Помоги проекту - поделись книгой:
Разговор Петра с Татищевым о школах
Воистинно мы и наследники наши за учреждение школ вечнодостойные памяти Его Императорскому Величеству Петру Великому и ныне благополучно царствующей Государыне Императрице достойно возблагодарить не можем. И хотя сии все учрежденные школы недовольны или не в состоянии все российское юношество и всему нужному научить; однако ж для первого случая в такое краткое время устроенных и плод приносящих, не малой похвалы достойны. Что же недостатка оных касается, то вы можете сами из обстоятельств видеть, что не иное как время токмо намерению и возможности препятствует, на что есть пословица: вдруг кривули не исправишь, и паки Рим не в один год построен, те со временем от часу могут распространиться, и все по всему способными и довольными быть, для которого вам изрядный приклад скажу. 1724 г., как я отправился в Швецию, случилось мне быть у Его Величества в летнем доме; тогда лейб-медикус Блюментрост, яко президент академии наук, говорит мне, чтоб в Швеции искать ученых людей и призывать в учреждающуюся академию в профессоры. На что я рассмеялся, ему сказал: ты хочешь сделать Архимедову машину очень сильную, да подымать нечего и где поставить места нет. Его Величество изволил спросить, что я сказал; и я донес, что ищет учителей, а учить некого: ибо без нижних школ, академия оная, с великим расходом, будет бесполезна. На сие Его Величество изволил сказать: я имею жать скирды великие, токмо мельницы нет, да и построить водяную и воды довольно в близости нет, а есть воды довольно в отдалении, токмо канал делать мне уже не успеть, для того что долгота жизни нашей ненадежна; и для того зачал перво мельницу строить, а канал велел только зачать, которое наследников моих лучше понудит к построенной мельнице воду привести; зачало же того я довольно учинил, что многие школы мафематические устроены. А для языков велел по епархиям и губерниям школы учинить, и надеясь, хотя плода я не увижу, но оные в том моем отечеству полезном намерении не ослабеют.
Петр и духовенство
Несмотря на то, что Русские Цари, благодаря долгому упражнению, уже изучили искусство так сдерживать патриаршескую власть, что она не могла причинить никакого ущерба Государевой, Петр I, во избежание разных случаев, считал гораздо вернее и выгоднее для своих намерений уничтожить совсем этот сан и так направить духовенство, чтобы оно никого не признавало своим верховным епископом, кроме своего Государя. Выгоды, которые вышли бы тогда для него, были так явны, что ему нечего было колебаться долго. И так это решено скоро. Затруднение состояло лишь в том, как начать дело. Духовные приступали к нему всеми силами, все просили занять патриарший престол, и делали ему страшное описание несчастия, могущего произойти в стране от мешкотности в этом деле. Петр, хотя и замечал, что опасность не так уж велика, и что духовенство придает излишнюю важность этому делу, однако ж не знал, как отвязаться, и жадно искал человека, который вывел бы его из затруднения и принял на себя управление духовными делами.
Незадолго перед тем один Русский из простого звания, Талицкий, изучивший в Москве книгопечатание, тайно завел в деревне печатню и обнародовал книжечку, в которой доказывал, что Петр – Антихрист, потому что стрижением бород позорит образ Божий, приказывает резать и распластывать людей по их смерти, попирает Церковные уставы, и другие, какие только есть, вводит нелепости. Талицкого скоро открыли и, в награду за его труд, сжили с бела света. А творение его взялся опровергнуть один монах, Львовский уроженец, по имени Стефан Яворский, незадолго перед тем пришедший в Россию поискать себе счастья. Труд его, правда, вышел так плох, что он стал бы посмешищем для всей Европы. Одно из самых главных доказательств, почему Петр не Антихрист, выводилось из того, что Антихристово число 666 никакой кабалой нельзя было составить из имени Петра.
Ho в стране слепых и кривой – царь: это произведение так понравилось Петру I, что он велел распространить его посредством печати, а Яворского назначил Рязанским Епископом[30]. А так как Яворский сверх того имел свободный дар слова, в состоянии был написать проповедь на иезуитский лад, при том умел и подделываться, заявляя притворно слепое повиновение всем приказаниям Петра, то этот и подумал, что нашел в нем не только способного человека, но и такое орудие, которое без противоречия позволит употребить себя для исполнения его намерений, и в такой уверенности объявил его Екзархом или Наместником Патриаршества.
Однако ж Петр скоро заметил, как обманулся он в этом человеке. Да и действительно ученость его простиралась не дальше того, как обыкновенно доходит она в Папистских монастырях в Польше. Но зато в иезуитских училищах он так крепко вбил себе в голову Папистские правила о преимуществах духовенства и его независимости, что всего меньше мог помочь Петру в исполнении его намерений, которые совершенно противоположны были вышесказанным правилам. На самом деле он не прямо, но сильно, перечил его намерениям, особенно касательно намерения убавить лишнего богатства у церквей и возвратить духовных к умеренности, требуемой их званием, так что пока он был жив, это дело не состоялось; однако ж поступал при том так осторожно, что нельзя было сделать ему никакого упрека в этом случае. Несмотря, что этот образ его действий для Петра I не остался тайной, Царь все-таки давал ему это почувствовать тем только, что холоднее прежнего обходился с ним: эту необычайную мягкость нельзя приписать ничему другому, кроме нежелания Петра обнаруживать преждевременно свои намерения немилостью к Яворскому, в отраду и утешение старинным Православным Русским сердцам: он оставил его на месте до тех пор, пока не пришел в совершенную зрелость новый порядок церковного управления, над которым он между тем трудился с Прокоповичем.
Петр Алексеевич не хотел признавать главою своей церкви никого, кроме себя. Отважиться на такое предприятие и суметь привести его в исполнение было, конечно, делом весьма не легким и требовавшим большой смелости. Почести, оказываемые в прежние времена патриарху, доходили почти до обожания. Ежегодно, в память шествия Мессии в Иерусалим, он в сопровождении всего духовенства торжественно проезжал по улицам Москвы на богато убранной лошади, смиренно ведомой самим царем, который перед тем держал и стремя, когда патриарх садился на нее.
Русские, еще грубые, способны были поддаваться внешним впечатлениям гораздо более, чем влиянию рассудка. Зная это, царь старался делать смешным то, к чему хотел ослабить привязанность и уважение. По кончине последнего патриарха, он создал потешного патриарха, который по вторникам на первой неделе поста обязан был с своею свитою разъезжать, в шутовской процессии, верхом на волах и ослах или сидя в санях, запряженных медведями, свиньями и козлами, нарочно для того приспособленными. Патриарху этому он придал титул князя-папы и назначил штат из двенадцати пьяниц-дворян, которых называли кардиналами. Эта новая коллегие получила особый забавный статут, где прежде всего требовалось, чтобы никто из ее членов не ложился спать, не напившись пьяным. Таким образом, эксцентричность поведения князя-папы и всей его обстановки, выставляемая при всякого рода празднествах на показ народу, доставляя последнему случай позабавиться, приучала его вместе с тем и соединять с презрением к грязному разгулу презрение к предрассудкам. Чтобы не пострадали достоинство и священные права религии, царь не ограничился тем, что провозгласил себя верховным главою церкви и в некоторых случаях исполнял обязанности, сопряженные с этим саном: он уважал и обряды своего вероисповедания. Так, напр., он обыкновенно становился пред алтарем, с непокрытою головою, в ряды певчих; даже часто, обладая сильным голосом и верным слухом, сам принимал на себя управление их хором. Распоряжение, сделанное им в то же время о переводе Библии на русский язык, окончательно убедило, что он никогда не думал касаться самой религии, а имел в виду только чрезмерность богатства и власти духовенства, которое злоупотребляло как тем, так и другим.
В известных случаях он оказывал даже нечто в роде уважения к духовной юрисдикции. Так, по его указу, приговор над епископом Досифеем состоялся тогда только, когда Синод лишил его духовного сана и отдал в руки светского правосудия под именем Демида.
Диспут о вере
(1724 г.). Май 26. На третий день праздника, к обер-каммергеру поутру приходили два студента для приглашения его высочества на диспут, который должен был происходить после обеда между Русскими и некоторыми иноверными духовными лицами. Наш придворный проповедник был приглашен в оппоненты. Его королевское высочество с большею частью своей свиты отправился в большое училище, которое в то же время и монастырь для лиц Греческого исповедания (ein Kloster von National-Griechen), чтоб послушать этот диспут, назначенный в честь коронования императрицы; но там не было никого из царской фамилии, потому что император узнал, что спорить будут на Латинском языке. Мы были приняты ректором, отцом Гедеоном, всеми архиепископами, епископами и многими архимандритами, и проведены в аудиторию, которая хотя и находилась в старом здании, однако ж внутри была довольно хороша и украшалась обоями и живописью. Над кафедрой висел портрет императрицы, убранный множеством лент. Приезд наш приветствован был звуками труб и литавр, и когда все присутствовавшие сели по своим местам, респондент (?), монах и профессор богословия, начал говорить речь на Русском языке, по окончании которой позади кафедры заиграла довольно хорошая музыка. Затем, когда она умолкла, выступили два педеля и стали приглашать обоих оппонентов, именно нашего придворного проповедника и одного монаха-Капуцина, начать диспут или, лучше сказать, возражение. Начался диспут. Наш придворный проповедник опровергал учение об исхождении Святого Духа только от Отца (de processione Spiritus Sancti a solo Patre), известный догмат Греческой церкви. Ректор, отец Гедеон, президент диспута, не стоял на кафедре, а сидел подле нее на стуле. По окончании диспута, внизу, у ректора, его королевское высочество угощали вином и сластями, и он пробыл еще часа два в обществе духовенства.
Гонение на раскольников
Один Русский священник, по имени Фома, дерзнул в Москве открыто проповедовать против Русской религии, против чествования икон и прочих подобных вещей. В начале духовенство увещевало его отказаться от своего лжеучения; но когда он все-таки не обращался на истинный путь и даже в праздник Св. Алексия вторгся в церковь во время общественного богослужения, изрубил топором в щепы иконы сказанного святого и Божией Матери и при этом начал было еще сильнее объяснять народу нелепости Русской веры, его схватили, посадили в тюрьму и, после наряженного совещания и суда над ним в начале этого месяца, сожгли в Москве живого, при чем он, держа в огне руку с топором, согласно приговору, обнаружил непоколебимую твердость во все время, пока пламя пожирало его тело и до последнего издыхания не переставал проповедовать народу. Рассказывали, что он был из раскольников, из той секты, которая совершенно отделилась от Русской церкви, удержав только некоторую обрядность и адиафору (adiaphora), и скрывается в лесах и других уединенных местах. Эти сектанты, впрочем, сполна уплачивают свои подати, только не желают находиться в таком рабском повиновении, как Русские, и в остальном во всем ведут жизнь безукоризненную. Их часто преследовали, с целью искоренить их; но до сих пор это оказывалось невозможным, и так как недавно еще настигли триста человек этих раскольников и загнали их кучею в одну церковь, чтобы позабрать их, то они не сдались в руки, а зажгли церковь и сами все побросались в пламя. После этого царь уже приказал оставить их в лесах, и, пока они не будут распространять свое ученье между Русскими, не преследовать их.
Пустынники
(1702 г.). В начале июля я ходил с одним моим приятелем в Преображенское (Probrosensko) посмотреть на 3-х пустынников, сидевших там в заключении уже дня 4 или 5. Проживали они близ Азова, у небольшой речки, впадающей в Дон (Donau). Я был поражен их видом, одеждой и прибором.
Самый старший был мужчина за 70 лет, двое других за 50. Первый жил в сказанном месте лет 40, в пещере, где и был однажды захвачен Татарами, продан Туркам, от которых скоро бежал и возвратился опять в свое пустынное жительство, в котором и оставался с тех пор до последнего времени. Как полагают, их обвиняли в том, что они уклонились от Русской Веры, но они не сознались в этом, просили, чтоб их испытали, заявляя, что они готовы подвергнуться тягчайшим наказаниям, во славу Иисуса Христа, в случае, если они окажутся отступниками, хотя они не умеют ни читать, ни писать. На них были только одни кафтаны из грубой шерстяной ткани: волосы спускались у них до поясницы, точно у дикарей, нечесаные и закрывавшие им лицо до того, что нельзя было и видеть его, если не отстранить волос рукою. На груди у них большой железный крест, весом добрых фунта 4, прикрепленный к железной же полосе, перекинутой через плеча и ниспадавшей на спину, где она прикреплялась к другой железной же полосе, служившей вместо пояса и соединявшейся на переди с нижним концом того же креста на груди. Двое младших оказывали большое уважение старейшему, которого они поддерживали под руки всякий раз, когда он вставал на ноги, что он сделал и в то время, когда мы подошли к нему. Они должны были оставаться в заключении до возвращения Его Величества. Однако ж, их посадили вместе, не заковывая уже в железа, в помещении без кровли, где они и сидели на рогожах в одном углу, в некотором расстоянии друг от друга. Заключенные, бывшие тут кроме этих отшельников, большею частью закованы были по ногам в железа, и оковы эти были так коротки, что они с трудом могли двигаться. Сверх того при каждом было по сторожу, а также и вне темницы находились сторожа, для того, чтоб заключенные отнюдь не могли уйти. Эта темница высока и сделана из брусьев с отверстием вверху (но внутри с разными прикрытиями), и спереди образует небольшой четвероугольник. Любопытство заставило меня посетить сих отшельников и в другой раз, но я узнал, что их перевели уже в другую, соседнюю темницу, в которой они и должны были оставаться впредь до нового о них распоряжения. Эта милость последовала им, благодаря чьему-то ходатайству.
Военные мероприятия
Устройство войска
И того ж числа стольники, которые были на Москве, явились к генералу Автамону Михайловичу Головину и был смотр, а после смотра генерал сказал: «Которые явились на смотр, чтоб они учились пехотному строю на житном дворе, a у кого есть свое ружье, фузеи, или пищали, a у кого нет, те б брали в Преображенском государево ружье и явились на потешном дворе к генералу Автамону Михайловичу мая в 6 день; а которые в деревнях и по тех бы посылали свойственники их, чтоб были они из деревень не мешкав, не дожидаясь о том впредь иного указа».
И мая в 6 день стольники явились на потешном дворе, и генерал всех пересмотрел и велел всех становить шеренгами, и проучил по артикулу сначала 2 темпа, и велел сказать, чтоб к учению были на житном дворе мая в 7 день. И с того числа начали на житном дворе стольников учить.
А из Воронежа Великий Государь изволил придти к Москве мая в 11 день; a 13 числа по указу великого государя были стольники в Преображенском на учении. Мая в 17 день, велено быть стольникам к учению в старое Семеновское, а там было учение, и в то время тут изволил быть Великий Государь. И с того числа почали учиться все в старом Семеновском…
Июня в 25 день, в старом Семеновском, по указу Великого Государя, приезжали генералы: Автамон Михайлович Головин, да Адам Адамович Вейде, да князь Никита Иванович Репнин и смотрели стольников, которые были в учении пехотного строя, и разбирали на три стороны; а те три доли по расписке имен их досталось всякому по семидесяти человек, и всякой генерал своим государев указ сказал, где кто написан, тут и быть…
Июня в 29 день гибло солнце рано утром.
И того-ж числа была на Красном пруду потеха: сделано было три городка на воде, и с тех городков была пальба, также и пушечная стрельба, также и пехотная из мелкого; a кругом пруда была пехота. А около того пруда были шатры государевы, и в тех шатрах были столы, и в тех шатрах Великий Государь изволил кушать и бояре и все палатные люди…
А приезжих стольников, и стряпчих и жильцов, которые высланы по грамотам к Москве, и тем на постельном крыльце смотрели генералы, молодых отбирали в сени перед грановитою, а старых ставили особой статьею. И старикам, которые по смотру не годились, велено им ехать по деревням. А выбранным велено приносить сказки в разряды сколько за кем крестьянских дворов; и отданы по генеральству в учение… А хлебные все запасы, а отпуски хлебные и прием провианта царедворцам приказано было окольничему Семену Ивановичу Языкову.
И в то ж время стольники, которые написаны были в пехоту, дачи давали ему великие за то, чтоб их имена из пехоты взять и послать к хлебным запасам для приема, и по их даче и по ходьбе то все сделано… А даточных велено брать со всего государства в военной приказ, с служивых пятого, из дворовых с шести седьмого…
В том же году и месяце была встреча турецкому посланнику; пехоты было три полка, да недоросли встречали в уборе немецкой конницы. У посланника в приставах были Иван Никитин сын Глебов, да Федор Васильев сын Протасьев, да шли по Каменному мосту. А после встречи недорослей изволил смотреть сам Государь; и по смотру, которые годились в службу, писали всех в солдаты, a которые не явились, по всем городам к воеводам посланы грамоты, велено их выслать к Москве к смотру, в разряд…
А недорослей на Москву из городов всех больших и малолетних приводили к Преображенской к государю царевичу Алексею Петровичу.
Так и людей из боярских изо всяких домов проводили перед царевича в Преображенской; их брали в солдаты.
Флот
Страсть вообще к флоту брала у него (у Петра) верх над всеми другими желаниями и склонностями. Сколько ни давал он заметить в других случаях свою осторожность, чуть не похожую на боязливость, однако ж отваживался на все, как скоро дело шло о флоте…
В детские годы Петр I обнаруживал чрезвычайное отвращение к воде, так что если приводилось ему переезжать только мельничную плотину, коляска его ехала в объезд ее, чтобы ему не видать было этой страшной стихии. И так никто тогда не помышлял, чтобы вода стала когда-нибудь предметом его господствующей страсти. Маленький бот произвел эту изумительную перемену. В то время, когда Петр начал водиться с иностранцами, он нашел полусогнившее судно в Измайловском загородном доме, очень недалеко от Москвы. Голландец, с которым Петр I иногда разговаривал, поправил этот бот и показал ему на Измайловском пруде, как можно плавать на нем по ветру и против ветра. Петр I, имевший природную склонность к механическим искусствам (как впоследствии, до конца его жизни самым приятным его занятием было точение, дерганье зубов, выпускание воды у больных водянкой и другие подобные фокусы), нашел особенное удовольствие в этом упражнении, и велел построить себе несколько судов побольше на Переяславском озере, лежавшем недалеко от Москвы. На них и забавлялся плаванием в обществе нескольких Английских и Голландских купцов. Вслед затем желание видеть суда еще большие привело его в Архангельск и было, вероятно, самою сильною побудительною причинной, заставившей его решиться на известные большие путешествия в Голландию и Англию…
При отъезде своем из Голландии он нанял в службу большое число морских Офицеров, матросов, корабельных плотников и других ремесленников, нужных при кораблестроении и отослал их в Россию. Как скоро вернулся в Москву, со всеми этими людьми он сделал поездку на Дон и учредил в Воронеже Адмиралтейство, обязал всех богатых людей в своем краю построить ему на свой счет корабли и, благодаря этому средству, спустил в воду порядочное число больших и малых судов, посадил на них тех иноземных матросов, подчинив им для обучения своих Русских, призванных им на морскую службу из приморских областей, а между тем послал множество молодых людей из знатнейших родов для обучения мореплаванию в Англию, Голландию и Италию.
Так как Дон при своем истоке так мелок, что не может совсем носить больших кораблей с грузом, то он завел невдалеке оттуда, при Таганроге, на Азовском море, очень дорого стоющую пристань, которую назвал Троицкой; тут все суда, прошедши устье Дона без грузов, совсем расснащивались и могли стоять в полной безопасности. Хотя наставшая потом Шведская война немало охладила то рвение, с каким он занимался до сих пор умножением своего флота на Черном море и обратила его внимание на другие предметы, однако ж он никак не давал приходить в упадок заведенным там учреждениям, но каждую зиму делал поездки в Воронеж, так часто, как только имел возможность, и если находился в России: там, по случаю близкого подвоза леса, он оставил главный магазин своего тамошнего Адмиралтейства.
Но как Петру I довольно было известно по опыту, какая сильная опора для монархического правления обученное войско, то он особенно и со всею ревностью старался улучшать свои военные силы… Самым его любимым и приятным занятием было кораблестроение и другие дела, относящиеся к мореходству. Оно развлекало его каждый день, и ему должны были уступить и самые важные государственные дела. Даже если Петр задумывал заложить новый корабль, то не было нисколько новостью, что на несколько недель он запирался в саду и проводил время в чертежах и вычислениях соразмерности мачт и парусов, а между тем никого не пускал к себе из Министров. О внутренних улучшениях в Государстве, судопроизводстве, хозяйстве, доходах и торговле, он мало или вовсе не заботился в первые 30 лет[31] своего царствования, и, бывал доволен, если только его Адмиралтейство и войско достаточным образом снабжались деньгами, дровами, рекрутами, матросами, съестным и одеждой, а это случалось тем легче, что его войска много лет сряду находили случай содержать себя на чужой счет, без отягощения Государства.
Рекрутчина
Самую большую выгоду извлекает Царь из рекрутов, которых обязана доставлять ему страна в таком количестве, какое ему будет угодно, без всяких пособий с его стороны.
Прежде, еще до устройства полков, призыв рекрут был довольно беспорядочен. За короткое время перед выступлением в поле, из воинской канцелярии выдавался полковникам список, с специальным поименованием тех селений, из которых следовало набирать рекрут, при чем полковники имели в виду царский интерес гораздо менее, чем собственный свой и, чтобы набить свой карман, поставляли в поле самый горестный народ. Это было тем легче, с одной стороны, природное отвращение Русского простонародья к войне давало достаточный повод к выжиманью денег из людей трусливых, а с другой – не было никого, кто бы захотел обратить внимание на такие злоупотребления, а тем более преследовать их. Но с тех пор, как военному управлению в России дана новая форма, большая часть этих злоупотреблений уничтожена, и так как в Русском простом народе нет добровольных охотников поступать в солдаты, то в призыве рекрут установлен следующий порядок. Как только пополнится армия и рекрут останется всего каких-нибудь несколько тысяч, делается представление в Сенат, что потребно такое-то количество новых рекрут. Сенат распределяет это требование по губерниям и предписывает каждому местному губернатору, сколько именно он должен выставить рекрут, сообразно с управляемою им областью. Губернаторы делают уже распоряжение по находящимся в их ведомстве крестьянским дворам; ибо каждые 40, 45, а иногда только 20 дворов, обязаны на свои средства поставить одного рекрута и доставить его в Москву или иное сборное место, а оттуда уже, вместе с остальными собранными там, отправляют их в Петербург или в армию. По такому порядку исчислено, что обыкновенно предписывается набирать 2000 ординарных рекрут в год, что по громадности земель, обладаемых царем, почти невероятно как мало, особенно если принять в соображение дурное продовольствие, которым прокармливают этих людей по общему Русскому обычаю, и то, что большинство их, еще в учебные годы, гибнет больше от холоду и голоду, чем от неприятеля. Описанный набор в настоящее время, когда армия не терпит уже значительной убыли, делается с крестьянских дворов; но в начале текущей войны, когда Русские войска понесли важные поражения при Нарве и в других местах, набор производим был несколько раз и из домов вельмож, державших при себе, по древнерусскому обычаю, от 4 до 5 сот прислуги, из коей 3-й или 4-й человек должен был стать под ружье, что, впрочем, делалось только временно, по приведенной выше причине, но никаким законом, или указом установлено не было. Почти подобное обстоятельство было и с матросами, которые в начале набирались только из областей, лежащих на больших реках, как, например, в Архангелогородской и Казанской губерниях.
Набор войска
В войске долго бы еще не было недостатка, если-б, по моему ничтожнейшему мнению, призыв на войну, как, однако ж, должно называть набор (вербовку), производился не так бестолково и не с таким вредом для края: этот набор всегда падает только на деревни и земледельческий народ, отчего очень убывает пашен и хлебопашества; господа каждый год должны ставить с своих поместьев соразмерно порядочное число народа с одеждою, лошадьми и содержанием, отчего, во-первых, крестьяне выводятся из страны и часто гибнут с голода в поле, по случаю плохого распоряжения содержанием для них; во-вторых, от страха будущего такого же набора скрываются в лесах или бегут в самые дальние страны и покидают пашни не обработанными, потому и налоги, которые должно платить уменьшенное таким образом число народа, все становятся тяжеле: съестные припасы с каждым годом поднимаются в цене; хлеба не так много, возовые лошади, которых должно употреблять для разной перевозки припасов, становятся реже, потому что на них надобно отправлять подводы и военные повозки в военный стан, а назад их приходит оттуда немного: в дороге изнуряются и падают от плохого присмотра; торговля в стране приходит в дурное положение. К тому же у них есть означающий большое чванство, обычай варварских и Восточных языческих народов, также и старинных Русских, который Царь в начале этой войны старался было отменить, однако ж опять бросил это по великому и знатному ходатайству Бояр; эти последние содержат у себя по разным деревням большую толпу бесполезных обжор, в качестве многочисленных слуг и рабов мужеского и женского пола, до 500 и более душ; каждому из них Боярин дает по 3 и по 4 рубля, иным же и по 5 рублей, с некоторыми еще подачами мясом, салом, мукой, солью, крупой, горохом, маслом, водкой и другим чем, а детям их по половинной доле против того, и, однако ж, больше 10-ти человек их разом не имеет на глазах у себя или не употребляет для услужения себе. Такое огромное число людей разоряет Боярина; но хотя оно и стоит ему в год значительно дорого, если он подведет итог всему этому вместе – содержанию, жалованью и пайкам, – однако ж, все же служители не могут содержать на это своих жен и детей, как бы требовала надобность: вот они и входят в кумовство и в родню к дядькам своих Бояр, дворецким и ключникам, да, вместе с ними, еще больше стригут и высасывают бедных крестьян; так они только что обворовывают своих господ, да к тому же еще люди праздношатающиеся и ни у каких господ не занимаются службой, а только сидят, пьянствуют, играют в кабаках и полпивных; когда же не хватает на это средств, пускаются в грабежи и убийства, делают все небезопаснее улицы и дороги. Между тем эти люди были бы пригоднее бедного крестьянина для войны и солдатства; тогда бы Царь развел больше и народа, и хлеба на пашнях, и обработанной земли; подати платили бы лучше; хлеб и другие припасы подешевели бы, и торговля пришла бы в лучшее положение. По тем же причинам в России стали гораздо реже и деньги, несмотря на все новые выдумки доставлять их; но так как только те, кто поставлен для таких денежных вымогательств, получают от того больше прибыли, а Царь меньше, то краю от того еще больше вреда. Впрочем, Князь Меншиков и у этих людей умеет выжимать деньги и класть себе в карман. Это его лучшие дойные коровы. При всей доброкачественности войска, устраиваемого вышесказанным образом (потому что крестьяне хоть и неспособный народ, но, размещенные между другими старыми и опытными солдатами, после нескольких перенятых воинских упражнений, да и при их еще подчиненности, в короткое время делаются хорошими солдатами), многие чужеземцы, видавшие войска, сознаются, что в России, однако ж, мало думают о сохранении солдата, так как плохое устройство и присмотр за необходимыми магазинами почти единственный, впрочем, главный недостаток, от которого войско чуть не с каждым годом расстраивается больше, чем от самых жарких сражений; иностранные Офицеры и Генералы в состоянии были внушить Русским много других воинских начал и правил, только над этим одним они до сих пор еще трудятся напрасно.
Крестьянские повинные работы
(1709 г.). 13-го сентября… Любопытно, что когда в той или другой крепости производятся какие-либо особенные работы, или предпринимается поход, всем окрестным крестьянам, живущим как за 50, так и за 150 миль в окружности, велят выезжать с подводами на работу; при этом за свои труды они ничего другого не получают, кроме хлеба, и довольствуются им. Вообще крестьяне, равно как и солдаты, считают себя удовлетворенными, когда имеют хлеб и чеснок, да порою немного муки, разведенной в горячей воде. Если у крестьянина падет лошадь, сам он все же остается на работе, впред до ее окончания или до смены его другим крестьянином, чего ему иногда приходится ждать в течение целого года. Если умрет крестьянин, то и тогда беда не велика; край населен густо; парни вступают в брак 16-ти, а девушки 14, иногда и 12 лет, и в 50 лет человеку нередко случается видеть своих правнуков. Таким образом, когда крестьянин умирает, всегда есть кому заменить его в хозяйстве…
30 октября. В лагере, под городом, положение дел было незавидное: одна треть крестьянских лошадей пала, часть крестьян умерла от голода, a 400 человек разбежалось; остальных распределили по полкам. В начале лошадей под прибывшими подводами насчитывалось тысяч восемь. Причиною смертности среди крестьян послужило то обстоятельство, что им велено было взять с собою хлеба всего на два месяца; на самом же деле, с тех пор, как они покинули свои дома, прошло четыре месяца, так что ни для людей, ни для лошадей корма не осталось; между тем в походе крестьянам не выдавалось от правительства ни хлеба, ни воды.
Закладка гавани в Регервик
1723 г. Июля 14… В 10 часов утра у нас началось богослужение. После обеда, в 5 часов, все флагманы сигналом приглашены были на корабль великого адмирала, а около 6 часов приехал от императора г. – ад. Нарышкин, которому поручено было пригласить герцога на твердую землю, куда его высочество тотчас же и отправился. У того места, где мы вышли на берег, нас ждал Василий Петрович с кабриолетом императора, в котором герцог и поехал с ним к его величеству.
У государя были все флагманы и капитаны, и он очень долго ждал старшего флотского священника, которому, по его приказанию, назначено было освятить то место, где мы находились, и положить начало работам по устройству гавани. Но так как тот всячески искал уклониться от этого, то место его должен был заступить другой. По совершении молитв, всякий, от императора до последнего из присутствующих, обязан был донести до конца берега от 4-х до 5-ти камней и бросить их в воду, причем многие, которым хотелось иметь честь тащить самые большие камни, таки порядочно попотели; очень многие также, бросая эти камни в воду, сильно забрызгались. В то время, как мы таскали камни, из расставленных по берегу пушек сделан был 21 выстрел, и некоторые из присутствовавших заметили, что его величество император, когда брошен был первый камень, возвел глаза к небу и испустил глубокий вздох. По окончании нашей работы, каждый должен был давать по полтине великому адмиралу, который собирал эти деньги для солдат, занимавшихся здесь ломкою камня; император, впрочем, пожаловал 10 червонцев, его высочество и вельможи дали также по нескольку золотых монет. После сбора всякий получил за свои деньги по нескольку стаканов вина. Co временем мы можем говорить с гордостью, что участвовали в первоначальной закладке гавани, которая, если только Бог продлит жизнь императора и даст ему привести все в исполнение, конечно, будет одною из важнейших в мире. Уже теперь наложено из скал 130 000 сажен камня; но количества этого еще далеко недостаточно, потому что здесь предположено все, от самого основания, сделать из камня. Невозможно было бы привести это в исполнение, если б не было при том того удобства, что камни, сколько бы их ни понадобилось, можно брать у самой воды, ибо гавань большею частью вся окружена скалами, от которых они могут быть отделяемы посредством ломки или взрывов. Когда все общество распило по нескольку стаканов вина в честь освящения гавани, император простился с нами и, прежде нежели отправиться на корабль, пошел еще в дом, где помещались больные и где в этот день должны были отнимать ногу одному матросу; но его высочество и прочие отправились прямо на свои корабли.
Прорытие Ладожского канала
(Письмо Флемингу 22 авг. 1724 г.). Обращаю внимание вашего сиятельства на то, что я прибыл вчера сюда по новой дороге на Ладогу и Шлиссельбург (по прилагаемому при сем плану дороги). Я предпочел эту дорогу, уступив доводам графа Матвеева, которого я встретил за Бронницами, ехав в Москву из Новгорода, и так как он меня уверял, что от этого я выгадаю тринадцать дней, проехав 130 верст или 25 лье, я решился предпочесть эту дорогу, тем более, что Их Величества и многие другие ехали по той же дороге, и кроме того, я надеялся увидеть генерал-лейтенанта Миниха, который наблюдает за работами знаменитого Ладожского канала, что как нельзя лучше мне удалось. Так как я приехал утром в Новую Ладогу, город, построенный лет двадцать тому назад Его Величеством Царем, при впадении реки Волхова в Ладожское озеро, я нашел его там со всем семейством, так как это было воскресенье, день, в который он приезжал в город и в этот же вечер возвращался назад, чтобы целую неделю проводить при работах. Осведомившись об успехе работ канала, я узнал от него, что они идут так, как лучше и ожидать нельзя. Он предложил мне пройти на работы, но не имея возможности самому проводить, так как занятия задерживали его в городе, он дал мне проводника, и мы отправились в город на маленьком боте, который тянули три лошади. Мы проехали двенадцать верст по каналу, вырытому еще предшественниками Миниха. При взгляде на эту работу можно сказать, что ничего не может быть хуже ее. Плотина разрушилась и обваливается во многих местах; вынутая из канала земля шага на два от края смывается дождем и засыпает канал, одним словом работа так дурна, что долго не просуществует. Пройдя 12 верст, где вода остановлена, я увидел работу Миниха, резко отличающуюся от предыдущей: канал в 6 футов ширины и в 1*/2 глубины, вмещающий на восемь футов воды, окаймленный очень красивою и плотною тесовою работою, конечно, сделанною не для вида, а для прочности, наверху которой хорошая щебеночная насыпь с устланными краями, вообще нельзя не удивляться трудам Миниха и его старанию усовершенствовать свою работу. Мне бы очень хотелось послать вам план этого канала, чтобы дать более ясное понятие о нем.
При Минихе было вырыто пять верст, и надеются, что в этом году до зимы успеют вырыть еще семь. В сравнении с предыдущею эта работа гораздо успешнее, потому что в продолжение пяти лет было вырыто только 12 верст, хотя и рыли на пространстве ста верст до самого Шлиссельбурга, от 2-х до 20 и 25 тысяч человек. Миних же начал в марте месяце с 60-ю долею того числа свободных людей, набранных им по призыву через публикацию, распространенную им повсюду с целью привлечь предпринимателей, так что теперь рабочих около пяти тысяч, которые переносят землю, за что получают каждый вечер жалованье. Кроме того, у него в распоряжении еще 2900 человек регулярного войска, несмотря на то, что ему было обещано 15-ть тысяч человек. Когда Его Величество Царь проезжал через Ладогу, он не осматривал работ Миниха сам, а с этою целью послал туда трех сенаторов, именно: генерал-адмирала, графов Брюса и Толстого и Ягужинского. Они были так довольны этими работами, что после представленных ими Его Величеству рапортов, он собственноручно написал Миниху очень милостивое письмо, в котором одобрял его усердие и обещал приехать в том же месяце посмотреть на канал. Все благоприятствует Миниху в этом предприятии. Кроме того, что его работа хороша, крепка и успешна, она стоит менее той, которая была начата и развалилась прежде, чем была окончена. Например, чтобы вырыть кубическую сажень земли, прежде стоило 1 руб. 50 коп., a у Миниха – 60 коп. (Что касается до деревянной постройки, выходит, что балка в три сажени длины и около фута в диаметре, стоящая от 6 до 7 коп., может заменить 15 фашин, которые стоят 7 коп. каждая, что составляет разницу. Машины водоподъемные стоили 150 руб. в месяц, а теперь обходятся только в 90 руб. Введением кювета, которым опускают на дно балки и снаряды, он сберегает большие суммы.) Одним словом работа, обходившаяся Его Величеству в 10 тысяч с версты, и то при одних земляных насыпях, Миних ее представляет за 7500 руб. совершенно оконченную, т. е. окаймленную и выстланную. Он говорит, что если ему дадут зимою восемь тысяч человек, а к весне 24 тысячи, то к осени будущего года суда уже могут пойти по каналу. Он имеет причины думать, что Его Величество будет доволен этим началом. Он в надежде уничтожить своих врагов и вознаградить себя за невероятные труды.
В Шлиссельбурге и его окрестностях[32]
1725 г. С 27–30 Сентября его королевское высочество с своею свитою осматривал крепость Шлиссельбург и Ладожский канал.
27-го. Поутру мы увидели крепость Шлиссельбург и в полдень въехали в ее посад, расположенный по ту сторону Невы, при истоке последней из Ладожского озера и прямо против крепости. Там, отсалютовав наперед крепости 5-ю пушечными выстрелами, на которые она с своей стороны отвечала также несколькими выстрелами, яхта наша бросила якорь против стоящего у воды императорского дома, после чего их высочества поспешили сесть за стол в своей каюте, чтоб успеть еще во время осмотреть крепость. Коменданту дали знать из Петербурга о нашем приезде и вместе с тем предписали показать нам крепость, потому что туда, как в место заключения государственных преступников, без особого повеления никого не пускают. Комендант этот, полковник Буженинов, который прежде был капитаном гвардии, скоро явился представиться их высочествам и просить их со свитою удостоить его в крепости своим посещением, что ему и было обещано, и их высочества вскоре после того отправился туда с нами. В доме коменданта, куда их прежде всего провели, они оставались недолго и тотчас же приступили к осмотру крепости, которую обошли вокруг. Комендант повел их сперва в церковь, которая хотя и деревянная, но содержится хорошо и еще недавно была поправлена. На ее месте во времена Шведского владычества стояла церковь, позади которой находился (и до сих пор уцелел) большой старый каменный свод, бывший прежде гробницею, а теперь служащий вместо ризницы (Sakristey). Из церкви мы отправились сначала осматривать внутреннее расположение крепости и пришли к большой деревянной башне, с которой видна вся окрестность. Покойный император нарочно для того и построил ее, чтоб иметь возможность разом обозревать крепость и окружающие ее места. Мы также взошли наверх взглянуть на них. Вид оттуда, как на Ладожское озеро, так и во все другие стороны, удивительный… Сойдя с башни, их высочества обошли всю эту окруженную водою крепость по стене, которая стала уже немного ветшать, особенно в деревянных своих частях… Зато внутри самой крепости покойный император приказал возвести много каменных казарм вместо находившихся там деревянных, разрушенных в прежние времена неприятельскими бомбами; да впрочем, и снаружи все это место снабжено 5-ю бастионами, которые хорошо установлены пушками… После прогулки по стене вокруг крепости, мы всходили еще на все пять внешних бастионов, так что их высочества два раза обошли всю крепость, что может равняться верстам двум. На каждом бастионе комендант угощал нас вином и медом, говоря, что так всегда делалось при жизни покойного императора… В крепости, кроме многих каменных казарм, расположенных вдоль стен, находятся только четыре деревянные дома, а именно: императорский дворец, дом князя Меншикова, дом коменданта и дом, в котором содержится бывшая царица. При отъезде их высочеств, в крепости последовало опять 37 пушечных выстрелов. Мы проехали потом мимо того места, где должен выйти новый канал, который будет проведен через Шлиссельбургское предместье. Этот так называемый Ладожский канал, который уж и прорыт здесь, устранит таким образом совершенно надобность в плавании через Ладожское озеро. По возвращении домой, мы скоро сели ужинать, и их высочества затем довольно рано легли опочивать.
28-го. Их высочества в 8 час. утра отправились из Шлиссельбурга и ехали сухим путем до Назии (до которой считается оттуда около двадцати верст), где мы кормили и куда частью по причине плохих лошадей, частью по причине очень песчаной дороги, прибыли только к 2-м часам пополудни. Для этой поездки генерал Миних прислал с канала 50 рабочих лошадей, но так как нам нужно было большее число, то мы немало хлопотали, чтоб добыть еще хоть трех, тем более, что окрестные поселяне не занимаются хлебопашеством, а живут исключительно рыбною ловлею. В Назии, где мы обедали и пробыли часа два, устроена переправа через реку того же имени, протекающую по средине деревни, и у самого моста расположено небольшое укрепление, снабженное несколькими маленькими пушками. Оттуда мы поехали в Лаву, находящуюся от Назии верстах в четырнадцати, и миновали на половине дороги деревню Шелдигу, от которой начинается участок канала, состоящий под ведением полковника Витвера. На протяжении 14-ти верст он был уже готов и наполнен водою, которая, однако ж, как говорят, не везде надлежащей глубины, потому что этот канал от Шелдиги до Лавы далеко еще не достаточно глубок. Там, где канал начинается у Шелдиги, он проходит через реку Шелдигу, и река эта с обеих сторон обложена фашинами, которые хотя и подперты сваями, но вообще утверждены непрочно, да и над водою возвышаются только на несколько футов. Так как в Лаву мы приехали поздно вечером и по причине усталости лошадей не могли отправться дальше, то их высочества остановились там в крестьянской избе, а мы, прочие, разместились по соседним избам, как кому пришлось. Между тем повара наши уехали уже 12 верст дальше, в Леднову, куда мы также рассчитывали приехать вечером для первого ночлега; почему их высочествам, вместо всякого ужина, пришлось удовольствоваться кое-каким холодным кушаньем, которое к счастью мы еще захватили с собою… Так как в доме, где остановились их высочества, и в других занятых нами избах было множество детей, в особенности девочек, то ее императорское высочество, наша всемилостивейшая герцогиня, которая детей очень любит, приказала почти отовсюду собрать их, и не только забавлялась с ними, но и одарила всех их деньгами, так что с удовольствием провела остаток вечера в этом неприютном месте. Вообще ее высочество легко умеет мириться со всяким положением, а потому была совершенно довольна и здесь.
29-го. Поутру их высочества отправились на находившуюся недалеко от них квартиру своей гофмейстерины, где кушали со всеми нами кофе и чай. Когда вчерашние дети, еще в большем числе, явились и туда, чтоб посмотреть на высоких путешественников, ее высочество приказала позвать их в избу, где девочки должны были петь песни. В этот раз они были уже смелее и не заставили долго себя принуждать. Те из них, которых недоставало вчера, были также одарены деньгами. Как скоро все было готово к отъезду, их высочества, в 8 часов утра, отправились в Леднову, деревню, находившуюся, как я уже сказал, в 12 верстах от Лавы; но дурная дорога и плохия лошади были причиною, что мы приехали туда только около полудня. Тут нашли мы своих поваров, у которых все уже готово было для обеда и которые накануне тщетно поджидали нас к ужину. После обеда (во время которого заложили лошадей), когда их высочества хотели уже садиться в экипажи, приехал генерал Миних, который дня два прождал нас в Ижоре или Шоре, в 7-ми верстах от Ледновой. Он уверял, что в Ижоре мы нашли бы уже чересчур дурное помещение для ночлега и что в этот день, хотя и отдано им приказание держать наготове свежих лошадей, нет возможности своевременно доехать до Дубны, тем более, что их высочествам угодно осмотреть его работы по проведению канала; да и лошади его, как он говорил, от ежедневных работ при канале все точно так же истощены, как те, которыми мы до сих пор кое-как пробавлялись. Вследствие всего этого их высочества, по совету генерала, решились остаться ночевать в Ледновой и ехать дальше на другой день с рассветом. Лошадей после того опять отпрягли и отдано было приказание для отъезда приготовить все к следующему утру. Генерал Миних пробыл у нас часа два, поехал верхом назад в Ижору (место, которое некоторые называют и Шорой). На прощанье он просил их высочества выехать на другой день пораньше, что ему и было обещано. В деревне Ледновой жители, по-своему, весьма зажиточные люди, хотя вовсе не занимаются земледелием, а исключительно живут рыболовством и услугами, которые оказывают кораблям и баркам, часто подвергающимся здесь крушению. Последнее в прежнее время приносило им большой доход, потому что продовольственные припасы и другие необходимые предметы, привозимые из внутренних областей России, отправлялись в Петербург по опасному Ладожскому озеру на плохих судах и с неопытными людьми, которые часто простирали свою смелость до того, что пускались через все широкое озеро с здешними крестьянами на маленьких судах или ботах, называемых ими лодками (Lodkens) и могущих вместить в себе не более трех человек при самом незначительном грузе. В хорошую погоду перевозчики совершали этот переезд, взад и вперед, в три дня; но за то в бурю нередко поплачивались жизнью. В настоящее время такие переезды запрещены под строгим наказанием, и пускаться в открытое озеро дозволяется почти исключительно только на галиотах и широких барках. Деревня Леднова принадлежит великому князю. В числе ее жителей есть один крестьянин, в доме которого мы видели весьма недурно меблированную комнату.
Иностранцы в России
Привлечение иностранцев на службу
Петру I все еще недоставало лучшего – способных и сведущих офицеров для войска. Его собственный народ не мог ему доставить таких людей. Большая часть иностранцев, которых он нашел в своем крае, родились в России от иностранных родителей, никогда не бывших за пределами этой страны, никогда не видавших неприятеля, и по тому они немного лучше природных Русских смыслили в военной службе. Те, которых привлекли потом в Россию слухи о переменах в Русском войске и которые, как явились, так все и забраны целиком в службу без дальнейшего разбора, тоже были немного лучше и также мало знали ремесло, потому что Россия считалась тогда еще совсем варварской страной и на службу туда не отваживался никто, умевший достать себе хлеб в другом месте. Если же между последними и встречался человек достойный, то не понимал языка, и мог тем менее делать успехи, что Русские иноземцы, снискавшие себе расположение Петра I самыми низкими и постыдными средствами, старались таким же образом и сохранить его, всячески удалять от Царя заслуженных людей и теснить их.
Пленные шведы в Москве
(1702 г.). 14-го сентября, привезли в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и 4 гульдена за голову; но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20 и даже 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних; ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных; но несчастнейшие из них были те, которые попали в руки Татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю: положение самое плачевное.
На русской службе
Вскоре после заключения со мною договора, Царь, который отправлялся из Англии в Голландию, взял меня с собой, и когда я там изучил все то, что имел случай видеть, то был отправлен прямо в Москву с приказанием ехать оттуда немедленно в Астраханскую губернию около тысячи верст (т. е. Русских миль) за Москвою, чтоб надсматривать за работой, которая производилась под ведением другого лица, назначенного Его Царским Величеством для открытия сообщения для военных кораблей, а также и судов с тяжестями от Каспийского моря до Черного по означенным великим рекам, Волге и Дону…
Сообщение между двумя названными большими реками, на пространстве около 140 Русских миль, возможно посредством двух меньших рек, из коих одна называется Илавла и впадает в Дон, а другая Камышинка впадает в Волгу; на этих малых реках предполагалось устроить шлюзы, чтобы сделать эти реки судоходными, а также предполагалось, на протяжении около 4-х Русских миль, по твердой земле прокопать канал в том месте, где эти две речки протекают на более близком расстоянии одна от другой. Такая работа, если-б она пришла к окончанию, была бы весьма выгодною для владений Царя, особенно в случае войны с Турками, Крымскими Татарами, Персией, или с одной из стран, прибрежных к Каспийскому морю….
Этой работою я занимался три года сряду, в течение летних месяцев, и потребовал 30,000 человек работников, но никогда не мог получить и половины этого числа, а в последний год не было прислано в мое распоряжение даже и 10,000 человек, не говоря о том, что всегда чувствовался недостаток в хороших мастерах и необходимом количестве материала. Касательно этого последнего обстоятельства, я каждую зиму, во время поездок моих в Москву, собственноручно подавал Царю список требуемого материала, особенно для постройки шлюзов; но в это время Царь потерпел поражение под Нарвой, и война с Шведами грозила на долго затянуться. Все это требовало и людей и денег. В конце 1701 года я получил приказание прекратить на время работу и оставить на месте одного из моих помощников, поручив ему наблюдать за тем чтобы время и случайности не разрушили уже сделанного (некоторые шлюзы были почти окончены и канал в половину прокопан), а самому, с прочими моими помощниками, явиться в Москву. Оттуда я был отправлен для новых работ в Воронеж, а князь Алексеевич Голицын, который был Губернатором в Царстве Астраханском, где производились вышесказанные работы, лишился своего места за то, что задерживал работу, не отпуская мне необходимого числа людей и требуемого мною материала. За это князь, подпавший под немилость Царя, сделался моим непримиримым врагом и, пользуясь связями своими (он был в родстве с самыми знатными фамилиями), влиял на вельможу, под ведением которого я продолжал мое служение, занимаясь новой работой, и внушил ему против меня предубеждение, которое все старые Бояре питали к новым предприятиям, начатым Царем по совету иностранцев…
Это случилось во время путешествия Царя за границу, и по возвращении своем он упрекал за это князя, как не оправдавшего его доверия; князь с этой минуты стал непримиримым противником водного сообщения…
Окончив мою последнюю работу в Воронеже, я оставался в Москве несколько месяцев без новых поручений; по истечении же этого времени Его Величество пожелал привести в исполнение предначертание мое, о котором упоминалось выше, для предохранения кораблей от порчи и разрушения в мирное время, т. е. о поставлении их под навес, в особо к тому приноровленных сухих пристанях, устроенных таким образом, что посредством шлюза уровень воды мог быть поднят настолько, насколько необходимо было, чтобы провести корабли в такие сухие пристани, и затем, таким же способом выпуская воду, оставить суда на суше. Я предполагал устроить особые отделения, где бы корабли Его Величества размещались соответственно своим рангам, от 10 до 20 в каждом отделении, по усмотрению Его Величества, и оснащивались бы на блоках, как то делается у нас, в Англии…
Царь вполне постиг мою мысль и одобрил ее; мне приказано было ожидать в Москве возвращения Его Величества, где я провел несколько месяцев без всякого занятия, а затем из Польши получил от Царя приказание отправиться к реке Дону, чтоб приискать там удобное место для работ.
Вследствие этого я осмотрел устья пяти небольших рек, впадающих в Дон и означенных в данном мне предписании, а затем возвратился в Москву к Лорду Апраксину с отчетом о том, какую местность считаю я более удобною для производства работ, и с означением необходимого числа работников и материала. Отчет этот и список Его Вельможность взял с собою в Петербург, куда отправился для встречи Царя. Его Величество благоволил отдать приказание для срубки леса и приготовления его для работы, но работу приказал не начинать, покуда сам он не найдет удобного времени, чтоб лично осмотреть местность, избранную мною, и сделать некоторые распоряжения. Между тем Его Вельможность, возвратившись опять в Москву, уверил меня, что он получил от Царя повеление уплатить мне задержанное мое жалование, и уже отдал приказание своему помощнику представить счет, что мне приходилось. Таким образом я с полной уверенностью мог ожидать получения следуемых мне денег; но в первый же раз, когда мне пришлось после этого представиться Его Вельможности, он в разговоре сказал мне, что Царь в настоящую минуту был так поглощен военными делами в Польше, что, вероятно, не так скоро еще найдет возможность возвратиться в Москву, а оттуда проехать осмотреть местность и сделать распоряжение на счет работ. Затем Лорд Апраксин приветливо спросил меня, что я намерен делать в промежуток этого времени? Я отвечал, что так как начало работ должно отложить до возвращения Царя из армии, и для меня не предвидится в настоящее время занятий, то я просил бы Его Вельможность дать мне непродолжительный отпуск в Англию для свидания с родственниками и друзьями, обещаясь, по возвращении моем, служить Его Величеству с полным усердием. Я предполагал провести в Англии не более осьми или десяти месяцев.
В первую минуту Его Вельможность одобрил мое намерение, приказав мне подать прошение, а с своей стороны обещал писать Царю насчет моего отпуска.
Впоследствии, однако ж, эта невинная просьба моя оказалась для меня западней; вместо того, чтоб говорить об отпуске, он представил Царю, что я имел намерение оставить службу его, и с этой целью обращался к Английскому Посланнику, который будто бы писал обо мне в Англию, представляя меня, как человека способного применить в пользу Английского флота то самое предложение, которое я имел в виду для сохранения Царских кораблей, гнивших тогда в Воронеже, и что, вследствие этого, он, Лорд Апраксин, приостановил выдачу мне моих денег…
Наконец, Его Вельможность объявил мне, что получил ответ от Царя, и уже отдал приказание об отправлении меня на службу, но он не желал сообщить мне, куда именно меня пошлет, а только сказал, что я должен подписать новый договор с обязательством на будущее время служить Его Величеству, где и как мне будет приказано, и что без этого я не могу получить не только всех недоплаченных денег, но даже и какой бы то ни было части их. К довершению всех моих невзгод следует заметить, что, получая деньги нововычеканной Русской монетой, мне приходилось при размене, по тогдашнему курсу, потерпеть убытку около 38 процентов… Скажу только, что я не мог дать своего согласия на это условие, не чувствуя никакого расположения согласиться на новые неразумные и бесчестные требования, и тем самым закабалить себя в стране, где со мною, в течение долгого времени, так дурно поступали.
Вследствие моего отказа Его Вельможность, который опять отправлялся в Петербург, отдал приказание своему помощнику удержать у меня деньги, выдаваемые мне на содержание, а также и денщиков или солдат, которые до того времени были назначаемы для моей прислуги, надеясь этим принудить меня к уступчивости, и в то же время обвинял меня в упорном неповиновении Царской воле и приказаниям. Тогда я изложил в письменном докладе все затруднения, которыми я был обставлен, и ходатайствовал о моем увольнении, с твердым намерением выехать из этой страны, оставив в ней мои деньги; но мне отказали в увольнении, и опять-таки я должен был, оставаясь в Москве, дожидаться возвращения Царя из армии…
Он возвратился в Москву с торжеством, окруженный множеством Генералов и прочих пленников. По этому случаю воздвигнуты были великолепные победные ворота и пущены блестящие потешные огни. Везде видно было изъявление радости и праздничное торжество. После этого знаменательного поворота судьбы в пользу Царя, ему оставалось только направить свои завоевания в самое сердце Швеции и основать морскую силу на Балтике.
Для этого дела Его Величество благоволил вспомнить обо мне, и употребить меня в этом крае для устройства сообщения от великой реки Волги через Ладожское озеро до Петербурга, так, чтобы прямо можно было плыть от Волги, которая протекает по самой плодородной части России, до любимой новой столицы…
Его Величество, убедившись в великом преимуществе, заключавшемся в морской силе, объявил своим Боярам, что он решился основать флот в азовском крае, чтоб иметь возможность удержать за собою эту крепость (Азов) и при случае тем успешнее сразиться с Турками в Черном море. Он немедленно выписал строителей и мастеров из Голландии для построения кораблей, а из Италии и Венеции таковых же для построения галер, и решил соорудить 40 военных судов, 10 перевозных судов и бомбардирских-лодок, 20 больших галер и 30 меньших, и все их оснастить и вооружить в трехлетний срок. Согласно с этим составлен был список всего необходимого; список этот представлен был на утверждение в совет, нарочно для сего созванный Царем. Вследствие этого, многие из знатных Бояр (владевших большими поместьями и имевших в распоряжении своем значительное количество рабов, числом коих и определялось их имущество) обязывались построить на свой счет одно военное судно, с предоставлением им права назвать его собственным своим именем. Таковым же образом монастыри, города, купцы и дворяне, проживавшие в своих владениях, обязывались платить соразмерную с этими последними часть в пользу нового предприятия, помимо обыкновенных сборов на содержание войска и покрытие издержек предстоящей войны. В приказе сказано было, что если корабли и лодки не будут готовы в течение означенного трехлетнего срока, то количество их тем самым удваивается. Тем лицам, обществам и сословиям, на деньги которых строились корабли, дозволено было назначить своих поверенных для производства работы, с правом нанимать рабочих, делать условия и распоряжаться, как они сами пожелают. Несколько Голландцев и других мастеров назначены были агентами в этом предприятии, и привели его к окончанию с должной быстротой и согласно приказанию. В то же время Его Величество объявил о своем намерении путешествовать, пока будут строить и приготовлять выше-означенный флот, и назначил некоторых молодых дворян из страны своей ехать с ним для изучения нововведений у других народов; некоторым из этих лиц он приказал отправиться в одно место, а другим в другое, чтобы, по возможности, делать наблюдения во всех частях Европы.
Притеснения иностранцев
(1711 г.). 27-го марта. Несколько важнейших Немецких купцов в Москве были арестованы в Лютеранской церкви, вероятно по наветам недоброжелателей. Схватили их солдаты при оружии и увели в заключение в Приказ. Поводом к их аресту послужило заявление одного мальчика Поляка о том, будто бы они вступили в сношение с одним пленным Шведским генералом, снабдили его деньгами и способствовали его бегству. Впоследствии, обвинение это оказалось ложным, и купцы выпущены на свободу; но лица, навлекшие на них таковой позор, наказания не понесли. Положение несчастных купцов было тем ужаснее, что арестовали их неожиданно, в церкви, не сказав за что, опечатали их движимое имущество и отвезли в Приказ. Здешние иностранные купцы то и дело испытывают такое обращение, и для меня совсем непостижимо, как они решаются жить в России и доверять тут кому бы то ни было, когда они ежедневно, безо всякой вины, рискуют подвергнуться подобного рода неприятностям, убыткам и позору.
Бывший королевско-Датский комиссар в Москве, Boutenant-de-Rosenbusk, которого блаженной памяти король Христиан V пожаловал в дворяне, равным образом стал жертвою жестокого насилия. Отец его, родом Голландец, нашел под Олонецком железную и медную руду и, получив надлежащую привилегию, открыл там, в недалеком один от другого расстоянии, два завода, чугунный и медный. На устройство их он произвел большие затраты; дело пошло хорошо и стало давать значительные барыши. Но Rosenbusk-отец вскоре умер; тогда привилегия на заводы была возобновлена на имя его сына Бутенанта-де-Розенбуска, притом самым формальным образом, за подписью самого Царя и за большою государственною печатью. Однако, так как оба завода приносили большую прибыль, то алчный князь Меншиков решил завладеть ими: во-первых, они находились в подведомственной ему губернии; во-вторых, у Розенбуска недоставало средств на их содержание, а заводы должны были изготовлять разные военные принадлежности. И вот, основываясь на этих предлогах, князь Меншиков отобрал заводы себе, отказавшись даже уплатить разоренному Бутенанту-де-Розенбуску те 20 000 рублей за поставки с заводов, которые задолжала ему казна. Розенбуск многократно обращался к Царю с ходатайством о возвращении ему заводов, содержание которых было бы обеспечено, если б ему отдали сказанный долг в 20 000 руб. Отлично понимая, какая великая несправедливость совершена относительно Розенбуска, Царь не находил возражений против его законных требований; но с другой стороны он не хотел отнять у князя приобретенных им выгод, а потому, не зная, как извернуться и к какой уловке прибегнуть, не переставал обнадеживать Розенбуска обещаниями, которых никогда не исполнил, т. е. не возвратил ему ни заводов, ни долга. Один генерал-адмирал Апраксин, из сострадания, оказал ему незначительную денежную помощь. Розенбуск умер в бедности, удрученный горем. Очень может быть, что доходами с этих заводов, равно как и с имущества, отнятого князем Меншиковым у многих других лиц, пользуется сам Царь. Вообще, Его Величество только прикидывается сторонником законности. Когда совершается какая-нибудь несправедливость, неудовольствие пострадавших должен отвлечь на себя князь. Если бы князь Меншиков в самом деле обладал всем, что считается его собственностью, то доходы его достигли бы нескольких миллионов рублей. Но возможно ли допустить, чтобы такой правитель, как Царь, крайне нуждающийся в средствах для ведения войны и столь же расчетливый для самого себя, как какой-нибудь бедняк-простолюдин, решился одарить кого-либо подобным богатством? На вопрос: кто пользуется той или другой монополией, правом торговать царскою рожью и всевозможными товарами, вывозимыми морем из Архангельска и проч., всегда слышишь тот же ответ: «князь Меншиков». Словом, все принадлежит ему, так что он властен делать, что ему угодно. И вот складывается убеждение, что сам Царь справедлив, виноват же во всем один князь; но, на самом деле, хотя князь и отличается несправедливостью, а во всем, что относится до почестей и до наживы, является ненасытнейшим из существ, когда-либо рожденных женщиною; тем не менее он неповинен во многом из того, в чем его обвиняют. Когда Царь не хочет заплатить содержания какому-либо офицеру или не хочет оказать ему защиты, то говорит, что сам он всего генерал-лейтенант, и направляет офицеров к фельдмаршалу, князю Меншикову; но когда проситель является к князю, последний обо всем предупрежден и поступает так, как ему кажется выгоднее. Если бедняга снова идет к Царю, то его Величество обещается поговорить с Меншиковым, делает даже вид, что гневается на князя за то, что он не удовлетворил ходатайства офицера, но все такие действия – одно притворство. Порок этот весьма затемняет добрую славу Его Величества. В остальных отношениях Царь достоин бесчисленных похвал; можно про него сказать, что он храбр, рассудителен, благочестив, поклонник наук, трудолюбив, прилежен и поистине неутомим. Но когда выдается случай нажить деньги, он забывает все. Испытал это на себе Бутенант-де-Розенбуск, испытал один полковник – Немец von Velsen, без вины посаженный под арест и хотя впоследствии оправданный военным судом, тем не менее никогда не добившийся ни возвращения ему полка, ни уплаты заслуженного содержания, так что для выезда из России ему пришлось чуть не побираться; испытал это и мой пристав, Яков Андреевич, у которого князь, без всякой причины, основываясь только на «sic volo, sic jubeo, stat pro ratione voluntas», отобрал большое имение и ничем не возместил ему такой потери. Старший попечитель Лютеранской церкви в Москве был жертвою подобного же рода насилия. Вновь избранный Шведский священник Штаффенберг, человек нехороший и беспокойный, легкомысленно проповедовал с кафедры о варварском будто бы обращении в Москве со Шведскими пленными. И вот упомянутого попечителя схватили, сослали в Казань и без суда конфисковали его имущество, достигавшее 60 000 рублей, за то лишь, что он не сделал выговора священнику и не донес о его проповедях Московскому правительству. Самого же Штаффенберга за его слова без суда посадили в тюрьму и впоследствии сослали в Сибирь. A у общины, которая до тех пор самостоятельно управляла своими церковными делами, не испращивая у Царя разрешения на ту или другую меру, свобода эта отнята, и старшим блюстителем обеих Лютеранских церквей назначен вице-канцлер Шафиров, имеющий отныне наблюдать за правильным течением общинных дел, а равно и за тем, чтобы в церквах не говорилось проповедей, направленных против царского величества. Шафиров должен также рассмотреть споры, возникшие благодаря беспокойному Шведскому священнику, и на будущее время предупреждать несогласия. В России закон обходят на каждом шагу и решают дела без суда. Если на какое-либо должностное лицо, уже успевшее нажиться, донесут его враги или попрекнут ему во хмелю его беззакониями, либо воровством по должности, то имущество его конфискуется без суда, и он еще счастлив, если избежал кнута и ссылки в Сибирь. Когда такому лицу удается отвратить опалу, сделав подарок князю Меншикову в размере 10, 20, 30 тысяч или более рублей, то оно спасено, ибо тогда уже дело вовеки не дойдет до следствия и суда. В таких случаях обыкновевно говорят: «князь взял взятку», что в сущности правда; но из этой взятки Царь тоже получил свою часть, только действовал скрытно, чтоб общая ненависть падала не на него, а на князя Меншикова. Вообще мне сообщали столько примеров беззаконий и насилий, совершенных в России в отношении иностранцев и Русских, что на исчисление и пересказ их не достало бы многих дестей бумаги. Впрочем, можно ли ожидать лучших порядков в стране, где важнейшие сановники то и дело повторяют следующее твердо установленное правило государственной мудрости: «пускай весь мир говорит, что хочет, а мы все-таки будем поступать по своему».
Поделиться книгой: