, грянула неожиданно. Настя знала, что у Сергея больное сердце, но надеялась на его молодость. И потом – допустимо ли, чтобы он ушел от них, Насти и Сережки маленького?!

В тот день ей позвонили: «Ваш муж находится в районной больнице. Сейчас он в реанимации, но вы придите».

Она не успела. Как ей сказали после, ее муж скончался незадолго перед ее приходом.

Сейчас Настя не помнит, как она была в больнице, что было дальше. Помогали родственники мужа. Маленького Сережку на время забрали к себе. Настя что-то говорила, кому-то отвечала… Она даже не помнит, плакала ли она. Очнулась только у могилы, когда все стали расходиться. Сережина сестра Таня крепко держала ее за локоть и строгим голосом что-то ей выговаривала. Постепенно до сознания Насти стали доходить слова Татьяны:

– Ты что? Совсем про ребенка забыла? Ну-ка, давай приходи в себя! Этому горю уже ничем не поможешь. Тебе надо растить сына. Вон школа на носу, его надо собирать в первый класс!

Настя подняла глаза. Перед нею – обложенный со всех сторон венками могильный холмик, в центре которого – большая фотография ее Сережи…

И она стала рыдать. Упала на колени, судорожно гребла пальцами землю, заталкивая ее себе в рот, чтобы заглушить плач.

Татьяна стояла рядом, вытирала мокрое от слез лицо и приговаривала:

– Ну поплачь, поплачь. Никого уже нет, можешь и повыть! Оно сразу полегчает, я знаю.

Свое спасение она нашла в сыне. Надо было все подготовить к школе. Первый класс – нешуточное дело. Сережка был удивительно рассудительным ребенком – детским умом он понял, что их папа умер, его с ними никогда больше не будет. Своим поведением, чертами лица – до боли в сердце напоминал Насте мужа… Неизвестно, кто кого больше утешал в их горе.

Настя стала свыкаться со своей утратой. Иногда она вспоминала Ольгу.

В такие минуты ее посещало чувство, похожее на злорадство. Она злилась на себя за это. Тем не менее с каким-то удовлетворением отмечала, что теперь она никому ничего не должна. Долг погашен с лихвой! Потом взгляд обращался к Сережке, и лицо ее светлело.

Сегодня сын пришел со школы какой-то взбудораженный, будто хотел ей о чем-то рассказать и никак не осмеливался. Сначала Настя подумала, что Сережка получил плохую отметку и боится ей показать. Она ему так и сказала:

– Ладно уж! Показывай, по какому предмету у тебя трояк. Будем учить!

Но сын как-то не очень радостно ответил:

– Что ты, мама? У меня все пятерки. – Потом, помолчав, продолжил: – Понимаешь, мама, я не хотел разговаривать с этой тетей и даже как-то нагрубил ей. Сказал, чтобы она от меня отцепилась. Но она так плакала, что мне стало ее жалко. А ты же меня сама учила, что надо жалеть всех, кому плохо, помнишь, мамочка? А ей очень плохо, она всегда такая грустная… Она встречает меня со школы, когда тебя нет. И немножко провожает домой…

Настя одеревеневшими губами произнесла:

– Как ее зовут?

– Тетя Оля! Она же для меня тетя, правда, мама? Потому что пока нас с тобой у папы не было, она была ему за жену. Мне Петька Калинкин из моего класса рассказал. Поэтому она наша родственница и для меня тетя. А этот дурак Калинкин говорит, что она мне вторая мама. Я ему сказал: «Дурак ты, Петька, мамочка у меня одна-единственная, моя родная». Это – ты! – Ребенок с облегчением вздохнул и произнес: – Ну вот, я тебе все и рассказал. Ты не обижаешься, мама?

Он обнял Настю за шею и уткнулся головкой ей в подбородок.

За все это время Настя не проронила ни слова. Со стороны можно было подумать, что она спокойно слушает своего ребенка, пришедшего из школы. Это было не так. В голове Насти бушевал ураган. Мысли хаотично блуждали, обрывались, уступая место другим, их было слишком много, и ни одна не была додумана до конца. Настя судорожно пыталась сосредоточиться на одной-единственной, чтобы обрести некую точку отсчета… Сейчас она возьмет себя в руки и подумает…

Вот! Долг еще не погашен! Она все еще должна! Должна за эту поникшую фигурку покинутой женщины, за ее покорную грусть!

Настя держала в объятиях Сережку, по ее лицу катились слезы. Она не хотела, чтобы сын их видел, и вытирала лицо об его вихрастую головенку.

А Сережка, обрадовавшись, что мама его не ругает, продолжал:

– Мама, эта тетя Оля поначалу хотела даже обнять меня! Но я ей сказал, что я же не девчонка, чтобы меня обнимать! Тогда она улыбнулась и сказала, что больше не будет. Только попросила разрешить ей называть меня «Сергеевичем». Ну я разрешил. Потому что я же Сергеевич, правда, мама?

Помолчав, мальчик добавил:

– Вообще-то она добрая, эта тетя Оля, только грустная. Спрашивала меня, что бы я хотел получить в подарок на свой день рождения. Но я ответил, что подарки мне покупает моя мама. Я ведь правильно ответил, правда, мамочка?

– Правильно, – ответила Настя.

Она вдруг успокоилась и, покорившись неотвратимости, с улыбкой поднялась и произнесла:

– Ладно, Сергеевич, ложись спать. Завтра тебя не добудиться в школу.

Короткие гудки

Когда-то у нее было много друзей, знакомых… Кого уж нет, а те… Да ей и не хотелось никого видеть. Даже себя, особенно в зеркале. Оттуда на нее смотрели выцветшие от времени глаза незнакомой старухи. Цвет лица удивительно напоминал рыбье брюшко. Если это видеть каждый день – жить невозможно. Поэтому старалась не видеть. Вот говорить еще хотелось. Ей казалось, что ее голос остался таким же, как много лет назад, – звонким. Конечно же, ошибалась, но думать так было легче.

Говорить было не с кем, и она, с нетерпением ожидая конца рабочего дня у сына, каждый вечер звонила ему. Сын жил со своей семьей и не в ее жизни.

Но это был ее сын – итог ее существования в этом мире. К разговору она всегда готовилась. Не глядя в зеркало, причесывалась, подкрашивала губы. Вместо потертого халата надевала строгий костюм. Удобно садилась возле телефона и набирала номер. Небрежно, как ей казалось, бросала первую фразу:

– Привет, сын!

Услышав ответ, старалась не дышать, чтобы не пропустить ни одного слова. Их было не много:

– А, привет, маменька! Ну как вы там?

Его ласково-ироничная манера, нарочито отдающая стариной, была ей дорога особенно. В этом месте она делала маленькую паузу. Пусть его голос подольше звучит… Потом отвечала:

– У меня все хорошо. Как вы все? Здоровы?

О, как много ей хотелось услышать! Со всеми такими восхитительными подробностями да в лицах… Но в ответ было одно и то же:

– Ты что-то хотела? По делу звонишь? Может, тебе денежек подбросить?

В этом месте она отвечала без паузы, честно:

– Просто так звоню. Ничего не надо.

Насчет «ничего не надо» было не вполне честно. Надо было ей очень много – всю его жизнь, которая от нее отдалилась. Но об этом она молчала и слышала:

– Тогда извини, я сейчас занят.

Короткие телефонные гудки долго отдавались в ухе. Потом ими наполнялась вся голова. Это еще хуже, чем смотреть на себя в зеркало. Но она стала хитрее. Отводила трубку подальше от уха – так гудков почти что и не слышно – и продолжала разговаривать:

– Сынок, со мной сегодня интересное приключение случилось. Представляешь, покупаю хлеб, а впереди меня старушка тоже покупает. И у нее не хватает денег расплатиться. Мне так жалко ее стало. Говорю ей, что заплачу за нее, и кладу сотенную купюру на прилавок – это все, что у меня оставалось до пенсии. Продавщица положила сдачу, и, пока я прятала хлеб в сумку, эта бабуля, видимо, по рассеянности, взяла и хлеб, и мою сдачу и исчезла. Мне только мелочь осталась. Так что я больше покупок не делала… Нет, мне денег не надо. У меня все есть. Ну все, сын, заканчиваем. А то ты меня заговорил совсем! А у меня еще много дел. Целую всех!

Она забылась и приблизила трубку к уху. Гудки больно резанули слух. Она быстро нажала кнопку, и стало тихо. Из ее «многих» дел было только одно – постараться уснуть, что не всегда удавалось. Особенно сегодня. После того как осталась без денег, она шла, всматриваясь в лица прохожих. Надеялась встретить старушку, которая взяла ее сдачу. Ведь денег совсем не было. А до пенсии еще несколько дней. Переходя улицу, чуть под машину не попала. Водитель в последний момент затормозил. Ох, и ругал он ее! Матерно! Хотя с виду – интеллигентный. А в конце еще злобно бросил:

– Тебе, бабуля, уже не ходить, а лежать надо давным-давно. Сама догадываешься, где!

Она догадывалась… Но не хотела. Ведь может еще каждый вечер звонить сыну и слышать его голос. После получения пенсии телефон оплачивала в первую очередь.

А теперь, когда она придумала эту маленькую хитрость с телефоном, жизнь казалась ей нужной и интересной… Но главное – ежедневно слышать голос сына.

Ну конечно же, он очень занят. Молодым сейчас ой как трудно! Труднее, чем когда-то было ей.

Пусть он только произнесет хотя бы одну фразу, а дальше занимается своими делами. Она надеялась, что со временем гудки вообще перестанут ей мешать. И она будет говорить обо всем, что так важно для нее. Потому что старость с каждым днем занимает все больше пространства в ее квартире. Надо же, до зеркала добралась!

А пока еще есть немного времени. И она будет каждый вечер звонить, чтобы слышать родной голос, и научится не замечать коротких гудков.

На встречу

Ежедневно старик Григорий ходил вечером к сыну и внукам на ужин, потому как разменял уже восьмой десяток и жил один. Путь был неблизкий: дом сына стоял на другом конце поселка. Чтобы сократить дорогу, старик стал ходить через кладбище. Потом привык и другой дороги не представлял. Но была этому еще причина, более личная.

Вот уже полтора десятка лет на этом кладбище покоилась его жена Вера. Григорий до сих пор не мог смириться со своим одиночеством. А потому каждый раз, идя к сыну, заходил на могилку пожаловаться, а иногда и попросить совета.

Сегодня дед был в благодушном настроении, поэтому не ворчал, как обычно. Подойдя к могилке, он перекрестился и коснулся рукой земли. Так он извещал покойницу о своем приходе.

– Ну что я тебе, Верка, скажу? Плохо ты со мной поступила! Ой, как плохо! Лежишь себе и, поди, в ус не дуешь? А мне каково? Ты что думаешь, что я иду к нашему Андрюшке, чтобы поесть?! Да я и не голоден вовсе! А если надо, так еще и сам смогу приготовить, ты же знаешь… Тоскливо мне, Верка. Вот и хожу вечером к ним, потому как каждый раз могу к тебе зайти. Ну что еще тебе сказать? Дети меня не обижают. Невестка каждый раз с собой кушать дает, мне на день хватает. Да что я тебе рассказываю – сама все видишь… А тут еще Полкан стал по ночам выть. Да так жутко! Я-то не боюсь, чего мне бояться? Страшнее того, что ты меня бросила, уже не будет. Только соседи жалуются. Говорят, наш пес им спать не дает. А что я могу поделать? Ну да ладно. Пойду я, Веруня, а то уже совсем темнеть стало. Надо еще на ночь Полкана покормить, может, меньше выть будет… Почивай с миром, завтра зайду.

Старик уходил, чтобы на другой день в это же время прийти опять.

В последние две недели старый Григорий слег. Несмотря на летнюю августовскую пору, он умудрился заболеть гриппом. Невестка Татьяна ежедневно приходила к свекру сама или присылала детей. Вечером после работы заезжал сын Андрей. Не обделяла вниманием больного и соседка – бабка Авдотья. Поскольку ей было уже за девяносто, она всегда заходила в дом со словами:

– Этим молодым лишь бы поваляться в постели, лишь бы не работать! Гришка, давай подымайся, сколько можно лежать? Пожалей хотя бы свою невестку. Сейчас самая горячая пора – заготовки на зиму делать, а ей, бедолаге, к тебе каждый день бежать!.. Вот уж повезло тебе с детьми, Гришка! Татьяна – золотой человек, да и сын вон какой заботливый!

Григорий согласно кивал головой и отвечал:

– Да подымусь я, Авдотья. Вон сколько времени уже на могилке не был. И тебе загородку для кур надо доделать. Завтра и подымусь.

Старик поднялся. И когда невестка вечером принесла ужин, сказал, чтобы завтра к нему никто не приходил, потому как придет на ужин сам, как всегда.

К вечеру Григорий собрался идти к детям. В авоську положил с десяток яблочек для Олюшки. У сына хоть и своих было вдоволь, но внучка особенно любила именно этот сорт. Зайдя на кладбище, старик сразу повернул к могилке. Поправил искусственные цветы, потревоженные ветром, и присел на скамейке.

– Не сердись, Веруня. Болел я. Думал, что наконец-то с тобой вместе будем. Да, видно, там, в небесах, еще не хотят меня.

И уже более сердито добавил:

– Там у вас тоже незнамо что творится! Наверное, как и здесь на земле… Тут же, Верка, все стало по-другому – власть поменялась. Плохо стало, безрадостно… Да, я сегодня оделся в новый костюм. А что он будет висеть, ни разу не надеванный? Хоть посмотреть, как на мне сидит!.. Ну не сердись, не сердись. Есть что сказать тебе… Да вот не знаю, с чего начать. Неудобно как-то. Ты только не думай, еще ничего не решено! Я поэтому и зашел сначала к тебе – посоветоваться…

Ты эту Ульяну должна знать. Она твоего возраста. Спокойная женщина, тихая. Мужа схоронила давно, еще раньше, чем ты ушла. Она теткой приходится нашей невестке… Вот и посоветовали дети доживать век вместе с нею. Андрюша говорит, что для них так будет легче… Только не злись! Я же не сердился, когда ты ни с того ни с сего ушла! Вон другие бабы – больные, и то до сих пор живут. А ты же у меня была как кровь с молоком! – Старик замолчал, слабая улыбка тронула его губы. – Олюшка в тебя пошла как две капли воды. Все песни, которые ты пела, выучила наизусть и тоже поет. Голос у нее славный. Конечно, как ты пела – так теперь уже никто не споет! И вот как теперь поступить? Как ты решишь, так и будет…

А сам я в сомнениях. Ульяна человек добрый. Ей, наверное, какие-то слова ласковые надо будет говорить. А я, Веруся, все слова тебе переговорил. Ты их забрала с собой. Нету их! А новых я не знаю. А потом еще вопрос: если она придет к нам в дом и вдруг ненароком передвинет вещи не туда, где ты их поставила?! Как тогда?

Вот такая, Верунька, задачка… Ну да ладно. Чего-то меня сморило. Я здесь на скамейке немножко подремлю. Успею еще на ужин…

Григорий поудобнее уселся на скамейке, положив рядом авоську с яблоками. Голова его опустилась на грудь, и старик умолк.

Ближе к ночи родственники нашли старика Григория у могилы его жены. Рядом на скамейке лежала авоська с яблоками.

Похороны, по местным меркам, были пышные. Съехалась многочисленная родня, чтобы проводить в последний путь покойника. Священник не спеша совершал отпевание у края могилы. Плакали многие. Самые искренние слезы катились по щекам Андрея. Перед его глазами вдруг нарисовалась картинка: отец и мать, совсем молодые, ведут его за руку в первый класс. Тогда у него в руках был огромный букет, из-за которого маленький Андрюша не видел дороги и спотыкался. Вот, смеясь, отец берет у него букет и несет сам…

В это время гроб стали опускать в яму. Слезы обжигали щеки, но Андрей их не замечал. Внучка покойного Олюшка вцепилась в руку отца и плакала навзрыд.

Солнце светило безмятежно. Небо было голубым без единого облачка – небеса приберегали дождик для тех, по которым некому будет плакать…

Робин Гуд

(зарисовка)

Жилой дом возвышался над пешеходной дорожкой. Вблизи подъезда в кустах зелени стояла посеревшая от времени деревянная скамейка.

Мальчик сидел на скамейке один. Его левая рука была забинтована от грязных кончиков пальцев до локтя. Несвежая марлевая повязка покрылась махровыми катышками. Ребенок, наклонившись, пристроил забинтованную руку на скамейку, и она засерела грязным пятном на выбеленных солнцем досках.

Поодаль, на спортивной площадке, ребята гоняли мяч. Мальчик, оторвав завистливый взгляд от мяча, с досадой переместил забинтованную руку, сел поудобнее и выжидающе уставился на пешеходную дорожку…

Ему не терпелось хоть с кем-нибудь поговорить. Там, где он жил, – не поговоришь. Анжела Вадимовна всегда была занята, он не один у нее. А остальные – или мелкие, или слишком большие. Как Стас, например. Ага! Вот идет эта тетя! Он ее каждый день видит. Она всегда несет тяжелую сумку.

– Тетенька, здравствуй! А ты можешь со мной поговорить?.. Про что-нибудь, просто так. Заодно и отдохнешь. Вот садись сюда. Сумку ставь на скамейку, здесь хватит места. Скамейка такая теплая!

Женщина остановилась, раздумывая – сесть ей или идти дальше. В конце концов села. А мальчишка бойко продолжал:

– Меня зовут Никита. Мне уже скоро семь. Я, когда был совсем мелким, жил в этом доме, я помню. Каждый день сюда прихожу. И тебя всегда вижу, когда ты здесь идешь… А Стас не верит, что я здесь жил. И Анжела Вадимовна не верит. Это наша воспиталка, Анжела Вадимовна. Она говорит, что я придумываю, лишь бы убежать… И еще она говорит, что я пойду скоро в школу… А Стас большой уже, он нашим мелким как даст! А меня не трогает. Один раз только поколотил, и совсем не больно было!.. Он не хочет меня в свою компанию, говорит, не дорос еще…

На какое-то время пацан замолчал и, прищурившись, глядел на солнце. Женщина молча, с улыбкой наблюдала за мальчишкой, а тот продолжал: