Помоги проекту - поделись книгой:
Голландцы в Петербурге
Безмерная любовь и охота Петра Великого ко флоту и к мореплаванию привлекали его часто в летнее время, будучи в Петергофе, ездить на шлюпке или на боте в Кронштадт почти ежедневно; когда же, за какими-либо делами, не мог побывать тамо, то забавлялся зрением с берега на вооруженные корабли. В один день государь, вышед из любимого домика, именуемого Мон-Плезир, вынул из кармана зрительную трубку, смотрел в море и увидев идущие голландские корабли, государыне с восторгом говорил: «Ах, Катенька, плывут к нам голландские гости. Пусть смотрят учители мастерство ученика их. Думаю, не похулят; я зело им благодарен». Потом отправил тотчас в Кронштадт шлюпку, чтоб прибывших на сих кораблях шкиперов привезти к себе; между тем ожидал их с нетерпеливостью. Часу в десятом ввечеру приехали шкипера в Петергоф, явились прямо к государю и по приятельски ему говорили: «Здравствуй, император Питер!» «Добро пожаловать, шкипера!» «Здорово-ли ты живешь?» «Да, благодарю Бога!» «Это нам приятно». «Слушай, император Питер! Сыр для тебя, полотно жены наши прислали в подарок супруге твоей, а пряники отдай молодому сыну». «Я благодарю вас; сын мой умер, так не будет более есть пряники». «Пускай кушает твоя супруга».
Его величество приказал потом накрыть стол, посадил шкиперов и сам их потчивал. Они пили здоровье их величеств: «Да здравствует много лет император Петр и императрица, супруга его! Слава Богу, мы теперь как дома! Есть что попить и поесть. Приезжай к нам, государь Петр! Мы хорошо тебя попотчуем. Друзья и знакомцы твои охотно тебя видеть хотят; они тебя помнят». «Верю, поклонитесь им. Я, может быть, еще их увижу, когда здоровье мне позволит».
При сем спрашивал его величество: сколько времени они в море были, не было ли противных штурмов, какие товары привезли и что намерены из Петербурга обратно взять? И так, пробыв с ними часа с два, с удовольствием чрезвычайным паки в Кронштадт проводить указал, сказав при прощании: «Завтра я ваш гость».
Таким то образом император обходился с голландцами и тако приохочивал чужестранцев ездить в Петербург, чтоб установить в России коммерцию морем.
Итоги царствования
Неудачи преобразований
(1714 г.). В этом месяце (Декабре) обнаружилась, наконец, причина печального настроения царя, в котором он находился уже несколько недель. Он открыл теперь злоупотребления, вкоренившиеся в его государстве еще с 1706 года, и узнал, почему войска получают плохое жалование и терпят великую нужду, почему уходят Немецкие офицеры, отчего тысячи рабочих людей погибли самым плачевным образом, отчего настала такая дороговизна в его стране, внутренняя торговля упала и особенно финансы находятся в столь дурном состоянии. Царь принял твердое решение исправить все это, если не вполне, то насколько возможно, для чего и приказал произвести в этом году общее расследование.
Из опыта известно, что царь, несмотря на все расходы по устройству армии и флота и всевозможные сооружения и постройки, никогда не был в необходимости прибегать к займам, но всякий раз находил для исполнения своих предприятий новые вспомогательные средства в своем государстве. Россия чрезвычайно богата товаром и продуктами, но в чистых деньгах избытка далеко в ней нет, и если взглянуть на огромное пространство этого государства, то становится удивительным, что между обширностью его и доходами оказывается такая громадная несоразмерность; ибо в нем есть много провинций, которые, в плодородии и в богатстве произведений, служащих к удовлетворению потребностей человека, не уступят никакой другой стране в свете. Хотя царь и открыл большую часть причин этого неудовлетворительного состояния и многие уже устранил; но иные в настоящее время ему еще невозможно уничтожить; а об остальных он и сам не имел еще ни времени, ни случая собрать вполне достаточные сведения.
Нельзя отрицать, что в России мало городов, а много лесов и степи; что большая часть земли ее бесплодна или, лучше сказать, остается необработанною; но одна из важнейших причин такого явления заключается в том, что страна обессилена убылью народа от теперешней войны; остальное население, вследствие тирании чиновников и дворян, не имеет ни охоты, ни расположения приложить к чему-нибудь руки и помышляет только о своем ежедневном скудном пропитании.
Борьба с казнокрадством
(1721 г.). Июля 18… В тот же день, после обеда, я ездил с некоторыми из наших в Русскую Слободу смотреть князя Гагарина, повешенного недалеко от большой новой Биржи. Он был прежде губернатором всей Сибири и делал, говорят, очень много добра сосланным туда пленным Шведам, для которых, в первые три года своего управления, истратил будто бы до 15,000 рублей собственных денег. Его вызвали сюда, как говорят, за страшное расхищение царской казны. Он не хотел признаваться в своих проступках, и потому несколько раз был жестоко наказываем кнутом. Кнут есть род плети, состоящей из короткой палки и очень длинного ремня. Преступнику обыкновенно связывают руки назад и поднимают их кверху, так что они придутся над головой и вовсе выйдут из суставов; после этого палач берет кнут в обе руки, отступает несколько шагов назад и потом, с разбегу и припрыгнув, ударяет между плеч, вдоль спины, и если удар бывает силен, то пробивает до костей… Царь, говорят, прежде очень часто приказывал наказывать кнутом. Года полтора или два тому назад здесь публично наказывали таким образом одного капитана гвардии, который, будучи в нетрезвом виде, дурно говорил о его величестве. Мне рассказывали это очевидцы. Когда князь Гагарин был уже приговорен к виселице и казнь должна была совершиться, царь, за день перед тем, словесно приказывал уверить его, что не только дарует ему жизнь, но и все прошлое предаст забвению, если он признается в своих, ясно доказанных, преступлениях. Но несмотря на то, что многие свидетели, и в том числе родной его сын, на очных ставках, убеждали в них более, нежели сколько было нужно, виновный не признался ни в чем. Тогда в самый день отъезда царя в нынешнем году в Ригу, он был повешен перед окнами Юстиц-Коллегии, в присутствии государя и всех своих здешних знатных родственников. Спустя несколько времени, его перевезли на то место, где я видел его висящим на другой, большой виселице. Там на обширной площади, стояло много шестов с воткнутыми на них головами, между которыми, на особо устроенном эшафоте, виднелись головы брата вдовствующей царицы и еще четырех знатных господ. Говорят, что тело этого князя Гагарина, для большего устрашения, будет повешено в третий раз по ту сторону реки и потом отошлется в Сибирь, где должно сгнить на виселице; но я сомневаюсь в этом, потому что оно теперь уже почти сгнило. Лицо преступника, по здешнему обычаю, закрыто платком, а одежда его состоит из камзола и исподнего платья коричневого цвета, сверх которых надета белая рубашка. На ногах у него маленькие круглые Русские сапоги. Росту он очень небольшого. Он был одним из знатнейших и богатейших вельмож в России; оставшийся после него сын женат на родной дочери вице-канцлера Шафирова… Этот молодой Гагарин теперь далеко не в том положении, в каком был в Германии: после смерти отца его разжаловали в матросы, и он, как говорят, находится на действительной службе при Адмиралтействе. Он лишился также всего состояния, потому что все большие поместья и вообще все имущество его отца было конфисковано. История несчастного Гагарина может для многих служить примером; она показывает всему свету власть царя и строгость его наказаний, которая не отличает знатного от незнатного…
(1723 г.). Февраля 15. Около 7 час. утра я поехал верхом в Кремль посмотреть на объявленную накануне казнь бар. Шафирова. Вокруг эшафота стояло бесчисленное множество народа, самое же место казни окружали солдаты. Когда виновного, на простых санях и под караулом, привезли из Преображенского Приказа, ему прочли его приговор и преступления. Последние заключались преимущественно в следующих главных пунктах и состояли: 1) в том, что он воспользовался многими драгоценными вещами и деньгами, принадлежавшими несчастному Гагарину (сын которого женат на дочери Шафирова) и найденными у него в доме; что 2) велел одному писцу подделать в сенатском протоколе подписи сенаторов, с целью увеличить жалованье своего брата; 3) что не сознавался в этом поступке, почему писец два раза невинно был истязаем кнутом; 4) что в бытность свою генерал-почтмейстером по собственному произволу возвысил почтовые таксы и употреблял их во зло. В заключение приведено было еще пункта два с изложением других проступков, за которыми следовало объявление приговора, присуждавшего его к отсечению головы посредством топора. После того с него сняли парик и старую шубу и взвели его на возвышенный эшафот, где он по Русскому обычаю, обратился лицом к церкви и несколько раз перекрестился, потом стал на колена и положил голову на плаху; но прислужники палача вытянули его ноги, так что ему пришлось лежать на своем толстом брюхе. Затем палач поднял вверх большой топор, во ударил им возле, по плахе, – и тут Макаров, от имени императора, объявил, что преступнику, во уважение его заслуг, даруется жизнь, но с тем, чтобы он навсегда оставался в заключении и был сослан в Сибирь. Тогда Шафиров поднялся опять на ноги и сошел с эшафота со слезами на глазах. Его повели в здание Сената, где сенаторы подавали ему руки – поздравляли его с помилованием. Когда там же, по причине испытанного им сильного потрясения, императорский лейб-хирург Хови пустил ему кровь, он сказал будто бы, что лучше бы уже открыть большую жилу, чтобы разом избавить его от мучения. Многие, в особенности наш двор и все иностранные министры, искренно сожалеют об нем, потому что он честный человек. Как скоро его увели, писцу, который по приказанию Шафирова подделывал подписи сенаторов в сенатском протоколе, дано было, внизу у эшафота, 14 ударов кнутом и сказана ссылка на галеры. В верхних комнатах Сената обер-прокурор и майор гвардии Писарев был разжалован в мушкетеры, а сенатский обер-секретарь в копиисты. С последнего, сверх того, присуждено было взыскать 300 руб. в пользу бедных. Говорили также, что в этот день сенаторам кн. Долгорукову и бывшему камер-президенту, вследствие того же дела, объявлено запрещение ездить в Сенат, а некоторые даже утверждали, что они и взяты под арест; однако ж я видел, как они одни, без всякого караула, вышли из Сената и уехали…
(1724 г.). Января 23. Поутру возвещено было с барабанным боем, что на другой день на противоположной стороне Невы, против биржи (Kaufhaus), будут совершены разные казни. Говорят, что одна из них ожидает обер-фискала Нестерова, который уже давно сидел в тюрьме…
24-го. В 9 часов утра я отправился на ту сторону реки, чтобы посмотреть на назначенные там казни. Под высокой виселицей (на которой за несколько лет сначала повесили кн. Гагарина) устроен был эшафот, а позади его поставлены четыре высоких шеста с колесами, спицы которых на пол аршина были обиты железом. Шесты эти назначались для воткнутия голов преступников, когда тела их будут привязаны к колесам. Первый, которому отрубили голову, был один фискал, клеврет обер-фискала Нестерова, служивший последнему орудием для многих обманов. Когда ему прочли его приговор, он обратился лицом к церкви в Петропавловской крепости и несколько раз перекрестился, потом повернулся к окнам Ревизион-Коллегии, откуда император со многими вельможами смотрел на казни, и несколько раз поклонился; наконец один, в сопровождении двух прислужников палача, взошел на эшафот, снял с себя верхнюю одежду, поцеловал палача, поклонился стоявшему вокруг народу, стал на колени и бодро положил на плаху голову, которая отсечена была топором. После него точно таким же образом обезглавлены были два старика. За ними следовал обер-фискал Нестеров, который, говорят, позволял себе страшные злоупотребления и плутни, но ни в чем не сознался, сколько его ни пытали и ни уличали посредством свидетелей и даже собственных его писем. Это был дородный и видный мужчина с седыми волосами. Прежде он имел большое значение и был в большой милости у императора, который, говорят, еще недавно отдавал ему справедливость и отзывался о нем как об одном из лучших своих стариков-докладчиков и дельцов. Давая ему место обер-фискала, государь в то же время даже наградил его большим числом крестьян, чтоб он мог прилично жить и не имел надобности прибегать к воровству. Тем не менее однако ж он неимоверно обворовывал его величество и страшно обманывал подданных, так что сделал казне ущербу всего, по крайней мере, до 300,000 рублей. Перед казнью он также посмотрел на крепостную церковь и перекрестился, потом обратился лицом к императору, поклонился и будто бы, по внушению священников, сказал: я виновен. Его заживо колесовали и именно так, что сперва раздробили ему одну руку и одну ногу, потом другую руку и другую ногу. После того к нему подошел один из священников и стал его уговаривать, чтоб он сознался в своей вине; то же самое, от имени императора, сделал и майор Мамонов, обещая несчастному, что в таком случае ему окажут милость и немедленно отрубят голову. Но он свободно отвечал, что все уже высказал, что знал, и затем, как и до колесованья, не произнес более ни слова. Наконец его, все еще живого, повлекли к тому месту, где отрублены были головы трем другим, положили лицом в их кровь и также обезглавили. Девять человек получили каждый по 50-ти ударов кнутом; кроме того, четырем приговоренным к вечной ссылке на галеры, были щипцами вырваны ноздри. Между этими 13-ю наказанными находилось только два молодых; остальные были седые старики, бывшие советниками, фискалы и писцы из коллегий, отчасти хороших фамилий и богатые, так что от конфискации их имущества составилась значительная выручка. Их обвиняли в расхищении императорской казны, взятках и других преступлениях. Наказаны были еще пятеро других писцов и служителей, и всех канцелярских и приказных чиновников обязали присутствовать при этой казни для их собственного предостережения.
В заключение всего, тела четырех казненных были навязаны на колеса, а головы их воткнуты на шесты.
Состояние финансов
(Из письма Флемингу 1 января 1713 г.). Мне кажется, нас скоро постигнет несчастие. Бедность увеличивается с каждым днем. Улицы полны народом, готовым продать своих детей. Запрещено подавать милостыню нищим: чем они станут, как не разбойниками на большой дороге? И так уже по дороге в Петербург разбойники нападают на жителей. Во всей России нет ни одного запасного магазина, скупили хлеб в Пруссии и Данциге за 200 000 рублей, но что это значит для такой обширной страны? В Астрахани же продовольственных запасов более чем на год для армии в 80 000 человек.
(Ему же, 10 апреля 1724 г.). Употребляют всевозможные усилия для того, чтобы поднять финансы государства. Духовенство, которое, как говорят, должно выплатить два миллиона, сильно стеснено, ему грозили даже жестокими наказаниями, если оно не поможет нуждам государства. Духовенство, приобретя вековую опытность и не обращая особого внимания на эти огромные требования, старается только доказать в этом деле свое бессилие. Между тем в этой помощи чувствуется сильная нужда, ибо все кошельки страны поражены, как будто громом. С тех пор, как узнали, что скоро будет выпущена монета нового чекана, все прячут старую, поджидая времени, когда можно будет ею с выгодою воспользоваться, так как без всякого труда можно будет получить за один старый рубль пять новых. Меня весьма интересуют будущие колебания курса; уже вследствие одного слуха о выпуске новой монеты, он дошел до 54 %.
(Ему же, 2 сентября 1724 г.). P. S. Я не могу понять положения этого государства. Царь шестой день не выходит из комнаты и очень не здоров от кутежа, случившегося в Царской мызе, по поводу закладки церкви, при чем было выпито три тысячи бутылок вина. Это задерживает поездку в Кронштадт. Уже близки маскарады и здесь ни о чем другом не говорят, как об удовольствиях, тогда как народ чуть не плачет. Истощают суммы, назначенные для войска и флота. Так поступает не один царь, но он обязывает к тому и своих подданных. Постройки, предпринятые на Васильевском острову, должны быть в этом году окончены, если нет, то последует конфискация имений и земель, и вопреки всему этому не платили ни войскам, ни флоту, ни коллегием, ни кому бы то ни было. Все ужасно ропщут. Принуждают жителей Москвы переселиться в Петербург, что нельзя сделать без больших издержек. Но почти известно, что они возвращаются в Москву. Есть основание, руководящее им, именно судебное следствие синода, который должен два миллиона и сверх того пропало из казны патриарха 12 000 000 рублей, в которых синод не может дать отчета.
(Ему же, 21 октября 1724 г.). На днях объявлен указ, по которому каждый в продолжении года должен платить свои долги новой монетой для удовлетворения своих кредиторов, чтобы никто не имел повода жаловаться. Мне хотелось подать в суд жалобу на Царя, чтобы он уплатил мне 3500 рублей жалованья, весьма заслуженного, которое он мне должен. Но когда я увидел, что еще все войска и флот не получали жалования, домогаясь по шестнадцати и восемнадцати месяцев, я полагал, что моя просьба останется без успеха. Еще не так денег, как не достает пайков в Кронштадте и других местах, и это причиной тому, что 200 000 человек, которые должны бы отправиться в Ладогу, еще не ушли.
Петр в воспоминаниях провинциала
Отец мой родился при Петре и видел его, когда был мальчишкой, лет пятнадцати, и был на его похоронах. Потом отец мой живал то в Севске, то в Брянске, то в Ельце, а урывками бывал в Петербурге и Москве, и уже все происшествия после Петра I помнил ясно и рассказывал много. Отец мой, между прочим, рассказывал, что ему удалось два раза быть на похоронах Петра, великого государя: в первый раз 10 марта 1725 года, похороны были весьма торжественны, но когда архиепископ Феофан начал свою проповедь, знаменитыми словами: «Что се есть? До чего мы дожили? О, Россияне, что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем?»… To в след за этими словами вся церковь зарыдала и что после этого, отец мой не помнил, говоря, что вероятно и никто не помнит и не видел: до того была скорбь всеобщая и непритворная. Гроб с телом великого Государя оставался среди церкви лет шесть, и тогда окончательно предали земле; отцу моему пришлось быть свидетелем и этих похорон.
Трудное было житье, не то, что теперь! Ну хоть возьмем об одежде; знаете ли сколько раз переменяли форму одежды, да не военную или чиновную, а так всей Руси православной? Еще при царе Алексее Михайловиче вышел указ, запрещавший подстригивать волосы и носить кафтаны по немецкому образцу; потом при Петре I приказано носить платье венгерское и нижний кафтан чтоб был короче верхнего, a через год приказано носить платье немецкое, саксонское, французское и седла иметь немецкие. Потом, лет через двадцать, с бородачей, кроме крестьян, за право носить кафтаны старого покроя, но с красным козырем (стоячий воротник), взималось 50 руб. штрафу.
Петр Великий часто бывал в Ельце и останавливался у Петра Степановича Россихина. Однажды он приехал очень веселый и, объявив, что очень доволен работами в Воронеже и в Таврове, приказал подать себе кочережной браги. Россихин поднес, и царь сказал ему: «У кого в руках, у того и в устах». Выпил Россихин, потом жена его, a потом царь, и стакан хрустальный раздавил в руках, a за обедом шесть оловянных тарелок свернул в трубку, а потом пил кавардак из браги. У Россихиных долго хранились эти тарелки и стакан склеенный, и грамота свободного винокурения, но все сгорело; остался только стул, сделанный для Петра, потому что тогда все сидели на лавках.
Отношение русских к Петру и к реформам
Преобразование в одежде и покрое введено только между дворянами, чиновниками и гражданами, а священникам и крестьянам дано на волю сохранить бороды и одеваться по старинному покрою. Борода еще поныне у попов составляет существенную часть внешности. Перемена одежды немного стоила трудов для Петра I. Все с охотой уступили его воле, и находили тут только тот один порок, что Немецкий сюртук, особливо в таком холодном климате, не так хорошо прикрывает, как Русский, но все же столько же требует сукна…
Весь остальной народ так вовсе отстал от прежней привычки к своему платью и бороде, что если бы когда-нибудь он взял опять прежнюю волю и восстановил свой старинный образ правления, то уж наверное не выбрал бы опять своего прежнего покроя…
Потом нельзя также предполагать, чтобы женщины, которые по старинной Русской обрядности, должны были вести жизнь чрезвычайно уединенную, и не смели почти ни с кем говорить, охотно лишились бы той свободы, какую получили в правление Петра I, хотя она еще и ныне очень стеснена и далеко не доходит до той, какая во Франции и Польше, или даже только в Германии…
Наконец, и значительные люди обоего пола, даже многие из граждан усвоили себе, от обхождения с иностранцами, больше вежливости и более точного соблюдения введенных в Европе правил благоприличия. Впрочем, этого у них не очень то вдоволь, и слишком странно видеть, что первостепенные люди очень грубо нарушают эти правила. Во всех прочих статьях: в еде, питье, убранстве комнат и прочем Русский и ныне старинный Русак: молодой русский дворянин, как бы ни долго жил в чужих краях и усвоил себе очень приличное и вежливое обращение, по возвращении в отечество и в руках своей семьи, все же опять втягивается в свою прежнюю животную жизнь, так что видевшие его год назад в другом месте, больше уж и не узнают его.
Но что всего меньше могут сбросить с себя Русские, это неодолимое отвращение к тем правилам, которые при Петре I введены в Государственное Управление и пламенное желание освободиться от карательного бича иноземцев и видеть восстановление у себя образа правления на прежних основаниях. Память Петра I в почтении только у простоватых и низшего звания людей, да у солдат, особливо у гвардейцев, которые не могут еще позабыть того значения и отличия, какими они пользовались в его царствование. Прочие, хоть и делают ему пышные похвалы в общественных беседах, но если имеешь счастье коротко познакомиться с ними и снискать их доверенность, они поют уже другую песню. Те еще умереннее всех, которые не укоряют его больше ни в чем, кроме того, что приводит против Петра Штраленберг, в описании Северной и Восточной части Европы и Азии, с 229 по 258 страницы, и это стоило бы прочитать; большинство их идет гораздо дальше, и не только взваливает на него самые гнусные распутства, которые стыдно даже и вверить перу, и самые ужасные жестокости, но даже утверждает, что он не настоящий сын Царя Алексея, а дитя Немецкого хирурга, которое якобы тайно подменила Царица Наталья вместо рожденной ею дочери, и умеют рассказывать о том много подробностей. Этой причине они приписывают не только его склонность к иноземным нравам и обычаям, но и к разным хирургическим операциям, каковы: дерганье зубов и другое подобное, также и то, что он стеснялся в знатном обществе, обходился там не лучше, чем с простыми ремесленниками, наконец, нежелание его иметь себе помощницей Русскую или иностранную Княжну и выбор в жены простой крестьянской девки из Ливонии… Об его храбрости и прочих, приписываемых ему, качествах, у них совсем другое понятие, нежели какое составили о том за границей и большей части его дел они дают очень странные, не слишком-то для него почетные, причины. Все его новые распоряжения и учреждения они умеют превосходно обращать в смешную сторону; кроме того, Петербург и флот в их глазах мерзость, и уже тут не бывает у них недостатка в доказательствах для подтверждения этого положения. Да и заведение правильного (регулярного) войска, считаемое всем светом за величайшую пользу, доставленную Царству Петром I, для них бесполезно и вредно; бесполезно, по их твердой уверенности, что только бы они сами сидели смирно и не мешались без надобности в ссоры, a то никто не нападет на них из соседей, и что во всяком случае довольно с них и старых военных порядков для удаления врага от своих пределов; вредно, потому что считают правильно обученное войско новыми узами, которые вполне подчиняют их самовластному произволу Государя, как бы ни был он несправедлив и странен, лишают их всякого покоя и удовольствия, какими они могли бы наслаждаться на родине, и принуждают их служить на войне, которая в подобном случае, по мнению их, великая беда, а для тех, которые служат тут по доброй воле – большая глупость.
Их рассуждения об этом предмете своеобразны. Если приведешь им на ум пример других Европейских народов, у которых дворянство ставит себе в величайшую почесть отличаться военными заслугами, они отвечают: «Много примеров такого рода доказывают только то одно, что на свете больше дураков, чем рассудительных людей. Коли вы, чужеземцы, можете жить для себя, а со всем тем подвергаетесь из пустой чести потере здоровья и жизни, и в этом только и ставите такую честь, так покажите нам разумную причину такого поведения. Вот коли вы из нужды служите, тогда можно извинить вас, да и пожалеть. Бог и природа поставили нас в гораздо выгоднейшие обстоятельства, только бы не мутили нашего благоденствия иноземные затеи. Земля наша такая обширная, а нивы такие плодородные, что ни одному дворянину не с чего голодать: сиди он только дома, да смотри за своим хозяйством. Как ни маловато его имение, хотя бы и сам он должен был ходить за сохой, ему все же лучше, чем солдату. Ну, а кто мало-мальски зажиточен, тот пользуется всеми утехами, каких может желать с рассудком: вдоволь у него и пищи и питья, одежи, челяди, повозок; тешится он, сколько душе угодно, охотой и всеми другими забавами, какие бывали у его прадедов. Коли нет у него вышитого золотом и серебром платья, ни пышных колымаг, ни дорогого убранства покоев, не пьет он никаких нежных вин, не ест заморского лакомого куска, так за то он тем счастлив, что и не знает всех этих вещей, не чувствует и никакой охоты к ним, а живет себе на своих природных харчах и напитках так же довольно и здорово, как и чужеземец на своих высокопрославленных сластях. Да при таких-то обстоятельствах, что нас заставит бросать свой покой и прохладу, подвергать себя тысяче трудностей и опасностей, из-за того только, чтобы достать себе какой-нибудь чин или отличие, которое так мало помогает нашему благополучию, что даже еще идет наперекор ему? Вот когда недруг нападет на наше отечество, и придет наше благосостояние от того в опасность, тогда мы обязаны собраться вместе и, подвергнув себя всяким невзгодам, помогать своему Государю оборонять наши пределы. Это всегда мы и делали честно, без иноземной помощи и предводительства, и с таким успехом, что с тех пор, как успокоились смуты, наделанные у нас сто лет тому назад иноземцами же, ни один враг не добыл у нас ни пядени земли, мы же еще взяли назад все области, какие отхватили у нас, по случаю тех смут, соседи, кроме только неплодородной Ингерманландии: все это сделали мы по доброй воле, со всем удовольствием, потому что знали, что деремся за свое собственное благо, и что как выдержим опасность, так пожнем в мире плоды наших усилий у себя, на родине. A теперь после того, как вы то, иностранцы, внушили нашему Государю такие правила, что войско следует держать всегда, в мирную и военную пору, нам уж нечего и помышлять о таком покое. Ни один враг не намерен нас обижать. Напротив того, наше положение делает нас достаточно безопасными. А тут только что замирились, думают уж опять о новой войне, у которой зачастую и причины-то другой нет, кроме самолюбия Государя, да еще его близких слуг. В угоду им не только разоряют не на живот, а на смерть, наших крестьян, да и мы то сами должны служить, да и не так еще, как в старину, пока идет война, а многие годы кряду жить вдалеке от своих домов и семейств, входить в долги, между тем отдавать свои поместья в варварские руки наших чиновников, которые зауряд так их доймут, что когда, наконец, придет такое благополучие, что нас по старости, али по болезни, уволят, нам и всю жизнь не поправить своего хозяйства. Словом, постоянное содержание войска и все, что следует к нему, до того разоряет нас и ограбляет, что хоть опустоши все наше Царство самый лютый враг, нам он и в половину не наделает столько вреда. Вот как теперь у нас насильно отняли не по праву все наши старинные льготы, а мы не смей и пикнуть, пускай, де, творится над нами, что угодно Государю, кто же поставит нам в вину, если мы идем против насилия происками и принимаемся за все, что только можно, чтобы хоть нас-то самих освободить от несносной и неправедной тягости?»
Если возразят им на то, что, положим, при своих старых порядках, они в состоянии были защищать свои пределы, однако ж распространение этих пределов не могло бы быть без обученного войска, они отвечают: «Земля наша довольно велика, и потому распространять ее не для чего, a разве только населять. Завоевания, сделанные Петром I, не дают России ничего такого, чего бы не имела она прежде, не умножают и нашу казну, но еще стоят нам гораздо дороже, чем приносят дохода. Они не прибавляют безопасности нашему Царству, а еще вперед, пожалуй, сделают то, что мы станем больше, чем следует, мешаться в чужие ссоры, и никогда не останемся в барышах от того. Потому-то Петр I наверное уж поступил бы гораздо умнее, если бы миллионы людей, которых стоила Шведская война и основание Петербурга, оставил за сохою дома, где недостаток в них слишком ощутителен. Старинные Цари хоть и делали завоевания, да только таких земель, владение которыми необходимо для Царства, или откуда нас беспокоили разбои. Кроме того, они давали нам пользоваться плодами наших трудов, поступали с побежденными, как с побежденными, делили между дворянством их земли: а на место того Ливонцы чуть у нас на головах не пляшут и пользуются большими льготами, чем мы сами, так что изо всего этого завоевания не выходит нам никакой другой прибыли, кроме чести оберегать чужой народ на свой счет, да защищать его своею же кровью».
Если же, напоследок, захотят затронуть честь их и представят славу и великое имя, какое приобрел их народ этими завоеваниями у всех Европейских народов, для которых он прежде был неизвестен совсем, они обыкновенно говорят с улыбкой: «На диво нам, что образованные люди за существенное зло, которого действия ощутительны для них ежедневно, причитают им в вознаграждение мнимую выгоду, от которой нам ни чуточку не сделается лучше». Коли не знали об них другие Европейские народы, так это для них же было хуже. Неведение иноземцев не делало ничем несчастливее их, Русских, и так же мало безпокоило, как если бы они не знакомы были с жителями на месяце (луне). Чуть ли еще не так, что знакомство-то с иноземцами принесло за спиной у себя проклятие, потому что с тех пор, как они удостоились этого знакомства, пропало все их благосостояние.
Мнения о Петре I и его деятельности
Егда же благоволи Бог из тьмы возсияти свету и возсияти в сердцах сынов Российских, даровал свету Петра Великого, посади на престоле блаженной России, на престоле отец его, венча славою и честию, разумом просвещенным, премудростию, ведением, помаза муром, милостию и щедротами, запечатлев печатию дара Духа Святого, Царя Великого в Царях честных, посади того по имени и величеству блаженных дел первого в Царях Великого Российского, в век обеща ему милость свою: ненавидящих уничтожить, врагов истребить, злые их советы аки прах возмести, да видят вси живущии на земли, яко сам Вышний благословил Россию. И тогда даде начало славы, начало побед, начало блаженств.
Той отец наш Петр Великий Вышнего святою волею положил основание всех благ блаженной России, на том основании Вышнего строителя зиждется и исполняет, еже жела сердца Петра Великого. Той отец наш Петр Великий всякое неведение и неразумение просвети, и всякое суеверие истреби, надели премудрым знанием, здравым советом, политическим обхождением, кротким нравом, воскреси Россию полумертвую, воздвиже спящую, слабую в силе, малочувственную по имени своему сотвори камени подобную, возведя от тьмы ко свету, от незнания к знанию, от безчестия к славе. Бысть на земле колеблима сила наша, а ныне она и на море крепка, аки стена. Все, что видим цветущее и славимое в России, все сие заботы, труды и дела Петра Великого. Сей Великий Император многое, чудное и великое руками своими создал на четырех морях флоты великие кораблей и галеры, состроил великие гавани, создал каналы, аки реки великие и многополезные, соделал чины, и степени и порядки, и благочиние семейного обхождения, и благоприятные обычаи в России насадил, и прочими безчисленными благодеяниями обогатил и прославил.
И еще мы толикое его к России явленное благодеяние умолчим, то камение вещати принудим к облечению каменно-сердечия нашего, что толикое время благодетеля своего не возблаговествовали и данные нам от него таланты на феатроп света к прославлению преславных дел не изнесли, и косним яко черепокожнии в хождении к прославлению дел отца нашего, Петра Великого.
Чуждие народы и не суть приснии рабы, и тии блаженные дела его, елико возмогли собрать, печати предали, и тии блаженные дела его прославляют и преславным деяниям его удивляются; мы же, по отеческою к нам щедротою сыны любезные нареченные быхом, а благодарствия сыновня не воздахом. С воздыханием сердец возглаголим: «отче наш, Петр Великий! ты нас от небытия в бытие привел; мы до тебя быхом в неведении, и от всех порицаеми невеждами, ничтоже имущи, ничтоже знающи, ничтоже ведущи, кроме истинные Веры. Ты нас просвети и прослави славою, сотвори искусными в полезных знаниях, регуле, мужестве, храбрости, премудрости. До тебя вси нарицаху нас последними, а ныне нарицают первыми. Капли пота трудов твоих было наше муро благовонное, облагоухав славу России в концах всего мира, уврачева болезни всея России».
He в нас ли все деяния его быша? He глазами ли нашими зрехом доныне блаженные труды его? He его ли трудами вся Россия обновлена и престол Царский короною Императорскою украси? На что ни взглянем, куда ни обратимся – всюду труды и блаженные дела отца нашего Петра Великого. Аще в нас и пред очию нашу Великий Петр основа и созда то, для чего благодетелю своему за благодеяние благодарения не возда. Или хощем уподобиться роду Иудейскому, не возблагодарившему благодетеля своего? Где не скажут, что дотоле Россия толикого Государя не имела? Где не засвидетельствуют, что от того славный и высокоименитый сделался народ Российский? Бог, дивный судьбами свошми, благословил державным Петром Россию и просвети разумом просвещенным, знанием премудрости, мужеством, крепостию, регулами, и прочими блаженствами.
Малые капли дождя наводняют великие реки, а реки великие моря, тако и сношением дел Петра Великого самое море великое преславных дел его собратися может. Аз раб сего благочестивого Императора, мний всех, по милости его на себе имех, и дел блаженных его некоих самовидец бых, и что мог собрать от дня рождения его, то-есть от 1672 по 1696 год, та блаженные дела его, то в сей первый том к общему сношению написах. Прошу не вменить мне сие в продерзость, яко сие по долгу рабства воздаю…
Егда волею Всевышнего угасе свет славы Российские, умре отец наш Петр Великий, с ним умроша разум и вся чувствия, и память наша отступи, прииде мрак печалей и бысть дождь слезный на лице всей России. Всюду слышаны быша гласы рыданий и сердец стонания, ястие и питие с плачем растворях, жизнию небрегох, сетуя хождах, плача и хождах о лишении отца нашего, Петра Великого. Много времени уже минувши, дни и нощи едва не едина тьма бысть, по мнозе времени и плаче, узрел свет блаженную Екатерину, супругу блаженного Петра на престоле Петра Великого Императрицею. И егда в истинное рассмотрение приидох, то узрели, что Державная Екатерина, наша радость, готовит вновь России печаль, яко цвет увядает, не увеселяет и престол Императорский, ни венец славы, ниже честь, ни любезных сынов поздравление, ни послов поклонение, ниже любезных чад зрение, но обретши единое желание совокупиться в оной жизни с любезным супругом, Петром Великим, в сетовании и рыдании жизнь сконча.
Уже не сумрак, но тьма найде и нечувствие, разум отступи, день и ночь едина тьма зрелась, забывахом на долзе снести хлеб в печалях наших. Те бедственные злострадания кто изречет? Мнозии печалию жизнь скончаша. По многовременной тьме и печалей и скорбей узрехом утро являющее, день светом озарен, видехом цвет, готовящий плод богатый, узрехом цвет Российский, Петра Второго на престоле Великих Императоров, Петра и Екатерины, Императором. Радостные слезы лияхом, припадали и молили человеколюбие Божие, да умножит его лета. Но за беззакония наши отъя Всевышний и сие веселие: взя смертию Петра Второго. С ним умроша все чувствия, ум и память отступи от нас, и неведуще: что деюще и камо грядуще, что право и что несть? Во тьме неведения забыхом, что на отце наследит стяжание дщерь, избраша законную, достойную и праведную наследницу, возведоша на престол дщерь Царя Иоанна Алексеевича, Анну Иоанновну Императрицею.
Но потом Бог благослови дщерь Петра Великого, Елизавету и возведе на державный престол почивших родителей ее, сотвори ю Императрицею, венча славою и честию, обеща во век милость свою. Сих ради речений укоснехом о явлении дел Петра Великого. Прошу не вменить мне в безумие неукрашение слога; не знаемо ми.
1725 год началом своим зело неблагополучие России оказал: 28 текущего Генваря, по воле всемогущего Бога, всепресветлейший, державнейший и Самодержавец Всероссийский, отец отечества, Государь всемилостивейший, Петр Великий, чрез двенадцатидневную жестокую болезнь, от сего временного в вечное блаженство отыде. Я не могу, от неисскуства пера моего, описать, как, при толиком общенародном неблагополучии, видим был общий плачь: старые сетуют, по что Петра Великого пережили; молодые говорили: блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать. Домашние его рыдали день и нощь. По погребении его приходили великим множеством на гроб его: всяк хотел образ его помнить. Везде неутешная печаль в России на лицах всех изобразует. Но распространяться о толикой печали недостаток моего сложения прекращает; ибо о том печальном времени свидетельствуют истории на разных языках, а на Российском диалекте от проповедников говорено в день погребения Его Петра Великого, Феофаном Прокоповичем, епископом Псковским, в день же годичного препоминовения в Петропавловской церкви, где его Величества гроб, от архимандрита Троицы Сергиева монастыря Гавриила, которые проповеди в печать преданы, из чего довольно видно, какова была тогда ужасная печаль России.
1725 году в феврале месяце получил я плачевное известие, что отец отечества, Петр, император I, отъиде сего света.
Я омочил ту бумагу слезами, как по должности о моем государе, так и по многим его ко мне милостям, и ей-ей, не лгу, был более суток в безпамятстве; да иначе бы и мне и грешно было: сей монарх отечество наше привел в сравнение с прочими; научил узнавать, что и мы люди; одним словом, на что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут; а мне собственно, сверх вышеписанного, был государь и отец Милосердый. Да вчинит Господь душу его, много-трудившегося о пользе общей, с праведными!
По дошедшим слухам к государю, что чужестранцы почитают его немилосердым, говорил его величество следующую речь, достойную блюсти в вечной памяти: «Я ведаю, почитают меня строгим государем и тираном. Ошибаются в том не знающие всех обстоятельств. Богу известны сердце к совесть моя, колико соболезнования имею я о подданных и сколько блага желаю отечеству. Невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в государство вводить и суровые нравы преобразовать намерение принял. Сии-то суть тираны, а не я. Честных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов отечества возышаю и награждаю я, а непокорных и зловредных исправляю по небходимости.
Пускай злость клевещет, но совесть моя чиста. Бог судия мой! Неправое разглагольствие в свете аки вихрь преходный».
Читающий сие приметить может, с какою порывистою обнаженностию и соболезнованием говорил о себе сей великий государь. Имевшим счастие быть близ лица монарха сего известна великая душа его, человеколюбие и милосердие. Много было ему домашних горестей и досад, на гнев преклоняющих, и хотя в первом жару был вспыльчив, однако скороотходчив и непамятозлобив. Ах, еслиб знали многие то, что известно нам, дивились бы снисхождению его. Все судят только по наружности. Если бы когда-нибудь случилось философу разбирать архиву тайных дел его, вострепетал бы от ужаса, что соделывалось против сего монарха.
Петр наипаче то все нечестие еще злее напомнил, a благочестие до конца искоренил, возвышаяся против Господа Нашего Иисуса Христа, сам главою церкви учинился и, как писано, времена и закон и паки изменил и беззаконнующий завет весь исполнил папежев Петра Гунгливого, Фармоса и царя Константина Ковалина еретика, иконоборца и других таких же еретиков, яко же святии отцы показаша Епифаний кипрский чюдо с прочими, еже евтихскую ересь богоненавидимое брад бритие всенародно в Русии, дьявольский, мерзкий, блудолюбный образ людям носить на себе заставил, еже е книге беседы евангельские 36 в толку св. Иоанна Златоустого напечатано на Матфея евангелйста, юным космы и состаревшегося бритвою отъятие власов явлено, яко брадобритие дьявольский образ есть; а космы солдатам носить указал. В ту же прелесть платье и шапки и обувение все немецкое сделал носить эллинских богоотступных людей обычаи, a христианского обычая долгое платие и прочее все оставил. И учинил по еретическим книгам школы мафематические и академии богомерзких наук, в которых уставил от звездочетия погодно печать зловерующие календари. И по них паче привели русский народ в планеты и в прочие знаки, яко в Бога веровати, понеже что в них напечатано того всяк и смотрит, и впредь тому веруют быти, а на Бога имети в том упование свое отложи. A o тех отреченных книгах пишет в книге Алфавите азбучном и блаженный Максим грек, еже мафематические отреченные книги Златоструй Марасон, сиречь черные, их же суть четыре: арфиматикии, мусикии, геометрии, астрономии, еже есть звездочетия; то же мафематикою наречет. Он же, Максим грек, о зодии и планет глаголет: еже всяк веруяй звездочетию и планетам и всякому чернокнижию проклят есть…
По тому же он, льстец, чинил явной своей прелести мушкараты и комедии производил. Еще-ж и демонские рожи человека, аки демоны, рядил и парики с такими же хвостами воинству своему пристроил. И другие всякие коби (по-польски kobieciarstivo – женолюбие) в том своем мушкарате, собрав всех земель платием людей и птиц, и зверей, и гад окружно во всей Москве ходил и явил…
И тем богомерзким мушкаратом стоящей в большом соборе древней всякой святыне ругание и насмешество творил, иже с таким собранным вавилонским содомом, при исходе дни и круг того собору игрищески, богопротивно по трижды, непристойно с великим звоном объезжал (с боку: святки сквернил). А во святки по вся годы такоже славление заводил таким же нарядным прибором и всяким… и бесовскими песни бешением и шутейших своих со всесквернейшими словами. Тоже чинил и в нарядных свадьбах, и бывший в Русии закон христианский такими ругании токмо посмешествовал, чего бы такова злаго поругания на славлениях и на свадьбах никому от человек творити так невозможно. Еще и паче при таких своих славлениях и свадьбах потехам всяко помраченным и насильным пьянством многих людей поморил[33]…
Еще-ж наипаче всего он, хульник и богопротивник, сам себя повелевал в народе лживым своим учителем со удивлением, аки Бога, прославляти, и на такие хвалы, ежебы для победы врагов по устроенным воротам на встречах своих в прибытиях в Москву, еже тогда к таким его прославлениям малых отрочат наряжали в белые подстихяри, которые у них при тех воротех и при Спасском монастыре шествию его, что с ваиями и ветми прилично велегласно певали, како божиим изволением дети еврейские на еход во Иерусалим хвалу Господу нашему Иисусу Христу, Сыну Божию с ваиями и ветми пели: благословен грядый во имя Господне, Бог Господь и явися нам и проч…
А из Спасскогож монастыря выходя неоднократно, якобы тернов венец на главе своей нося, казал, тако и на монетах своих (1724 г.) печати приказал. Тако же и до скрытия времени своего года за полъчетверта титлами своими превознесся паче всякого глаголемого Бога, еже в книге Кириллы иерусалимского видимо о нем напечатано, яко антихрист во имени Симона Петра в Риме имат царствовати; что же он в третьем Риме, сиречь в Русии, тем именем и показался и по себе впредь всяким своим уставом указал быть тому же. Понеже и в кануне о полтавской над шведами победе в седальне напечатали его не толико антихристом, но и Христом и Русия, еже ему вручена в жительство, чего такой гордости его и такового необычайного действия у нас в Русии до него явившегося ни от кого прежних благочестивых великих князей и царей, и еже, кои были до св. крещения Русии в нечестии, несть того явственно никак не бывало. И потому его всякому богопротивному творению по объявленным божественным писанием в нынешния явственно показанные последния времена всяк человек имуще от Бога данный разум по испытании божественного писания может и умом своим познати, еже оный в Русии, рекше в третьем Риме, си по римским здесь многим определениям любовным ему и явился сын погибели, хульник и противник божий, еже есть антихрист.
Петр Великий, подражая чужестранным народам, не токмо тщался ввести познания наук, искусств и ремесл, военное порядочное устроение, торговлю и приличнейшия узаконения в свое государство, также старался ввести и таковую людскость, сообщение и великолепие, о коем ему сперва Лефорт натвердил, а потом которое и сам он усмотрел. Среди нужных установлений законодательства, учреждения войск и артиллерии, не меньше он прилагал намерения являющиеся ему грубые, древние нравы смягчить. Повелел он бороды брить, отменил старинные русские одеяния и вместо длинных платьев заставил мужчин немецкие кавтаны носить, а женщин, вместо телогреи, бостриги, юбки, шлафорки и самары, вместо подкалков, фонтанжами и корнетами голову украшать. Учредил разные собрания, где женщины, до сего отдаленные от сообщения мужчин, вместе с ними при веселиях присутствовали. Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя одеяниями и уборами, умножающими красоту лица их, и оказующими их хороший стан; не малое же им удовольствие учинило, что должны прежде видеть с кем на век должны совокупиться, и что лица женихов их и мужей уже не покрыто столь колючими бородами. А с другой стороны приятно было молодым и незаматерелым в древних обычаях людям, вольное обхождение с женским полом, и что могут наперед видеть и познать своих невест, на которых прежде, поверяя взору родителей своих, женивались. Страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнаемая, начала чувствительными сердцами овладевать, и первое утверждение сей перемены от действия чувств произошло. А сие самое и учинило, что жены, до того нечувствующие своей красоты, начали силу ее познавать, стали стараться умножать ее пристойными одеяниями, и более предков своих распростерли роскошь в украшениях. О коль желание быть приятной действует над чувствиями жен! Я от верных людей слыхал, что тогда в Москве была одна только уборица для волосов женских и ежели к какому празднику когда должны были младые женщины убираться, тогда случалось, что она за трои сутки некоторых убирала, и они должны были до дня выезда сидя спать, чтобы убору не испортить. Может быть, сему не поверят ныне, но я паки подтверждаю, что я сие от столь важных людей слышал, что в сем сомневаться недолжно. Естли страсть быть приятной такое действие над женами производила, немогла она неиметь действия и над мущинами, хотящими им угодными быть, то тщание украшений, ту же роскошь раждала. И уже перестали довольствоваться одним или двумя длинными платьями, но многие с голунами, с шитьем и с пондесланами (?) делать начали.
Касательно до внутреннего житья, хотя сам государь довольствовался самою простою пищею, однако он ввел уже в употребление прежде незнаемые в России напитки, которые предпочтительно другим пивал. То-есть, вместо водки домашней, сиженой из простого вина, водку голландскую анисовую, которая приказной называлась, и вины: ермитаж и венгерское, до того незнаемые в России.
Подражали ему его и вельможи и те, которые близко были к двору; да и, в самом деле надлежало им сие иметь; ибо Государь охотно подданных своих посещал, то подданный чего для Государя не сделает? Правда, сие не токмо было для него угодно, но напротиву того, он часто за сие гневался, и не токмо из простого вина подслащенную водку, но и самое простое вино пивал; но и собственное желание удовольствия, до того ими незнаемого, превозмогло и самое запрещение государево, дабы последовать его вкусу. Уже в домах завелися не токмо анисовая, приказная водка, но и гданския: вина не токмо старинные, о коих выше помянуто, но также ермитаж, венгерское и другие. Правда, что еще сначала их довольно бережливо подавали и в посредственных домах никогда в обыкновенные столы употребляемы не были, но токмо во время праздников и пиршеств, да и тут не стыдились принести четвертную, запечатанную и налив из нее по рюмке, опять запечатав на погреб отослать.
Однако хотя Петр Великий сам не любил и не имел времени при дворе своем делать пиршества, то оставил сие любимцу своему кн. Меншикову, который часто оные, как в торжественные дни, так и для чужестранных министров с великим великолепием по тогдашнему времени чинил. Имел для сего великий дом, не токмо на то время, но и в нынешнее; ибо в оный после кадетский сухопутный корпус был помещен, и слыхал я, что Государь, видя из дворца своего торжество в доме его любимца, чувствовал удовольствие, говоря: «вот как Данилыч веселится». Равно ему подражая, так и быв обязаны самыми своими чинами, другие первосановники Империи, такоже имели открытые столы, как Генерал-Адмирал Граф Федор Матвеевич Апраксин, Генерал-Фельдмаршал Граф Б. П. Шереметев, Канцлер Граф Гаврил Иванович Головкин, и Боярин Тихон Никитич Стрешнев, которому, поелику он оставался первым правителем Империи, во время отсутствия в чужие краи Императора Петра Великого, на стол и деревни были даны.
Сим знатным людям и низшие подражая, уже в многих домах открытые столы завелися, и столы не такие, как были старинные, то-есть, что токмо произведения домостройства своего употреблялись; но уже старались чужестранными приправами придать вкус доброте мяс и рыб.
И конечно в таком народе, в котором гостеприимство сочиняло всегда отличную добродетель, нетрудно было ввести б обычай таковых открытых столов употребление; что соединяясь и с собственным удовольствием общества, и с лучшим вкусом кушанья противу старинного, самым удовольствием утверждалось.
He неприятель был Петр Великий честному обществу; но хотел, чтобы оно безубыточно каждому было. Он учредил ассамблеи, на которые в назначенные дни множество собиралось. Но сим ассамблеям предписал печатными листами правила, что должно на стол поставлять, и как принимать приезжих, сим упреждая и излишнюю роскош, и тягость высших принимать; ибо общество ни в опивании и обжиравии состоит и неможет оно быть приятно где нет равности. Сам часто Государь присутствовал в сих ассамблеях и строго наблюдал, дабы предписанное исполнялось.
Но слабы были сии преграды, когда вкус, естественное самолюбие и роскош стараются поставленную преграду разрушить; и где неравность чинов и надежда получить что от вельмож истребляют равность.
В присутствии Государевом, учиненные им предписания сохранялись в ассамблеях, но в простом житьи роскош и унижение утверждали свои корни.
И подлинно мы видим, что тогда зачали уже многие домы упадать, и упадающие ожидать от милости Государской и от защищения вельмож своего подкрепления. Из первых знатных домов, мне случалось слышать об доме Князя Ивана Васильевича Одоевского…
Я, сказал о сем Князь Одоевский, яко о раззорившемся человеке; но и многие другие естли не в раззорении от сей перемены жизни пришли, то по крайней мере чувствовали немалую нужду.
Дабы умолчать о прочих, Борис Петрович Шереметев, Фельдмаршал, именитый своими делами, обогащенный милостью монаршею, принужден однако был вперед Государево жалованье забирать и с долгом сим скончался, яко свидетельствует сие самая его духовная. И после смерти жена его подавала письмо Государю, что она от исков и других убытков пришла в раззорение.
Переменившийся таким образом род жизни сначала первосановников Государства, а в подражание им и других дворян, и расходы: достигши до такой степени, что стали доходы превозвышать, начали люди наиболее привязываться к Государю и вельможам, яко к источникам богатства и награждений…
Грубость нравов уменьшилась, но оставленное ею место лестью и хамством наполнилось; оттуда произошло раболепство, презрение истины, обольщение Государя и прочия зла, которые днесь при дворе царствуют, и которые в домах вельможей возгнездились.
Сказал я, что сластолюбие и роскош могли такое действие в сердцах произвести; но были еще и другие причины, происходящие от самых учреждений, которые твердость и добронравие искореняли. Разрушенное местничество (вредное впрочем службе и государству) и незамевенное никаким правом знатным родом, истребило мысли благородной гордости в дворянах; ибо стали не роды почтенны, а чины и заслуги и выслуги, и тако каждый стал добиваться чинов, а не всякому удасться прямые заслуги учинить, то за недостатком заслуг, стали стараться выслуживаться всякими образами льстя и угождая Государю и вельможам; а при Петре Великом введенная служба, в которую вместе с холопами их носили на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам пристойным их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинились начальниками господам своим и бивали их палками. Рода дворянские стали разделены по службе так, что иной однородцов своих и век не увидит.
To могла ли остаться добродетель и твердость в тех, которые в юности своей от палки своих начальников дрожали? Которые иначе как подслугами почтения не могли приобрести и быв каждый без всякой опоры от своих однодворцев, без соединения и защиты, оставался един, могущий предан быть в руки сильного.
Похвально есть, что Петр Великий хотел истребить суеверие в законе ибо в самом деле не почтение есть Богу и закону суеверие, но паче ругание: ибо прописывать Богу неприличные деяния сие есть богохулить.
В России бороду образом Божиим почитали, и за грех считали ее брить, а через сие впадали в ересь антроморфитов. Чудеса, без нужды учиненные, явленные образы, редко доказанные, повсюду прославляли, привлекали суеверие богомолие и делали доходы развратным священно-служителям. Все сие Петр Великий тщился отвратить; указами повелел брить бороды, и духовным регламентом положил преграду ложным чудесам и явлениям, равно как и неблагопристойным сборам при поставленных на распутиях образах. Зная, что закон Божий есть к сохранению рода человеческого, а не к истреблению его без нужды, благословлением от Синода и от вселенских Патриархов учинил позволено есть мясо в посты в нужде, а паче в морской службе, где и без рыбы довольно люди к скорбутине подвержены, повелевая самоохотно жертвующих жизнию своею, таковым воздержанием, во время приключившихся от болезней, в воду кидать. Все сие очень хорошо, окроме что последнее несколько сурово.
Но когда он сие учинил? когда народ был еще не просвещен, и тако отнимая суеверие у непросвещенного народа, он самую веру к божественному отнимал. И сие действие Петра Великого можно применить к действию неискустного садовника, который у слабого дерева отрезывает водяные, пожирающие его сок ветви. Если бы оно было корнем сильно, то сие обрезывание учинило ему произвести хорошие и плодовитые ветви; но как оно слабо и больно, то урезами сих ветвей, которые чрез способ листьев своих, получающих внешнюю влагу, питали слабое дерево, отняв ее новых плодовитых ветвей непроизвело, ниже соком раны затянуло, к тут соделались дупла, грозящие погибелью дереву. Так урезанье суеверий и на самые основательные части веры вред произвело; уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера; изчезла рабская боязнь ада, но изчезла и любовь к Богу и к святому его закону; и нравы за недостатком другого просвещения, исправляемые верою, потеряв сию подпору, в разврат стали приходить.
Итак, хотя Россия, чрез труды и попечения сего Государя приобрела знаемость в Европе и вес в делах; войска ее стали порядочным образом учреждены, и флоты Белое и Балтийское море покрыли, коими силами победила давных своих неприятелей и прежних победителей, Поляков и Шведов, приобрела знатных области и морские пристанища. Науки, художества и ремесла стали в ней процветать, торговля начала ее обогащать и преобразовались Россияне – из бородатых в гладкие, из долгополых в короткополые, стали сообщительнее и позорища благонравные известны им учинились. Но тогда же искренная привязанность к вере стала исчезать, таинства стали впадать в презрение, твердость уменьшилась, уступая место нагло стремящейся лести, роскош и сластолюбие положили основание своей власти, а сим побуждением и корыстолюбие к разрушению законов и ко вреду граждан начало проникать в судебные места. Таково есть состояние, в котором (не взирая на все преграды, которые собственною своею особою и своим примером полагал Петр Великий для отвращения от пороков), вразсуждения нравов осталася Россия по смерти сего великого Государя.
Часть II (1725–1761 гг.)
Дворцовые перевороты
Смерть Петра II и вступление на престол Анны
(1730 г.). Января 17, по старому стилю, день Крещения, было водоосвящение по обыкновению, на котором Царь присутствовал лично.
Поделиться книгой: