Помоги проекту - поделись книгой:
Петропавловская крепость
(1721 г.). Августа 7. В 12 час. утра, все мы, оставшиеся дома, целым обществом всходили на колокольню в крепости, чтобы послушать игру курантов, положенную в это время, и посмотреть на панораму Петербурга. Колокольня эта самая высокая в городе. Чрезвычайно любопытно поглядеть там на игру музыканта, особенно тому, кто не видывал ничего подобного. Я, впрочем, не избрал бы себе его ремесла, потому что для него нужны трудные и сильные телодвижения. He успел он исполнить одной пьесы, как уже пот градом катился с его лица. Он заставлял также играть двух Русских учеников, занимающихся у него не более нескольких месяцев, но играющих уже сносно. Большие часы играют сами собою, каждые четверть и полчаса. Когда мы взошли на самый верх, под колокола, музыкант дал нам большую зрительную трубку, с помощью которой можно было видеть оттуда Петергоф, Кронслот и Ораниенбаум. Петербург имеет вид овала и занимает огромное пространство. Во многих местах он еще неплотно застроен; но эти промежутки не замедлят пополниться, если царь еще долго будет жив. Крепость С.-Петербург, где находится колокольня, построена у самой Невы и имеет несколько толстых и высоких каменных бастионов, уставленных большим числом пушек. Говорят, что сооружение ее, которым очень спешили, стоило множества народа, что при тогдашней необыкновенной дороговизне съестных припасов и недостатке в одежде, люди, как мухи, умирали от голода и холода, и там же хоронились. Co стороны твердой земли она не так красива и далеко не так укреплена, как со стороны реки, потому что обнесена только валом и рвом; однако ж защищаться может довольно долго. Она есть в то же время род Парижской Бастильи: в ней содержатся все государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки. Многие пленные Шведские офицеры содержались там в казармах, находящихся под валом. Покойный царевич, впавший в немилость у государя и судебным порядком приговоренный к смерти, под конец также заключен был в эту крепость и в ней умер. Она имеет своего особенного коменданта и туда ежедневно назначается большой караул от здешних полков.
Наводнение в Петербурге
(1721 г.). Ноября 5. Кто-то вошел в залу и сказал, что вода сильно поднимается. Я вышел на крыльцо и не мало удивился, увидев, что она уже выступает из канала, находящегося перед нашим домом, и все более и более затопляет лежащий по ту сторону луг. Это тотчас возбудило опасения тех, которые уже испытали опасность от наводнения, в особенности г.-м. Штенфлихта и полковн. Бонде, живущих так низко, что вода, при малейшем повышении, всегда заливает их двор. Ближайший их сосед, посланник Штамке, также терпит не мало от наводнений; в прошедшее лето по его двору не раз можно было ездить на лодках, на которых перевозили к нему и кушанья из кухни, находящейся на задней половине дома. Так как этим господам очень хотелось знать, что происходит у них дома, то и я последовал за ними; но уже не было возможности попасть на мост, через который им следовало идти; поэтому мы скоро воротились, и я отправился к каммеррату Негелейну, не являвшемуся к проповеди, чтобы известить его о наводнении. Без того ему пришлось бы, может быть (как это случилось с г. Альфельдом), просидеть целый день на чердаке: он сначала не хотел выходить со двора, а после и не мог бы, потому что вскоре вода вдруг с необыкновенною силою стала проникать в улицы и дома. От него я пошел немного далее к ближайшим каналам, чтобы посмотреть, как поднимается вода. На маленьком канале (между Почтовым домом и домом нашего герцога), где обыкновенно, до востребования, стоят небольшие суда, я увидел прекрасную барку, которую совершенно затопило: привязанная слишком коротко, она не могла от напора волн подняться вверх. Здесь в эту минуту старались вытащить из воды одного из слуг майора Румянцева, который, желая спасти судно своего господина, также слишком коротко привязанное, нечаянно упал в воду и утонул. Это было для меня первое печальное зрелище, следствие несчастного наводнения. Пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую увидел по ту сторону реки; там вода доходила уже до окон кофейного дома, стоящего близко от берега. С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однако ж мне нельзя было долго оставаться: вода, как скоро выступила из каналов, начала преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается. К счастью, я утром надел сапоги (что делаю весьма редко), иначе не дошел бы, не промочивши ног. При входе на герцогский двор, я нашел всех людей за работой: вытаскивали из погребов все, что было можно, потому что вода уже лилась туда со всею силою; но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах в то же время начало поднимать кверху полы: а как все лакеи, кухонный писец, мундшенк и многие другие имели свои комнаты под землею, откуда большею частью не успели вынести своего имущества, то всюду раздавались вопли и жалобы. Несмотря на все это, его королевское высочество все-таки приказал закладывать лошадей (ехать, водою, по причине сильной бури, не было возможности), чтобы отправиться, по обещанию, к Кинскому. Все представления, что туда доехать невозможно при наводнении, когда и в хорошую погоду дорога к графу дурна, как нельзя больше, что если и доедешь, то воротиться оттуда можно только при скором понижении воды, что его высочество, в противном случае, рискует остаться у Кинского и довольствоваться на ночь плохою постелью, что обстоятельства достаточно извиняют его высочество, все это ничего не помогло: герцог отвечал, что если не доедет, то воротится, и отправился с тайным советником Геспеном, полковник. Лорхом и подполковн. Сальдерном в своей большой карете шестернею. Тайный советник Бассевич был дома, предуведомив герцога еще до наводнения, что будет ожидать проезда его высочества мимо своей квартиры, и тогда последует за ним, что и исполнил. Его высочество однако ж скоро принужден был воротиться, потому что на проспекте снесло уже небольшие мосты; но так как он не мог опять доехать до своего дома, то отправился вместе с Голландским резидентом Вильде, которого встретил на дороге, к т. с. Бассевичу, где они решились ждать уменьшения воды. Между тем, покамест его высочество находился у тайн. сов., с женою Голландского резидента случилось странное происшествие. Когда муж ее уехал к Кинскому, она стояла у окна и смотрела, как подымается вода; в это время вдруг возле их дома обрушился забор. Бедная женщина, увидев это, вообразила, что тотчас развалится и весь дом; в испуге она начала звать своего кучера и кричать, чтобы он подвел одну из каретных ее лошадей, на которую и спустилась из окна. Так как дом их очень близко от нашего, то т. с. Бассевич видел издали весь этот процесс, но не мог хорошенько разглядеть, кто именно выходил из окна; наконец, бригадир Ранцау первый узнал резидентшу, побежал ей навстречу, снял ее с лошади и полумертвую от страха и холода принес в дом тайного советника, откуда она потом послала за чистым бельем, чтоб переодеться. Презабавно рассказывала она на своем Голландском языке, как решилась выйти из дому, каким образом очутилась на лошади и как глубоко была в воде. За несколько дней перед тем она имела несчастие лишиться единственного сына, грудного младенца, которого сама кормила; потому надобно было опасаться, что это холодное купанье ей очень повредит; однако ж до сих пор она как ни в чем не бывало, весела и здорова. Г-жа Вильде, молодая веселая женщина, и недурна собою.
Но возвращаюсь к воде, чтобы рассказать вкратце, что еще случилось замечательного в этот день. После отъезда его высочества в половине 12-го, вода все продолжала подыматься, и мы немало беспокоились о герцоге, пока, наконец, не получили известия, что он у т. с. Бассевича. Между тем, так как вода проникла в конюшни и опасались, что она еще более поднимется (что и случилось), отчего обе остальные каретные и три верховые лошади его высочества могли утонуть в стойлах, то мы, хоть и не без труда, поспешили провести их наверх, сделав наскоро из двух комнат конюшню. Из дома его высочества можно было видеть все, что происходило на реке. Невозможно описать, какое страшное зрелище представляло множество оторванных судов, частью пустых, частью наполненных людьми; они неслись по воде, гонимые бурею, навстречу почти неминуемой гибели. Co всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить их на целую зиму; вероятно, многие и сделали это, потому что, сколько я знаю, Русские не щадят ничего, если идет дело о какой-нибудь прибыли. На дворе герцога вода, при самом большом ее возвышении, доходила лошадям по брюхо; на улицах же почти везде можно было ездить на лодках. Ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш, отчего мундшенк Кей Сиверс едва не лишился жизни. Когда он стоял около двери, в квартире каммеррата Негелейна, одна из таких черепиц упала ему прямо на голову и непременно убила бы его до смерти, если б на нем не было большой меховой шапки; однако ж ему все-таки пробило на голове большую дыру, от которой он упал без чувств. Около половины второго часа вода начала, наконец, уменьшаться, а в половине третьего его королевское высочество благополучно возвратился домой, но, чтобы попасть в свою комнату, должен был пройти через новоустроенную конюшню…
После обеда (10-го Ноября) вода опять начала подниматься и хотя около шести часов вечера получено было от посланника Штамке (у которого его высочество хотел ужинать) известие, что канал у его дома почти полон и что весь город (по причине предсказания некоторых крестьян, что вода вскоре поднимается еще на три локтя) принимает, как в прошедшее воскресенье, все возможные меры против наводнения, однако ж его королевское высочество все-таки в половине седьмого отправился в своей карете к Штамке, взяв с собою графа Бонде и меня, потому что камер-юнкер был не совсем здоров. Когда мы приехали к посланнику, вода уже проникла в его двор и потом стала так сильно подниматься, что его высочество принужден был карету и лошадей (которых сначала думал оставить) отослать домой и приказать привести себе барку. Посланник всячески старался убедить герцога уехать, как можно скорее, представляя, что вода поднимается более обыкновенного и что в его доме, если она еще прибавится, для его высочества будет небезопасно, потому что, как скоро погреб наполнится ею, полы начинает подымать вверх, и тогда уже никто не может оставаться в комнатах. Он испытал это в прошедшее воскресенье, когда вода во всех его комнатах стояла фута на два.
В этот день один из слуг соседа его, г.-м. Штенфлихта, едва не утонул в квартире своего господина: выходя из спальни, откуда ему хотелось что-то спасти, он чуть-чуть не упал в погреб, над которым вода подняла пол; пройти ему не было никакой возможности, так что, наконец, товарищи должны были с чердака вынуть несколько потолочных досок и втащить его туда на веревках. Посланник прибегал ко всем возможным доводам: то говорил, что вечером не будет в состоянии позаботиться об ужине для его высочества, потому что не имеет сообщения с своею кухнею, находящеюся на другом конце двора и уже залитою водой; то сожалел, что единственная в его доме комната на верху, куда в крайнем случае можно было бы удалиться, не имеет печи; то рассказывал, с каким трудом, в прошедшее воскресенье, во время самого разлива, проехал под мостом на своей верейке. Но его высочество отвечал все одно: что вода еще далеко не так высока, как в прошлый раз, и что пока она дойдет до той степени, он успеет уехать домой. Делать нечего, посланник Штамке должен был хлопотать о переноске кушаний из кухни. Люди высоко поднимали их и ходили в воде выше колен. Мы преспокойно уселись ужинать; но посланник беспрестанно спрашивал, перестала ли вода подниматься? Наконец, спустя несколько времени, пришло отрадное известие, что она начала уменьшаться, почему мы с час или с полтора просидели за столом долее, нежели предполагали…
Прошедшею ночью, часа в два, был сильный ветер, и вода начинала опять очень подниматься. Поэтому, вследствие недавно обнародованного императорского указа, многие из жителей, удалились с своею скотиною в лес, куда отвели также всех лошадей из императорской конюшни, а за ними и лошадей его высочества и т. с. Бассевича. Однако ж сегодня в 9 часов утра их привели назад, потому что вода уменьшилась и опасности уже не было. Легко себе вообразить, сколько тревоги наделало жителям города это вторичное наводнение, тем более, что среди ночи вдруг ударили еще в набат (по причине пожара, вспыхнувшего недалеко от графа Кинского), который многие приняли за сигнал спасать всеми мерами домашнюю скотину…
Враждебное отношение русских к Петербургу
Москва, хотя и редко удостаивалась присутствия государя, однако ж тем не менее носила уже отпечаток его реформ. Нравы ее жителей умягчались, ремесла и искусства в ней совершенствовались. Прекрасная полотняная фабрика, устроенная купцом Тамсеном, производила уже полотна, которые могли состязаться с лучшими голландскими. Пастырскими попечениями Синода, в котором сам император был первым президентом, народ начинал освобождаться от суеверий своих предков, или по крайней мере, привыкал спокойно смотреть на их осуждение. При погребении молдавского князя Кантакузена не было вовсе видно духовенства с образами, как водилось в старину, а вскоре после того, в апреле месяце, был обнародован указ – не держать их на улицах и в маленьких часовнях, стоявших на всех перекрестках, где они давали грубой черни повод к идолопоклонству. Через два года то же самое сделано было и в С.-Петербурге…
Император отменил постановление, много лет остававшееся в силе, которым запрещалось вельможам строить в Москве новые дворцы. Несмотря на то он, казалось, въехал из этой столицы с намерением долго туда не возвращаться, потому что приказал всем знатным лицам, не состоявшим в Москве на службе, даже дамам и девицам, которые там поселились, следовать за двором в С.-Петербург. Московскому коменданту предписано было принуждать их к выезду из этого города, что он и исполнял во всей точности.
Между прочими причинами я должен упомянуть об одной из главных, вызывающей неудовольствие большей части дворянства. Это то, что против их воли заставляют их переселяться на житье с женами и семействами в Петербург, где они обязаны строить себе новые дома и где все съестные припасы дороже, чем в Москве, а корм для лошадей в 6 или 8 раз ценнее, так как в Петербурге на него весьма большие требования, а страна эта производит его весьма малое количество; ибо более чем 2/3 ее состоит из лесов и болота. He только одни дворяне, но купцы и всякого рода торговцы обязаны туда переселяться и торговать, чем им прикажут; все это стечение народа возвышает цену на съестные припасы и приводит в стесненное положение тех, которые поставлены в необходимость жить тут для сухопутной или морской службы, для построек и для всех тех работ, которые Царь уже привел в исполнение и еще намеревается исполнить. Тогда как в Москве все господа и почетные люди имеют для жилищ своих не только огромные здания в самом городе, но также дачи и деревни, где устроены у них рыбные пруды и сады, со множеством разнородных плодовитых деревьев, и всякие увеселительные места. Петербург же, лежащий под 60°15′, с. ш. не может производить ничего подобного. Кроме того, Москва, их родина и самое любимое место; тут они окружены друзьями и знакомыми, живут недалеко от деревень своих, легко и дешево могут получать оттуда съестные припасы, привозимые крестьянами их…
Москва находится почти в середине России, на реке того же имени, впадающей в Оку, и занимает большое пространство земли, где даже и в самой средине города каждый значительный человек имеет свой сад и внешний двор, принадлежащий к его дому. Когда путешественник подъезжает к городу, то этот последний представляется ему со множеством церквей, монастырей, боярских и дворянских домов, колоколен, куполов, крестов над церквами, позолоченными и раскрашенными, и все это заставляет думать, что это самый богатый и красивый город в мире. Так показалось и мне с первого взгляда, подъезжая по Новгородской дороге, с которой вид всего красивей; но когда разглядишь все это поближе, то является разочарование и обманутые ожидания. Проезжая по улицам, замечаешь, что дома, за исключением домов боярских, принадлежащих некоторым богатым людям, все построены из дерева, преимущественно же лицевая сторона, выходящая на улицу, и очень не представительны с виду. Стены и изгороди между улицами и домами также деревянные, и сами улицы, вместо того, чтоб быть вымощены камнем, выложены деревом, посредством сосновых балок, длиною в 15 и 16 футов, положенных одна подле другой поперек улицы, и лежат на других нижних балках, расположенных вдоль улицы; они их обыкновенно возвышают над грязью, покрывающей улицу и находящейся по бокам их так, что с обеих сторон сырость стекает с них и они большею частью остаются сухи. Это дает мне случай упомянуть о частых и разрушительных пожарах, случающихся в этой стране, так как не только в Москве, но и во всех больших и малых городах России, все здания строятся таким же образом, и это часто причиняет такие страшные пожары, какие не встречаются ни в какой другой стране в мире… Достоверно, что в течение времени, проведенного мною в России, собственно город Москва, от этих случайных пожаров пострадал в пять раз более, чем от всех налогов и военных издержек.
Архангельск в 1701 году
Что до города Архангельска, то он лежит на северо-запад от Москвы, на северо-восток от р. Двины, впадающей в Белое море, в 6 часах от него. Город расположен вдоль берега реки на 3, или 4 часа ходьбы, а в ширину не свыше четверти часа. Главное здание в нем есть палата (Palaet) или двор, построенный из тесаного камня и разделяющийся на три части. Иностранные купцы помещают свои товары, и сами имеют для помещения несколько комнат, в первом отделении, находящемся налево от реки. Здесь же помещаются и купцы, ежегодно приезжающие сюда из Москвы и выжидающие отъезда последних кораблей, возвращающихся в свое отечество. Иностранцы, которые приезжают сюда каждый год, останавливаются там же; но спустя некоторое время после отплытия их кораблей, бывающего обыкновенно в октябре месяце, они помещаются в других местах где-нибудь, до времени возвращения их в Москву, в Ноябре и Декабре месяцах, когда дороги сделаются удобными для езды по снегу на санях и лед окрепнет до того, что можно переезжать по нем реки.
Входя в эти палаты, проходишь большими воротами в четырехугольный двор, где по правую и левую сторону расположены магазины. Наверху длинная галерея, на которую ведут с обеих сторон лестницы; здесь по левую сторону находятся покои, о которых было говорено сейчас. Во второе отделение вход через подобные же ворота, где находится другая палата, в конце которой дума (Raethuis), co множеством покоев. Несколькими ступенями восходишь на длинную галерею, где на левой руке помещается Приказ или Суд, а внизу его дверь, выходящая на улицу. Судебные приговоры исполняются в этой же палате, за исключением приговоров над лицами, осужденными на смерть, исполнение коих производится в различных местах, указываемых в самых приговорах. В этом дворе хранятся вещи, принадлежащие Его Царскому Величеству, сложенные во множестве деревянных и отчасти каменных магазинов, собственно для того и устроенных, но которыми пользуются и иностранные купцы. Третьи ворота ведут опять в особую палату, назначенную для товаров Русских людей, в которой и купцы, хозяева этих товаров, также имеют помещения для себя, но не так удобные, как покои наших купцов. Улица перед палатою довольно просторная и доходит до реки. Летом, когда сюда приходят корабли, строятся два большие бревенчатые моста, продвигающиеся в эту реку, для удобства переноски товаров, выгружаемых и нагружаемых во всякого рода судна. Барки, служащие для перевозки хлеба на корабли, довольно большие.
Кремль, в котором живет Правитель (Воевода), содержит в себе лавки, в которых Русские во время ярмарки выставляют свои товары. Кремль окружен бревенчатою стеною, простирающеюся одною частью до самой реки.
Что до зданий, все дома этого города построены из дерева или, лучше сказать, из бревен, необыкновенно на вид толстых, что кажется чрезвычайно странным снаружи для зрителя. Однако же есть и хорошие дома внутри, снабженные порядочными покоями, в особенности принадлежащие иностранным купцам. Стены в этих зданиях гладкие, обшитые красиво тоненькими дощечками, и бревна в них служат отчасти лишь поддержкою строения. Гладкая сторона всегда находится потому внутри, а неровная – вне. В каждой комнате обыкновенно одна печь, затапливаемая снаружи. Печи эти большею частью очень большие и устроены таким образом, что они не только не безобразят, напротив, составляют украшение комнаты, так как они изящно сделаны. Купцы заморские, как называют обыкновенно иностранных христиан, проживающих здесь, содержат в домах своих такую чистоту и опрятность, какую находим мы у наших значительнейших людей, и комнаты их наполнены картинами и рухлядью, очень хорошею. Улицы здесь покрыты ломаными бревнами и так опасны для проходящих по ним, что постоянно находишься в опасности упасть. Вдобавок, в городе находятся беспорядочно разбросанные развалины домов и бревна после пожара. Но снег, выпадающий зимою, уравнивает и сглаживает все.
В этом городе есть две церкви для богослужения, одна Реформатская, а другая Лютеранская, в которых два раза по воскресеньям говорятся проповеди. Они отстоят недалеко друг от друга, на берегу реки. Проповедник (Пастор) живет тут же, подле церкви, и кладбище, на котором хоронят покойников, так же, как и у нас, расположено между жилищем и церковью. В продолжении зимы в церквах этих служение не совершается по причине весьма жестокого холода в них, а справляют службу в одном из покоев Пастора, назначенном для этого и хорошо отапливаемом.
Что до главного управления, то прежде Начальник имел в этом городе во всем неограниченную власть, но в прошлом году управление здесь изменено и установлены четыре выборных Бургомистра, из коих 1-й живет в городе, 2-й – в Колмогорах (Kolmegra) и двое последних в местах окрестных. Таким образом теперь власть Правителя простирается только на войско. Бургомистры же ведают управление гражданскими делами. Сюда ежегодно приезжает Главный Таможенный Смотритель ко времени прибытия товаров, для охранения доходов, извлекаемых Его Царским Величеством из торговли, а также и для закупки вещей, потребных для двора его. Этот Таможенный Начальник имеет 4-х посадников или помощников, отправляющих службу его в его отсутствие и называющихся «Гостиные Сотни» (Gostieny Sotni), т. е. выборные, из которых избирается и самый Таможенный Начальник. Кроме того, из народонаселения берут несколько человек, число которых не определяется, и размещают их по городам и селениям. Люди эти обязаны трудиться в продолжение года без всякого вознаграждения и повиноваться приказаниям Таможенных Начальников и их помощников, по отношению ко всему тому, что касается доходов Великого Князя. Для этого их рассылают по всем местам и дают им войско, на случай надобности, чтобы препятствовать тайному провозу запрещенных товаров и задерживать тех, которые производят оный. По прошествии года их сменяют другими…
Пиво здесь очень хорошее, но продать и даже варить его воспрещается без особого разрешения Великого Князя, которое дается за известную ежегодную плату. Жители, однако ж, могут варить пиво в количестве, потребном для их только семьи, уплачивая по 50 штиверов за 13/4 меры (бочку) солода. Есть, впрочем, довольно таких, кто изъят от такой платы.
Сюда привозят вино и водку из Франции морем; но последняя очень дорога, по причине большой пошлины, которою она обложена. Но в этой стороне гонится своя водка из хлеба, которая очень хороша и цены умеренной. Иностранцы не пьют, кроме этой последней, никакой другой водки.
Царь ежегодно получает значительный доход от пошлин, установленных в этом городе. Говорили прежде, что доходы эти простирались до 300,000 рублей, но это неверно. Я нашел по точным справкам, что в прошлое время они не восходили за 180 или 190 тысяч рублей, считая рубль в 5 серебряных Голландских гульденов. Ежегодно сюда приходит от 30 до 35 наших кораблей; но в настоящий год их сюда прибыло 50 и 33 Английских; а прибавив к ним Гамбургские, Датские и Бременские, число всех их простирается до 103 купеческих кораблей. Причина этому та, что туземные купцы привозили обыкновенно в мирное время множество товаров в Ригу, Нарву, Ревель, и даже в Королевец и Гданск, и что большая часть торговли здесь прервана войною с Швецией, так что вся она теперь перешла в Архангельск. Считают также, что Его Царское Величество в нынешний год получит пошлин, наложенных на эти товары, с прибытия первых кораблей до отплытия последних из них, до 130 тысяч рублей, или 260 тысяч риксдалеров. В это число по договору следует половину уплатить риксдалерами, а другую хорошим золотом (червонцами); когда же хотели было вносить все червонцами, Русские не согласились на то, потому что они предпочитают им риксдалеры. Все это, разумеется, относится до товаров заграничных. Главные из этих товаров, привозимых сюда, суть: золото, шелк, сукна, саржа, золотые и серебряные предметы роскоши и т. п., также кружева, золотые нитки (канитель), индиго и другие краски. Говоря о пошлинах, которыми облагались товары, заметим здесь, что с 1667 по 1699 год платили по 90 риксдалеров с боченка вина, вместо 5 риксдалеров, которые платятся только в течение последних 3-х лет. Однако ж, и теперь еще цлатят по 36 риксдалеров с боченка водки и 40 риксдалеров с пипы Испанского вина, содержащей в себе два боченка.
Из России вывозят в иностранные земли поташ, вайду[27], юфть, пеньку, сало, лосиную кожу и многие другие роды пушных товаров, все произведения страны. Мне сказывали также, что в реках Коле, Варзухе (Warsigha), Ваймуге (Wusma) и Солзе (Solia) находятся раковины, в которых есть достаточно и жемчугу. Есть такие, которые стоят по 25 гульденов жемчужина и вдвое более этого, особливо в окрестностях Омфала (de plaets Ombacy).
По России
От Архангельска до Вологды
Я выехал из Архангельска 21 Декабря, в три часа пополуночи, с Г. Аврамом Кинзиусом (Kinsius), которого сопровождали два солдата и который снабжен был подводою (Podwoden), т. е. приказанием, чтобы ему давались лошади бесплатно; но ямщики все-таки не преминули и при этом извлечь для себя малую толику…
Для подобных поездок санями нужно запасаться в Архангельске; ибо ямщики доставляют одних только лошадей. Сани эти делаются так, что один человек может удобно улечься в них. Нужно иметь также свою постель, шубы и добрые одеяла, чтобы защититься от сильного холода. Задок саней покрывают рогожею, а все остальное обивают сукном или кожею. Сверху сани покрываются мехом или кожей, подбитым сукном, или одной кожей, для защиты себя от дождя и снегу. Лежа на такой постели, не чувствуешь ни малейшего холода. Таким образом мы ехали день и ночь, запрягая в каждые сани по паре лошадей, которых переменяют через 15 верст, коих пять полагается на один час. В конце каждой версты у Русских стоит знак с надписью верст. В настоящее время верста содержит в себе 100 сажен, а каждая сажень 3 аршина (Arsiene) или Голландских локтя…
Город этот довольно велик, и лежит на юго-запад от Двины, одной из величайших и знатнейших рек целой России. Река эта имеет источник свой в южной части Вологодской области и, протекая довольно значительное пространство, принимает в себя множество других рек и впадает двумя рукавами в Белое море, как было сказано уже прежде, несколько ниже Архангельска. Так как Г. Кинзиус знаком был с Архиепископом этого города, называемым по-русски Владыкой (Vladika), который есть духовная особа, заведывающая Епископией, то мы пошли посетить его. Он весьма благосклонно принял нас и угостил коричневою boa-koto, красным Французским вином и прекрасным пивом – напитком, обыкновенным в этой стране, как замечено нами выше. Он предложил также нам блюдо Египетских фиников и другие освежающие лакомства. Это был человек лет 50, по имени Афанасий (Affanassy). Он жил в своем подворье, довольно обширном и соединенном с монастырем. Проведши весьма приятно часа два времени в разговоре с ним, человеком умным и любителем искусств, мы пошли с ним вниз, в один покой, наполненный оружиями. Между прочим здесь были две небольшие медные пушки собственной его отливки и две железные, захваченные со Шведских судов на реке у Архангельска, о которых говорено было выше. Когда мы готовы были уже удалиться и благодарили его за хороший прием, он велел проводить нас в нашу гостиницу пятерым духовным лицам, из которых один нес нам пять хлебов, а остальные сушеную рыбу и другие съестные припасы. Мы выехали вновь в дальнейший путь, в 10 часов вечера, на свежих лошадях, которых ночью вперед получили с большим трудом, потому что незадолго перед нами проследовало много проезжих, также как и мы, снабженных подорожными, которые поразобрали большую часть лошадей, находившихся в городе.
23-го числа была благоприятная погода, и мы проехали несколько лесов, изобиловавших пихтовыми деревьями двух родов, елью и сосной, из коих одни простирали свои ветви вдоль всего ствола, другие имели их только на вершине. Попадались также ольховые деревья и береза… Проехав еще 15 верст, мы прибыли в Филинское (Fielenska), затем переехали большой лес, Каменев (Komenaf), который в ширину имеет добрых 20 верст, а через 25 верст приехали в Двиницу (Dwinctse), на реке того же имени, где мы узнали, что недавно еще трое Русских купцов, ехавших тоже из Архангельска, были ограблены 26-ю человеками разбойников и что один из этих грабителей снял с главного из купцов, мне знакомого, серебряный крест, который носят обыкновенно в этой земле на груди, хотя товарищи грабителя отговаривали его от этого, потому что крест вообще весьма уважается, негодяй этот, сам имевший на себе крест, снял его с своей шеи и, надев на шею купца, сказал ему: «Ну, теперь мы братья с тобою, поменявшись крестами!» Известие это встревожило было нас; впрочем, пораздумав хорошенько, мы все-таки решились продолжать наше путешествие, не дожидаясь общества купцов, которые могли проезжать из Архангельска, и приготовили наше оружие для защиты в случае надобности. Итак мы, проехав 25 верст, прибыли 29-го числа, без всякого приключения, в Рабангу (Rabanga, Рабанское), на реке Сухне (Saegue), a оттуда, в 3 часа пополудни, приехали в Вологду (Wologda). Город этот, как известно, составляет украшение этой страны…
На другой день я пошел прогуляться по городу, и видел главную церковь, называемую Собором (Soboor), построенную тем же Итальянским зодчим, который строил подобное здание в Московском Кремле. Эта церковь была о 5-ти башнях, покрытых жестью, которые Русские называют главами (Glasa), т. е. головками церкви, и на каждой из них водружено по большому кресту. В этом городе есть еще другие каменные церкви, числом 21, из которых у большей части главы также покрыты жестью с позолоченными крестами, что производит прекрасное впечатление, когда солнце играет на этих главах и крестах. Кроме того, есть еще 43 деревянных церкви, 3 мужских монастыря и один женский, главным украшением которого является каменная церковь, построенная посреди и окруженная деревянными кельями монахинь, в особом месте, в которое ведут небольшие ворота. Обозревши хорошенько эти здания, я пошел посмотреть лавки и торжище, наполненное всякими товарами, и я заметил, что разные товары продаются в особом отделении, отдельно, т. е. говядина, наприм., в одном отделении, сено, лес, пушные товары, сало и проч. в других. Оттуда я прошел большими воротами в другое здание, недоконченное еще, и которое начато было Царем Иваном Васильевичем, с целью сделать из него крепость; но его не достроили по причине страха, наведенного в то время Татарами, которые заставили этого Князя удалиться из Москвы. Затем я пошел прогуляться вдоль реки Вологды, протекающей через город. Другая часть на западном берегу не так важна и называется Dofresene (?), хотя эта часть того же города, имеющая, впрочем, особого Градоначальника. Длина города составляет добрый час, ширина же около четверти часа, но местами более или менее, немного. Это есть место, через которое приходят все товары, идущие из Архангельска, для отправки за пределы этой страны. В настоящее время здесь находится три или четыре склада для товаров наших Голландских купцов.
Воронеж
(1702 г.). Город Воронеж лежит под 52 1/2 градусом широты, на вершине одной горы: он окружен деревянной стеной, которая вся сгнила и разделяется на 3 части. Важнейшие Русские купцы населяют одну часть города, которая называется Акатов (Iakatof). В городе находится большое канатное заведение, а пороховые склады помещаются в погребах вне городских стен. На склоне города, вдоль реки, теснится множество домов, занимающих собою пространство шагов в 400. В лучших из этих домов живут: Адмирал Головин, Начальник Адмиралтейства Апраксин, Боярин Лев Кириллович (Lof Krielowitz), Александр Данилович и другие знатные Русские. Эти дома расположены насупротив крепости, а далее дома Контр-Адмирала и других морских Офицеров, позади же их тянутся улицы, населенные разными мастерами и рабочими по постройке кораблей. Город Воронеж находится на запад от реки Воронежа, от которой и получил свое имя. Крепость стоит по другой стороне этой реки, и сообщение с нею совершается через большой мост. Крепостные рвы наполнены водой из старой реки. Самая крепость есть четырехугольное здание, с башнями на 4-х своих углах и множеством больших покоев, и снаружи здание это обещает многое. Пески дюн занесли новую реку до такой степени, что она стала несудоходной, и корабли поэтому должны проходить по старой реке. Крепость составляет в то же время и главный магазин, да ее собственно так и называют магазином. Внутри ее находится более 150 пушек, действительно, самого лучшего качества, без лафетов, но это для того, чтобы их можно было переносить, смотря по надобности. Крепость защищена во многих местах частоколом и снабжена довольно хорошим войском (гарнизоном), которое размещено также и в окрестностях города, для отражения набегов Татар. Верфи для постройки кораблей находятся теперь подле крепости, а прежде постройкой их занимались везде, по всем местам. Собственно магазин стоит по другой стороне. Это огромное здание в 3 яруса, из коих 2 нижние каменные, a 3-й, верхний, деревянный. В нем множество покоев, наполненных всевозможными предметами и принадлежностями, необходимыми для морского дела, распределенными по отдельным местам, до самой одежды и всего, что нужно для матроса. Заведение, где изготовляют паруса, находится подле этого магазина. Насчитывают в этом городе и окрестностях до 10 тысяч жителей. На полях из города видны два, или 3 окрестные селения.
Нижний Новгород
(1703 г.). Вечером ветер подул с такою яростью и волны поднялись такие сильные, что мы принуждены были остановиться у левого берега реки, но 5-го числа ветер стих, и мы до свету еще пустились снова в путь, и, миновав несколько селений, прибыли, наконец, к верфи, которая тянется вдоль реки до самого предместья Нижнего, в котором первым представился нам прекрасный большой каменный монастырь, окруженный такою же стеною; каменная церковь посредине, тоже окруженная каменными и деревянными домами, простирающимися до самой реки; другая каменная церковь, довольно большая и изящная, построенная напротив горы, тоже окруженная со всех сторон домами. Затем показался город, который Русские называют просто Нижний (Niesna, Nisen), другие зовут его Нижний Новогород (Niso en Novogorod), или Малый Новогород (Rleen Novogorod), еще другие Нижний Новогород (Nisen Nieugarten). Эта небольшая область или Княжество, с большим городом и кремлем на скале, при слиянии Оки с Волгою. Город обнесен прочною, каменною стеною, и нужно прежде пройти большую, длинную улицу или базар, чтобы очутиться у Ивановских (Iwanofskie) ворот, которые находятся на берегу реки. Ворота эти построены из больших и толстых камней и сами по себе чрезвычайно толсты и низки для прохода. Через эти ворота, поднимаясь постоянно в гору, проходишь по большой улице, покрытой деревянными мостами, до других ворот Димитровских (Deamietrofskie). Близ сих ворот стоит лучшая каменная церковь, называемая Собор (Soboor), с пятью главами, окрашенными зеленою краской и украшенными сверху красивыми крестами; подле церкви большой каменный, отлично сооруженный, дворец Митрополита, в средине которого изящная небольшая церковь с колокольнею, а затем еще две церкви, одна деревянная, а другая каменная. Приказ или Канцелярия также находится подле этих ворот: он деревянный, равно как и дом Губернатора. В остальном город сам по себе не представляет ничего особенного, что бы заслуживало обозрения, так как он невелик и все дома в нем деревянные. В нем только двое описанных выше ворот; страна же в окрестности его довольно приятна на глаз и покрыта деревьями и множеством рассыпанных там и сям домов. Стены его защищены башнями, круглыми и четырехугольными, и между ними есть одна башня, чрезвычайно большая и высокая, которая видна на далекое расстояние. У ворот со стороны материка, в помещении охранительной стражи, на вышке стоят 4 пушки. Предместья очень обширные, особенно то, которое выходит к стороне реки и в котором находится несколько каменных церквей, и где гора, разделенная на несколько холмов, застроенных церквами и домами, представляет очень красивое зрелище. Всего местоположения, впрочем, нельзя и обозреть сразу, по причине холмов и отлогостей, которые ограничивают вид. Река здесь постоянно заставлена множеством судов, приходящих или уже пришедших сюда со всех сторон. На другом берегу этой реки лежит большое село, принадлежащее Григорию Дмитриевичу Строганову (Grigori Demitzi Strogenof), с прекрасною каменною церковью и близ нее с каменным же господским домом, где живет по временам он сам. Сим вечером отсюда отплыло 48 больших 10-ти весельных барок, на которых в каждой было человек по 40, для нагрузки этих барок, замерзших во льду, лесом. Все эти барки, находившиеся в сем городе, принадлежат этому купцу, которого считают, как сказано выше, самым богатым в России. Он платит по 3 рикс-далера каждому, которого он нанимает для нагрузки его лесу. Вечером же стали звонить по случаю праздника Вознесения Господня, имеющего быть на следующий день. Мы накупили здесь потребное для нас продовольствие, и в особенности водки, которая здесь очень хороша, почему Армяне и не упустили случая закупить ее, сколько им было нужно, заплатив за 4 штофа только 2 гульдена. Съестных припасов здесь также в изобилии. Ягненок или простой баран стоит от 13 до 14 штиверов[28]; две небольших утки 1 штивер; хорошая курица 3 штивера; 20 яиц 1 штивер; два белых хлеба порядочной величины 1 штивер; черный хлеб в 7 или 8 фунтов также один штивер. Пиво также здесь очень вкусно и дешево. Полагают, что город Нижний отстоит от Москвы на 800 верст или в 160 часах; но сухим путем не более 100 часов. Он стоит на южной стороне р. Оки, по которой мы плыли, начиная от Коломны, как уже сказано выше, и эта река впадает здесь в р. Волгу, называвшуюся в древности Pa (Rha). Обе эти реки при соединении своем имеют в ширину 400 футов, если только можно верить в этом тем, которые измеряли их зимою, по льду. Город Нижний населен только Русскими, и Татар более в нем не видно. Он весьма многолюден и лежит на высоте 56°28" широты. Я очень желал снять вид этого города со стороны реки, но никак нельзя было склонить к тому Русских, по случаю праздничного дня; ибо они в такие дни ничего не делают, как только пируют. Я видел даже многих из них в пьяном состоянии валяющимися по улицам. Забавно глядеть, как эти жалкие люди всякий день без исключения бродят около кабаков или питейных домов. Я оставался несколько часов в одном из этих домов, где мы купили водку для себя, чтоб полюбоваться на проказы и странные движения выпивших, когда вино начинает отуманивать их головы. При этом они должны были оставаться на улице, потому что им не дозволяется входить в дом продажи питей; они стоят у дверей, где находится стол, на который желающие выпить кладут свои деньги, после чего им отмеривают известное количество желаемой водки, которую черпают из большого котла деревянной ложкой и наливают в деревянную же чару или ковш. Самая малая мера водки стоит полштивера (две полушки). Прислуживает пьющим, таким образом, особый человек, который только тем и занимается целый день, что разливает и подает водку, другой же помогает ему тем, что получает с пьющих деньги. Женщины приходят сюда так же, как и мужчины, и выпивают ничем не меньше и не хуже их. Я видел так же, как совершали подобное шествие и в такой кабак, в котором продавалось только пиво и в который дозволялось уже входить всем, желающим выпить пива. 6-го числа мы взошли на наше судно и, намереваясь отправиться, старались людей наших собрать всех на оное, ночь же провели не в дальнем расстоянии на реке.
Дорога от Петербурга до Москвы
(1709 г.). 19-го Декабря. В Новгороде я сначала остановился у своего знакомого, подполковника Манштейна, но потом мне отвели квартиру в доме купца Михаила Ивановича Zarticho. Калмык по происхождению, купец этот некогда был продан одному купцу, a по смерти сего последнего женился на его дочери и таким образом стал собственником всего его имущества. Как только я пришел к нему, он поднес мне огромный каравай ржаного хлеба, тарелку варенья, жбан меду и жбан пива. Хотя на новой квартире мне было очень тесно, зато в ней было тепло и сухо. Царь, приветствуемый пальбой из орудий, приехал в Новгород в 9 часов вечера, пробыл там всего несколько часов и отправился далее на Москву. Любопытно, что, путешествуя по России, Царь, в виду малочисленности свиты, ездит не в качестве царя, а в качестве генерал-лейтенанта, и на этот конец берет у князя Меншикова особую подорожную. Так как по всей России приказания князя исполняются наравне с царскими, то Царь с этой подорожной едет день и ночь без малейшей задержки. Дорогой из Петербурга в Новгород я сделал наблюдение, что дома по всей Ингерманландии весьма грязны, плохи и построены в один ярус; за русскою границею они становятся чище, красивее и вырастают в два яруса, из которых верхний служит для жилых помещений, а нижний – для кладовых и погребов.
20 Декабря. Прождал в Новгороде моих людей и вещей, которые должны были прибыть из Нарвы. Ездил по городу верхом и осматривал его. Состоит он из множества маленьких, плохо построенных и беспорядочно разбросанных деревянных домов, подобных крестьянским домам в Норвегии. Такие дома продаются за два, за три, самое большее за 4 рубля каждый. В городе множество церквей и монастырей. Лучшим украшением церквей служат их высокие купола, весьма похожие на те, что в архитектуре зовутся «des domes». Они окружены многими маленькими вышками. Колокольни стоят по близости от церквей; на самих же церквах русские никогда колоколов не вешают. Недавно в Новгороде был большой пожар, при чем сгорело и попорчено огнем немало церквей. Купола выведены дранью и покрыты свинцом. Иные позолочены, иные украшены изящною старинною живописью. Внутри города есть крепость со стенами и башнями, в роде Ивангородских. Кругом города также имеется стена, но она завалилась, и через нее почти всюду можно переехать в повозке. Улицы мощены бревнами вместо камня…
24 Декабря… По всей России, на ямах и между ямами[29], там, где приходится кормить лошадей, Царь приказал выстроить для себя особенные подворья. В каждом содержится на его счет дворецкий, обязанный смотреть за порядком в доме, а также держать в погребе пиво и небольшое количество съестных припасов, чтобы царю во время быстрых переездов его, предпринимаемых для не ожидающих ревизий губернаторов и комендантов, было что есть и что пить…
27 Декабря. Солдат и пристав были для меня крайне полезны, и я бы не мог без них обойтись. Они собирали лошадей, смотрели за нашими санями и вещами; солдаты при этом прислуживали моим людям так же, как мне самому, и последним не надо было заботиться ни о чем; дорогою они спали себе в своих закрытых санях, устроенных на русский лад.
Торжок – небольшая плохенькая крепость, окруженная слабою стеною, впрочем имеет многолюдные и обширные посады. Город прислал мне в подарок через старшину ведро водки, ведро пива и несколько пшеничных хлебов.
Тверь – большой город, стоящий на Волге и имеющий маленькую крепость. Комендант Иван Михайлович позвал меня к себе обедать, прислав за мною свои сани. В доме его в мою честь было зажжено много люстр и канделябр с восковыми свечами. Комната была кругом уставлена великолепнейшими образами; пред каждым, согласно русскому обычаю, горела восковая свеча. На вид комендант был весьма добродушный и вежливый человек. Жена его тотчас же вышла к нам в сопровождении многочисленной женской свиты и, по заведенному в России порядку, предложила мне поцеловаться с нею, затем, как мне, так и бывшим со мною лицам, сама поднесла водки, после чего меня усадили за стол. Давалось много разных блюд. Во время обеда, по распоряжению коменданта, в горницу вошло 16 скоморохов, которых, по его словам, у него имеется 60 человек. Они принялись свистать, щебетать, петь и куковать, каждый на свой лад, представляя разнообразное пенье птиц в лесу. Свистали они так громко, что стена отражала звук, и хотя все эти люди стояли против меня, мне казалось, что они одновременно находятся и спереди и сзади. Они щелкали также кастаньетами, сделанными из деревянных ложек с погремушками по краям, играли на волынках и скрипках, плясали, забавно ломались, бегали взад и вперед на корачках, щебетали и т. д. Шутки эти отличались своеобразием, на них весело было смотреть. Встав в круг, они влезали также друг к другу на плечи и с различными шутовскими повадками изображали собою подымающуюся башню. По моему приказанию часть моих людей поехала вперед с вещами, меня же комендант все задерживал и, насилу вырвавшись от него в 11 часов ночи, выехал я из Твери в полночь.
28 Декабря. В полдень прибыл в Завидово, а в 5 часов вечера прибыл я в Москву.
29 Декабря. В половине 9-го утра для меня уже приготовлено было помещение в одном из домов Немецкой Слободы. У дома этого на часах стояло шесть человек. Это было небольшое кирпичное здание, комнаты со сводом, железными дверьми и железными решетками у окон. Печи в доме были не железные, а кафельные, муравленые, большие, высокие, хватающие от пола до потолка; из них одни были круглые, как башни, другие четвероугольные.
Во время путешествия из Петербурга в Москву я сделал следующие наблюдения. Обыкновенно меня помещали на царских подворьях; но там, где их не было, пристав, всегда ехавший с несколькими солдатами впереди, занимал силою дом, который ему больше нравился, приводил к моему приезду в порядок, топил, выгонял из него хозяев и завладевал всем домашним скарбом; ибо здесь нет гостиниц, в которых можно останавливаться и кормить лошадей. В случае поломки саней или порчи сбруи солдаты силою отымали у крестьян то, что было нужно, и мне ни о чем не приходилось заботиться. В России крестьяне повсюду привыкли к подобным порядкам и так боятся солдат, что охотно готовы отдать все, лишь бы избежать их побоев и брани. В санях, несмотря ни на какой мороз, мне лежалось так хорошо и было так тепло, что лучшего нельзя было желать. Когда по моему приказанию закрывали их со всех сторон, то я скорее мог жаловаться на жар, чем на холод. Люди мои тоже путешествовали самым удобным образом: у каждого из них были свои сани, снабженные прочными покрывалами и полостями. Все же перед тем, как пускаться в долгий путь, следует обзавестись своими хорошими новыми санями; ибо те, которые попадаются в дороге и которые выбираешь наспех, не так хороши и удобны, как заказываемые в больших городах. Всего от Петербурга до Москвы, на расстоянии 742 верст, 9 ямов.
Провинциальный помещик времен Петра I
Василий Гурьевич, отец мой, с братом своим Иваном, записан был в гвардии Преображенской полк, в солдаты, когда оный полк еще учрежден был от Петра Великого внове; меньшой брат его Иван умер холостой. Отец мой служа в гвардии солдатом, был в походах с Государем, в 1700 году, когда город Нарву у Шведов брали штурмом; при том штурме он ранен был тяжело: у левой руки отстрелили у него картечью три пальца, по половине каждого, большой, указательный и средний, а остались два целых, мизинец да другой подле мизинца. Государь, осматривая сам персонально своего полку раненых солдат, между которыми у отца моего висящие на жилах отстреленные пальцы отрезал сам ножницами, изволил сказать при том во утешение страждущему от раны: «трудно тебе было»! Наконец, при отставке от службы, пожаловал его капралом. Отец мой, получа отставку и излечась от раны руки своей, жил в Москве, в доме Милославского, по свойству, и по оному дому сделался знаком многим знатным господам, как-то: Долгоруким, Салтыковым и прочим. Милославской, Сергий Иванович, быв в Арзамасских своих деревнях, взял к себе близ живущую дворянскую дочь небогатую, по фамилии Аксентьеву и, не смотря на недостаток свойственника своего, а моего отца, женил его на Аксентьевой, девице Афимье Ивановне, которая произвела меня на свет. Отец мой, поживя несколько времени с моею матерью в доме свойственника своего Милославского, в Москве, который не более делал ему одолжения, как дневною пищею при своем столе, наконец, взял намерение отъехать в дом отца своего, в деревню, куда и отправился с молодою своею супругою, а моей матерью. По приезде его в свое отечество, открылось от большего брата его Петра, который был также в отставке, ненависть, вражда и сущее гонение. Мать их, а моя бабка, Афимья Павловна, была тогда уже вдовою; видя такое неустройство между детьми своими, взяла свою четвертую, после мужа своего, указную часть недвижимого имения и для жалкого состояния сына своего Василья, а моего отца, отдала ему во владение вечно одному. Петр Гурьевич, видя, что мать его свою четвертую часть отдала только одному брату его Василью, созвав свойственников и родственников своих, между которыми был тогда человек самой худые души в нашей фамилии, Михайла Артемьев сын Данилов (а сверх его фамилии прозвался он Крюк), зазвали отца моего в свое собрание и принудили его волею или неволею дать на себя запись такову, чтоб впредь ему Василью в недвижимое отца своего имение не вступаться и не бить челом, а быть довольному одним четвертым жеребьем матери своей, которое обязательство утвердили они неустойкою: кто впред зачнет просить, тому заплатить сто рублев, а запись будет записью.
Отец мой, поселясь на отведенной ему усадьбе, перешел жить на новоселье, взял к себе жить свою мать, а мою бабку, и живучи с моею матерью, произвели они на свет детей, которых было от сих благословенных супругов двенадцать человек… Наконец, принял отец мой намерение, к облегчению своего недостатка, искать помощи у своих прежних по-видимому казавшихся благодетелей, знатных господ, что он и получил. Семен Андреевич граф Салтыков, кой тогда был правитель в Москве, определил его к Троицы-Сергиеву монастырю, от которого он получал отсыпной хлеб и деньги; однако не долго он сим правлением пользовался. Свойственными его Даниловы, узнав о таком однофамильца своего определении к монастырю, почли своему роду в бесчестие, да и отрешили его, по просьбе своей, от монастырского довольствия: положили между собою условие, дабы содержать его на своем общем иждивении, из коих один только поприлежнее сохранял несколько времени данное обещание, Афанасий Денисович Данилов; наконец, и он забыл свое обещание, как и прочие его товарищи, помогать моему отцу в недостатке, а награждал его изобильно одним сожалением. Отец мой, обратясь на прежнее свое состояние, жил с помощью своих прочих благодетелей весьма умеренно.
В 1722 году случилось ему ехать от свойственников своих с моею матерью, при коей и я находился в младенчестве у грудей матери. Проехав город Венев, стали подъезжать к реке Осетру, расстоянием от дома своего не более пяти верст; время тогда было зимнее, а день приклонился к сумеркам; набежали на них несколько саней, в коих человек с десять или более было разбойников. Отец мой, сидя на облуку у той кибитки, в которой мать моя со мною сидела, а человек правил (как я от отца моего оное приключение слышал), вооружен был только одним палашем; узнав он из той воровской шайки одного мужика из деревни Соколовки, одного к церкви прихода, сказал ему, что по соседству нехорошо так поступать и что он знает их. Оное слово не умягчило сих бездельников, а может быть и пьяных; они закричали воровским обыкновением: «атаман, потчивай, он знает нас». После сего слова кинулись разбойники с дубьем на отца моего и начали бить. Отец мой против толикого числа разбойников не долго оборонялся, отбежал, обороняясь, от дороги несколько сажень, где они сбили его с ног на землю и били столь бесчеловечно, что чуть жива оставили и, наконец, петлю на шею ему, потащили и бросили в сани; потом, своротя с дороги в сторону, привезли к реке Осетру и при многом обыкновенном от разбойников стращанье и угрозах, то топить в воде хотели, ограбя всех дочиста, объявляя притом, что они о младенце (то есть обо мне) сожаление имеют: дабы не ознобили, дали несколько самого худейшего одеяния и одну без узды лошадь, сами ускакали возвратно. Слуга, который был при нас, взяв лошадь за гриву, повел ее за собою: повезли отца моего едва жива в санях положенного, а мать моя и при ней престарелая девка шли пешком, несли меня на руках попеременно, идучи и пробираясь домой полями, потому что разбойники завели нас от дороги далеко. Наконец, дошед с великою нуждою до села Исакова, из того села перевезен был отец мой в свой дом, где он чрез немалое время хотя и пришел, казалось, в прежнее свое здоровье, однако календарь оный, данный ему от разбойников, очень верен был: всегда чувствовал он к переменной в воздухе погоде превеликую боль во всем своем теле.
Мать наша кормилица всех детей своих своею грудью, воспитывала нас с безпримерною материнскою горячностию и любовью. Она была весьма добронравна и незлобива, особливо к своим домашним служанкам, повелевала ими более ласкою, нежели дворянскою обыкновенною властию. Она жила от роду своего слишком шестьдесят лет и скончалась в 1759 году припадком. Отец мой, за десять лет до своей кончины, получил себе по наследству крестьян, после родственника своего Анфиногена Антиповича Данилова, в Веневском уезде 30 душ, коими он был к пропитанию своему доволен. Нрав отца моего был хотя вспыльчив, только скоро отходчив и немстителен. Он скончался наиболее от старости своих лет, а не от приключившейся ему какой болезни: ходил на ногах до своей кончины. Почувствовав в себе изнеможение к смерти, призвал священника и приказал ему при себе ночевать, а как конец жизни его стал уже приближаться, тогда он разбудил спящего священника и велел ему читать отходную молитву, по окончании молитвы лег на постелю и скончался. Он погребен возле отца своего в селе Харине, жил слишком 90 лет от роду.
Помещики и крестьяне
Так как цари имеют власть во всякое время, по усмотренным обстоятельствам, отбирать именья у бояр своих, то поэтому и сии последние возъимели ложное мнение, будто они то же могут делать с своими крестьянами; отсюда и происходит, что всякое прилежание, всякое стремление к приобретению подавлены у крестьян и что крестьяне эти, из недоверия к помещику своему, если и приобретают кое-что тайком, то зарывают в навоз и ничему не дают ходу.
Высасывая себе, таким образом, хитростью и властью сок и силу крестьян, дворяне не хотят в то же время колоть глаза своими награбленными богатствами, и оттого, по примеру крестьян, запирают свое золото в ларцы, где оно и ржавеет, или же (как разумно делают теперь некоторые из них) посылают свое золото в банки, в Лондон, в Венецию или Амстердам. Вследствие всего этого, так как деньги дворян и крестьян скрыты, то они и не могут быть в обращении и не приносят стране никакой пользы; и хотя царю не раз советовали отменить рабство, пробудить и ободрить большинство своих подданных дарованием им некоторой умеренной свободы и тем доставить выгоду и себе; но царь, в виду дикой натуры Русских, а также и того, что без принуждения их ни к чему не поведешь, имел достаточные причины отвергать до сих пор эти советы и предложения…
Кроме… податей, ни городские обыватели, ни поселяне, за земли свои и по имуществу, не обременяются никакими налогами. Налоги эти были бы очень легки там, где земледелец умеет пользоваться благословением, Богом ему ниспосылаемым, но они оказываются необыкновенно тягостными в стране, где крестьянин не понимает, как лучше извлечь пользу от земли своей и от собранных им плодов, и где его постоянно высасывает помещик. Угнетение духа, проистекшее из рабства, до такой степени омрачило, по-видимому, всякий смысл крестьянина, что если б ему указана была выгода экономии, и даже если б он сам ясно видел пользу ее, то все-таки не перестал бы держаться прежних своих порядков, полагая, что предки его лучше разумели дело. Что можно было бы извлечь из плодородной земли его, можно видеть в особенности, когда из России переедешь в страну казаков: хотя почва тамошней земли гораздо хуже, и сами Русские, живущие в Украине, уже по натуре своей далеко не так прилежны и деятельны, как казаки; однако ж вследствие хозяйства, которое у них ведется почти на Польский образец, не взирая на расквартирование войск и другие притеснения, они гораздо зажиточнее тех Русских, которые добывают себе пропитание под благодетельным покровительством господ своих.
Образование и церковь
Меры относительно образования
Сначала думал он (Петр) дать достаточное образование своему дворянству отправкой его в чужие края, как насмотрелся у других Европейских народов. А потому, только что воротился из первого большего путешествия, он отправил довольно значительное число очень грубых и невежественных молодых людей, из самых знатных семейств страны в Англию, Голландию, Францию и Италию. Но так как они принесли оттуда немного больше способности, чем взяли ее с собою, то, наконец, он заметил, что им недостает и начальных оснований, а потому и думал, как бы вознаградить этот недостаток заведением необходимых Училищ и Академий.
Почти около того времени началась у Петра связь с бывшей потом Императрицею, Екатериной, находившейся в услужении у Пробста в Мариенбурге, Глюка (Gliick); при покорении этого места она взята была, вместе с ним, в плен Русскими и приведена в Москву. Это подало Петру I случай познакомиться с означенным Пробстом и посоветоваться с ним о заведении училищ. Этот человек, имевший не больше сведений, сколько обыкновенно можно найти у Шведского деревенского пастора, но со всем тем, по знанию Русского языка, считавшийся в глазах Петра I светилом мира, был, по своим воззрениям, не в состоянии подать ему никакой другой мысли, кроме той только, чтобы завести такие же училища, какие обыкновенны в Ливонии, и дети там должны учиться Катихизису, Латинскому языку и другим школьным предметам. Петр I одобрил этот совет, и поручил привести его в исполнение тому же Пробсту, назначив ему нужные для того деньги и просторный дом в Москве. Пробст выписал потом себе Лютеранских студентов Богословия и устроил свое училище совершенно по правилам Шведского церковного устава; а чтобы тут не было ни в чем недостатка, перевел плохими стихами по-русски разные Лютеранские песни, которые должны были дети благоговейно петь перед уроками и после них.
Смешная сторона этих заведений и плохие успехи такого обучения у Русского юношества до того бросались в глаза, что эти училища не могли просуществовать долго. Так Петр I скоро и закрыл их и предоставил на попечение родителей сообщать детям начальные научные сведения либо с помощью частных учителей, либо в Лютеранских училищах в Москве, либо же посредством тамошних Католических Священников. Вместо того обратил исключительно свои заботы на то, как бы сделать свое дворянство сведущим в инженерной науке и мореплавании, и для этой цели завел разные Академии в Москве и Петербурге, где бы обучать можно было юношество в этих обеих науках, а также и в математике.
На том несколько времени и оставалось его рвение к наукам; если же он и предпринимал еще что-нибудь для их успешности, то это относилось только к одним физическим и хирургическим опытам, в которых находил он особенное удовольствие.
Но после того, как в 1717 году Французская Академия Наук приняла его в свои члены, это возбудило в нем сильное желание основать такую же Академию и в своем Царстве. Его понятия о науках были не довольно ясны, чтобы он сам собой мог выбрать из них, какие полезны для его страны, и какие нет. Еще сбивчивее стали его понятия, благодаря совещаниям, какие вел он по этому предмету с некоторыми учеными, вовсе незнакомыми с природными свойствами России. Напоследок, в 1724 году, он решился сделать Французскую Академию совершенным образцом для своей, и для придания ей блеска в самом начале, старался, с помощью большего жалованья, набрать туда несколько ученых с большою известностью, как, например, Вольфа, Германа, Делиля и Бернулли, и на расходы для того назначил доходы с таможен Нарвы, Дерпта и Пернова, доходившие ежегодно до 25 тысяч рублей. Впрочем, он жил после того так недолго, что не мог иметь удовольствия видеть в ходу это учреждение. Но придворный Врач его Блументрост, который должен быть тут Председателем, с 3,000 рублей жалованья, пользуясь доверием к нему Императрицы, так подвинул вперед это дело, что Екатерина утвердила Академию; он умел постоянно поддерживать ее и при Петре II, несмотря на большинство Сенаторов, которые считали ее бесполезным и плохо обдуманным делом, не приносившим никакой пользы стране, и, следовательно, охотно бы поберегли издержки на это.
Патриаршие школы
1711 г. 26 Мая… Мною собраны подробные сведения об устройстве и положении большой Московской патриаршей школы или гимназии. Школа эта находится возле одного монастыря, в который допускаются только православные монахи Польского происхождения. Архимандрит, или игумен этого монастыря, Феофилакт Лопатинский, состоит в то же время ректором школы. В его классе считается 17 учеников; он преподает им богословие. Получает он от Царя 300 руб. ежегодного жалованья. Субректор, professor philosophiae Іоаkim Bogomodlewskij, старшее после Лопатинского лицо, преподает философию 16 ученикам. Затем следуют: Professor rhetorices и преподаватель других менее важных предметов, Иоасаф Томилович, имеет 15 учеников; professor poeseos Гавриил Theodorowitz, имеет 10 учеников; professor sintaxeos Феодосий Turkiewitz, с 21-м учеником; magister gram-matices Инокентий Kulcyijckiy, с 20-ю учениками; magister infi-mae grammatices, anologiae et lingvae germanicae, Феофил Кролик, с 84-мя учениками professor Lijchudes, didascalus lingvae graecae, oriundus ex insula Cephalonia, с 8-ю учениками. Кроме того, при школе находится двое проповедников: Степан Прибылович и Barnabus Wolostowskij. Каждый из профессоров и преподавателей получает от Царя по 150 рублей в год. Жалованье аккуратно производится им из Печатного Приказа; ученики в двух высших классах theologiae et philosophiae studiosi, получают на содержание по 4 коп. в день, остальные по 3. Архимандрит Лопатинский говорит, что если б первые основатели школы живо приняли к сердцу ее процветание и развитие, то им не трудно было бы настоять на определении ученикам втрое большего содержания против нынешнего; чрез это наплыв учеников, без сомнения, значительно увеличился бы.
Кроме этой Патриаршей школы, Царь основал в Москве еще одно учебное заведение, в котором первоначально ректором был Германский уроженец Бидлов, а преподавателями десять чужеземцев: Немцев, Шведов, Французов и Итальянцев. Но профессора Патриаршей школы, из зависти, постоянно преследовали их, а Русские князья и бояре ненавидели их и, в конце концов, ректор и большая часть учителей сказанного заведения были отставлены от должностей. Теперь заведение это почти уничтожено; в нем осталось всего четыре наставника: преподаватели Немецкого, Латинского, Шведского и Итальянского языков. В Москве Царь учредил также школу математики, но и она пустует, вследствие ухода учителей.
Новики
(1721 г.). Прибыли в Санктпетербург 22-го числа. Расстояние от Риги 202 версты, от Дерпта до Нарвы 141, от Нарвы 165, всего 501 верста. Во весь вышеописанный вояж издержал я собственных 400 рублей, да государевых 600 рублей. Каждый из нас, по приезде в Петербург, пристали у наших родственников, а я у капитана гвардии Семена Марковича Спицына.
На завтра, собравшись вся наша компания ко мне на квартиру, пошли явиться генералу-адмиралу, а потом ко всем флагманам, находящимся в Петербурге, и ко всем присутствующим в адмиралтейской коллегии. Все нас приняли весьма ласково, особливо Григорий Петрович Чернышев, который о вояже и службе нашей вне государства подробно и милостиво расспрашивал и обнадежил нас своим предстательством у его величества, подав нам, как отец, совет, чтобы просили генерала-адмирала быть представлены к государю, и когда его величество из нас с кем говорить изволит, то чтобы мы по истине и без робости сказали, кто что знает, и сколько кто преуспел в науках. За таковую его милость мы все, как неимущие никакого покровительства, a по нашему отлучению от отечества не токмо от равных нам возненавидены, но и от свойственников наших при первом случае насмешкою и ругательством по европейскому обычаю, в нас примеченному, осмеянные, благодарили Григория Петровича со слезами. Флагман Змиев, человек в морской науке весьма искусный, любопытствовал у каждого из нас о нашем в навигации знании и, сколько приметить можно, Кайсарова и моими ответами был довольнее.
На завтра пошли мы в адмиралтейскую коллегию и ожидали прибытия генерал-адмирала, который приехав и нас увидя, сказал, что он об нас доложит, и когда приказано будет, чтобы явились в коллегию, а ныне-б шли по домам.
26-го числа была асамблея на почтовом дворе, на которой генерал-адмирал государю об нас докладывал, и от него получили повеление, чтоб нам быть представленным завтра в адмиралтейской коллегии, почему мы и получили от коллегии приказ явиться в 5 часов в коллегию. He знаю, как мои товарищи оное приняли, а я всю ночь не спал, готовился как на страшный суд.
И по сему приказу собрались мы в назначенное время в коллегию, а между тем присутствующие съезжались, из коих генерал-адмирал, идучи мимо, сказал нам: «Я вас теперь государю представлю». А через малое время потом приехал Григорий Петрович Чернышев и, остановясь с нами, говорил то же, что и в своем доме, и ласковым и милостивым сим разговором убавил нашего страха. Наконец, и его величество прибыть изволил, но не тем путем, которым мы его ожидали; потому мы и не имели счастья путь его видеть. В 7 часов впустили нас в присутственную палату. Мы его величеству поклонились в ноги, а прочим в пояс. Он, будучи или немощен, или не весел, чего я не знаю, изволил спросить нас только, имеем ли мы от командиров тамошних аттестаты, и все ль на галерах, или иные и на кораблях служили. Получив на сие ответ, оборотясь к генерал-адмиралу, изволил сказать следующее: «Я хочу их сам увидеть на практике, а ныне напишите их во флоте гардемаринами». He успел последней речи государь еще окончить, как великодушный покровитель всех бедных, Григорий Петрович, очень громко сказал его величеству: «Грех тебе, государь, будет: люди по воле твоей больше отлученные от своих родственников в чужих краях, и по бедности их сносили голод и холод и учились по возможности, желая угодить тебе и по достоинству своему и в чужом государстве были уже гардемаринами, а ныне, возвратясь по твоей же воле и надеясь за службу и науку получить награждение, отсылаются ни с чем и будут наравне с теми, которые ни нужды такой не видали, ни практики такой не имели». Его величество на сие изволил ему ответствовать: «Я их награжу; пусть только одну кампанию прослужат!» «Но легколь, государь, гардемаринами служить», сказал Григорий Петрович, «Таким, кои из них есть достойны управлять кораблем или галерою?» Государь спросил его: «Кто-ж бы такие были, кто б так достоин?» Он ни мало не мешкав: «Кайсаров и Неплюев». Сии слова наполнили меня благодарностью, радостью и страхом, и так меня замешало, что я уже после приметил, что государь, желая, чтоб нас двоих ему указали, и обоих изволил пристально осматривать и потом, помолчав немного, изволил приказать записать свой указ, чтоб в коллегии было в будущем месяце полное собрание, при котором нас всех как в навигации, так и в прочих науках и языках экзаменовать, при чем он и сам быть желает; a потом нас вон выслали…
30-го июня прислан к нам от коллегии приказ явиться 1-го июля на экзамен. Мы, собравшись у коллегии, дожидались повеления. В 8 часов государь приехал в одноколке и, мимо идучи, сказал нам: «Здорово, ребята». Потом, чрез некоторое время впустили нас в асамблею, и генерал-адмирал приказал Змиевичу напредь расспрашивать порознь, что кто знает о навигации. Потом, как дошла и моя очередь (а я был, по условию между нами, из последних), то государь изволил подойти ко мне и, не дав Змиевичу делать задачи, спросил: «Всему ли ты научился, для чего был послан?» На что я ответствовал: «Всемилостивейший государь, прилежал я по всей моей возможности, но не могу похвалиться, что всему научился, а более почитаю себя пред вами рабом недостойным и того ради прошу, как пред Богом, вашея ко мне щедроты». При сказывании сих слов я стал на колени, а государь, оборотив руку праву ладонью, дал поцеловать и при том изволил молвить: «Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли; а все от того: показать вам пример и хотя-б под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству». Я, стоя на коленях, взял сам его руку и целовал оную многократно, а он мне сказал: «Встань, братец, и дай ответ, о чем тебя спросят; но не робей; буде что знаешь, сказывай, а чего не знаешь, так и скажи». И оборотясь к Змиевичу, приказал расспросить меня; а как я давал ответы, то он изволил сказать Змиевичу: «Расспрашивай о высших знаниях». И по окончании у всех расспросов, тут же пожаловал меня в поручики в морские галерного флота и другого – Кайсарова, а и других также пожаловал, но ниже чинами. Чрез малое потом время указал государь определить меня, Неплюева, смотрителем и командиром над строющимися морскими судами, по каковому случаю видел я государя почти ежедневно, и всякий раз благоволил со мною разговаривать о всяких вещах и случаях. И от флагманов – Григория Петровича Чернышева, к которому я во всякое свободное время хаживал, и от Змиевича слыхал, что: «Государь де тобою, господин поручик, является доволен и изволит говорить, что в этом малом путь будет». Они же мне подавали советы, чтоб я прилежал к своему делу и был бы исправен: «To де его величество тебя не оставит; только будь проворен и говори правду и ничего не солги, хотя бы что и худо было; он де больше рассердится, буде что солжешь». Их слова и в правду явились. Однажды я пришел на работу, а государь уже прежде приехал. Я испужался презельно и хотел бежать домой больным сказаться, но, вспомянув тот отеческий моего благодетеля совет, бежать раздумал, а пошел к тому месту, где государь находился; он, увидев меня, сказал: «Я уже, мой друг, здесь!» Я ему отвечал: «Виноват, государь, вчера был в гостях и долго засиделся и оттого опоздал». Он, взяв меня за плечо, пожал, а я вздрогнулся, думал, что прогневался: «Спасибо, малый, что говоришь правду: Бог простит! Кто бабе не внук! А теперь поедем со мной на родины».
Ивана Михайловича Головина государь весьма любил и жаловал и послал его в Венецию, чтоб он там научился кораблестроению и узнал конструкцию галер, равно и италианскому языку. Головин жил там четыре года. По возвращении оттуда, монарх, желая знать, чему он выучился, взял его с собой в адмиралтейство, повел на корабельное строение и в мастерские и, показывая, распрашивал обо всем; но ответы показали, что Головин ничего не знает. Наконец, Петр Великий спросил: «Выучился ли хотя по италиански?» Головин признался, что очень мало и сего. «Ну, так что-ж ты делал?» спросил его государь. «Всемилостивейший государь», отвечал ему Головин: «я курил табак, пил вино, веселился и учился играть на басу и редко выходил с двора». Как вспыльчив государь ни был, однако чистосердечным и откровенным признанием был так доволен, что леность его ознаменовал только титлом: «князь баса», и велел нарисовать его на картине с курительною трубкою, сидящего за столом, веселящегося и окруженного подле музыкальными инструментами, а математические и прочие инструменты брошенными вдали, в знак того, что науки ему не понравились, и что выучился он только играть на басу. Сию картину видел я сам у государя, и которою его величество любовался. При всем том Головин находился в службе при адмиралтействе в чине генерал-майора. Петр Великий любил его за прямодушие, за верность, и за природные таланты. В беседах, где бывал государь, бывал и Головин, то между ближними своими называл его в шутках ученым человеком и знатоком корабельного искусства или Басом.
Попытки перевоспитать дворянство
Всего труднее, казалось, было уничтожить мечту дворянства о преимуществах его рождения и тот предрассудок, что позорно находиться под начальством человека низшего происхождения. Он (Петр) выдумал для того следующий способ: составил отряд в 50 человек из молодых дворян, которые воспитывались, по старинному обычаю, вместе с ним и называл их потешными (Spielgesellen). Он велел их одеть и упражнять в военном деле по Европейскому образцу, и при том объявил, что сам он не имеет никакого преимущества пред другими, а, подобно своим товарищам с ружья, даже с барабана, и будет выслуживаться постепенно: для такой цели он в этом случае слагал самодержавную власть в руки Князя Ромодановского, который должен был повышать его в чины наравне с другими солдатами, по его заслугам и без малейшего потворства. Так, пока жив был вышеупомянутый Князь, именно до 1718 года, Петр разыгрывал такую комедию, что получил от него повышение в Генералы и Адмиралы, которые должности ему угодно было возложить на себя. Это объявление имело то действие, что дворяне из самых знатных фамилий, хотя и не покидая предрассудка о достоинстве своего происхождения, сохранив его даже до настоящего дня, однако ж оставались с ним на службе и стыдились заявлять такие притязания, которые могли показать, будто бы они думают быть лучше их Государя. Оттого то впоследствии никто больше и не отваживался говорить о преимуществах своего рождения, если дело шло о начальственных должностях; когда же кто-нибудь до такой степени забывался, старик Ромодановский, человек правдивый, но неумолимый, которого Царь Петр сделал верховным уголовным судьей, умел находить средства для наказания такого ослушания под другими предлогами.
После того, как эти затруднения уладились и дети знатнейших дворян привыкли служить простыми солдатами в полках, размножившихся из так называемых потешных, и в этом качестве давать себя наказывать, Петр I не считал уже больше за нужное ласкать свое дворянство: доведя его до того, что оно не могло пошевелиться, он отнял у всех дворян, от высшего до низшего, и самую малейшую тень их старых преимуществ и отменил старинный образец, по которому в законах и указах упоминалось о согласии Бояр и который его предки все же постоянно считали полезным сохранять, хотя и очень тоже урезали иные уже дворянские преимущества. Затем он не скрывал дальше своих мыслей о преобразованиях, обходился с иностранцами с особенной приязнью, без различия их звания и нрава, но зато не упускал и никакого случая к язвительной насмешке над своим народом, его нравами и обычаями; если же старые Бояре хотели отклонить его от того, он поступал с ними самым позорным и обидным образом, да и всегда его любимцы поднимали их на смех, как дураков.
Назначение новика на службу
1721 года, генваря в первых числах, был трактомент для всех бояр и для морских и гвардии офицеров, почему и я тут был. Мы, отобедав прежде, из-за столов встали, и я и со мною несколько человек вошли в ту камору, где государь сидел еще за столом; государь был очень весел и по малом времени изволил начать разговор; что ему потребен человек с италиянским языком – послать в Царьград резидентом. Александр Гаврилович отвечал, что он такого не знает, а Федор Матвеевич говорил, что он такого знает и очень достойного, но то беда, что очень беден. Государь отвечал, что бедность не беда. «Этому помочь можно скоро, но кто тот такой»? Федор Матвеевич сказал: «Вот он за тобою стоит». «Да их стоит за мною много», сказал государь. Федор Матвеевич отвечал: «Твой хваленый, что у галерного строения». Он оборотился и, глядев на меня, изволил сказать: «Это правда, Федор Матвеевич, что он добр, но мне хотелось его у себя иметь». Я поклонился государю; а он, подумав, изволил приказать, чтоб меня во оную посылку назначить; и при сем из-за стола встали, а меня адмирал поздравил резидентом и, взяв за руку, повел благодарить к государю. Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал. Он изволил сам меня поднять и, взяв за руку, говорил: «He кланяйся, братец! Я ваш от Бога приставник, и должность моя – смотреть того, чтобы недостойному не быть, a у достойного не отнять; буде хорош будешь, не менее, а более себе и отечеству добро сделаешь; а буде худо, так я – истец; ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать; служи верою и правдою! В начале Бог, а при нем и я должен буду не оставить». Сие говоря, оборотясь, изволил молвить: «Кого-ж возьму на его место?» И с тем словом опустил свою руку, а я при сем целовал оную, и изволил от меня отдалиться. Благотворитель мой Григорий Петрович меня обнял и целовал от радости; а я не мог ему промолвить ни слова.
25-го генваря из коллегии иностранной прислан именной указ, дабы меня из адмиралтейской коллегии прислать во оную для посылки резидентом ко двору султана Турского в Константинополь.
26-го генваря в коллегии иностранных дел учинен мне, Неплюеву, оклад резидентский на год по три тысячи рублей; на подъем пожаловал государь тысячу рублей, а те деньги велено принять в Москве, а инструкция дана из оной же коллегии февраля 26-го числа, которого дня я имел отпускную аудиенцию, при коем случае его величество изволил поступать со мною с отменной милостью, обнадеживал своею государскою милостью и, прощаясь со мною, поцеловал меня в лоб и изволил сказать последнее таковое слово: «Прости, братец, кому Бог велит видеться!» О разговорах, при том бывших, не описую, потому что запамятовал, с единой стороны от того, что я обрадован был таким милостивым местом и отпуском; с другой стороны, я совершенно был вне себя от печали и от слез, с ним, государем, прощаясь. Потом был я для прощания у господ министров, которые меня все обнадеживали своею помощью, а я просил их о неоставлении меня, потому что я сих министерских дел не отправлял. Был я также у всех наших морских командиров, кои меня также весьма ласково отпустили. Господина Змиевича просил я о неоставлении в случаях нужных жены моей и деревнюшек. Пришед к генерал-адмиралу прощаться, донес ему, что я отъезжаю и просил его о неоставлении меня по заочности; он мне на сие только сказал: «Дурак!» Я, поклонясь его сиятельству, докладывал, что не знаю, чем его прогневал, а он мне на то отвечал то же слово: «Дурак!» На что я уже и не посмел ничего говорить, а он, помолчав, сказал: «С чем ты жену да детей оставляешь? Ведь им только что по миру ходить; для чего ты не просил государя, чтоб давать в твое отсутствие по окладу твоего чина им от нас жалованья?» Я ему на то докладывал, что того не посмел да и не думал; а он, выслушав сие, закричал на меня: «Потому-то ты и дурак! Да добро, помиримся и простимся с тобою! Коли будешь хорошо служить, так государь тебя не оставит и наградит; он и вчера со мною говорил; прикажи же жене своей, что ежели ей в чем нужда будет, то-б ко мне за всем присылала, сколько ей будет надобно; я и деньгами ссужать буду». Я доложил на сие его сиятельству, что я жену намерен отправить в деревню, ибо здесь себя содержать не можно. «Ну, так вели ей ко мне писать, сказал на то генерал-адмирал; я всякую ей помощь сделаю». Простясь я с ним, для того-ж пошел к Григорью Петровичу Чернышеву; сей добродетельный муж прощался со мною, как с кровным, и дал мне еще отеческое наставление, чтоб я служил и отправлял дело мое с подлежащею верностью: «А прежде де отъезда твоего сходи к Остерману и с ним ознакомься: он по вашим делам у государя в отменности; а я де за тебя его уже просил, чтоб он тебя любил и чтоб дал тебе наставление, как тебе поступать». А сверх того и такое сделал мне благодеяние: из деревень его замосковных Ерополец был отдан в рекруты во флот один крестьянин, именем Афанасий, который по той причине жил в доме Григорья Петровича и всему был обучен и весьма проворен; того он дал мне вместо денщика, а моего денщика взял на то место, уверив меня, что я на сего человека могу во всем положиться. Простясь я с моим благодетелем, был у Остермана, который меня принял также весьма ласково и дал мне на многие случаи поучения, о чем я прежде по истине и не думал.
Поделиться книгой: