Помоги проекту - поделись книгой:
Рассказав о замечательнейшем в нашем поезде и боясь, чтобы рассказ мой не показался слишком длинным, даже, наконец, скучным, удовольствуюсь упомянуть еще вкратце, что, по моему счету, весь поезд состоял из 25 больших женских и 36 таких же мужских саней. Перед самыми небольшими было, по крайней мере, по шести лошадей. Ряд, следовательно, выходил порядочно длинный, почему и приказано было десяти унт. – офицерам гвардии, посаженным на коней, разъезжать постоянно для наблюдения за порядком. Остальные сани, о которых я не упомянул, были устроены, как наши и большая часть названных выше, только были одни больше, другие меньше. (Всех лучше расписан и вообще красивее других был ботик ген. – фельдцейхмейстера Брюса). Они ехали позади нас в том же порядке, разумеется, пока доставало женских саней. Сперва следовали всегда мужские, потом женские сани, и так далее. Маски в тех и в других были очень разнообразны и некоторые из них особенно хороши; так, напр., офицеры гвардии, одетые латниками, здешние Английские купцы в костюме Английских скаковых ездоков, Немецкие купцы, переодетые Ост-Индскими мореходами, и многие другие. Молодые дамы, большею частью, были одеты Испанками, скарамушами, крестьянами, пастушками и т. п., пожилые же преимущественно имели старинные Русский и Польский костюмы, как более теплые и покойные для них. Самые последние большие сани поезда были сделаны, как обыкновенные колбасные повозки (Wurstwagen); в них сидело 8 или 10 слуг князя-папы, которых император содержит и одевает для него и которые все до того заикаются, что иногда в четверть часа едва могут выговорить одно слово. Несмотря на то папа ни в каком случае не смеет заменять их другими, и это одно из величайших его мучений. Они носят длинные красные кафтаны и высокие, к верху совершенно заостренные шапки. После этих почтенных господ ехал один и в очень маленьких санках г.-м. Матюшкин, который, в качестве вице-маршала маскарада, заключал поезд. Он был одет Гамбургским бургомистром и делал свое дело очень хорошо. В таком порядке мы ехали до первых Триумфальных ворот, воздвигнутых, как сказано, одним богатым Русским, по имени Строгановым, который и угощал в особо построенном там доме, пока снимали верхния мачты и паруса с императорского корабля (он иначе не проходил в арке, почему и в одних из городских ворот, через которые нам непременно следовало ехать, срыли землю слишком на три локтя). Так как комнаты в этом доме были очень малы, то туда, кроме придворных и нашей группы, попали немногие или почти никто; остальные должны были между тем мерзнуть. Отсюда мы проехали на большую площадь (Красную), где оставались несколько времени, потом сделали конца два по Кремлю, но корабль императора остановился на площади, потому что по величине своей не мог пройти в ворота. Эта прогулка продолжалась почти до 5 часов вечера, после чего все получили позволение отправиться по домам.
Ассамблея у гр. Матвеева
(1722 г.). Февраля 18. Часов в пять после обеда мы поехали на одно из вновь учрежденных собраний, назначенное на сей раз у т. с. Матвеева, бывшего послом в Гааге, человека весьма любезного. Гостей было еще немного, они скоро мало-по-малу съехались. Пока
Свадьба гр. Головкина
(1722 г.). Апреля 8. Герцог в назначенное время, именно в 9 час. утра, отправился к Красным воротам, где во время маскарада бывало обыкновенно сборное место, и там до 11 часов ждал маршала свадьбы, которому, по-настоящему, следовало бы явиться туда прежде всех, чтобы принимать гостей. Но на сей раз должность маршала исправляло лицо, которого уж надобно было ждать без ропота, а именно сам император. Все мы дома ничего не ели, в надежде, что на свадьбе будем обедать рано (здесь обыкновенно обедают в 11 часов); между тем время приближалось к 11 часам, а император все не ехал; нас стали даже уверять, что он сперва покушает дома, отдохнет, и тогда только приедет, чтоб тем ловче и свободнее исправлять должность маршала. Поэтому его высочество решился отправиться к гр. Кинскому (который живет недалеко оттуда) и позавтракать немного у него. Но только что мы подъехали к его дому, за нами прискакал посланный, с известием, что его величество сейчас будет. Мы немедленно поворотили назад, и едва успели выйти из карет, как подъехал император с своим большим маршальским жезлом. Он вошел сперва в дом и потом отвез жениха в церковь, с следующею церемонию: впереди ехали верхом два трубача; за ними, также верхом, 12 шаферов и затем сам государь, как маршал, шестернею, в открытом кабриолете, принадлежащем ген. Ягужинскому (бедный император не имеет своего собственного цуга; он всегда ездит на плохой паре и в кабриолете под стать лошадям, в каком даже не всякий из здешних граждан решился бы ехать). За ним следовали жених, в карете шестернею, и все прочие, как кому пришлось. Отвезя жениха в церковь, которая была недалеко от дома князя-кесаря, император отправился за невестою и скоро возвратился с нею в следующем порядке: впереди опять ехали верхом те же трубачи, но с тою разницею, что в этот раз они трубили; за ними 12 шаферов (которыми были все капитаны гвардии) на прекрасных лошадях в богатых чапраках и сбруях; потом его величество, также верхом на превосходном гнедом коне, с своим большим маршальским жезлом в правой руке. Я, признаюсь, немало удивился, когда увидел его в таком параде, потому что на его лошади были прекрасный чапрак из зеленого бархата, весь шитый золотом, и в том же роде вышитое седло, чего никто не привык у него видеть. После того ехала карета в шесть красивых лошадей, в которой сидела невеста, имея перед собою двух своих подруг или ближних девиц, именно старшую Нарышкину и младшую Головкину, которые обе также скоро выходят замуж. Вслед затем ехали некоторые дамы, принадлежавшие к свадебной родне; но императрицы, как посаженной матери невесты, не было между ними. Когда невеста подъехала к церкви, император проворно спрыгнул с лошади и отворил дверцу у кареты; после чего посаженные отцы приняли ее и повели к алтарю, где разостлан был ковер. Жених стал на нем по левую, а невеста по правую сторону, и оба подали свои кольца священнику, который начал с того, что благословил брачующихся и каждому из них дал в руку по зажженной восковой свече. Потом он несколько времени пел, то один то вместе со всем хором императорских певчих, прочел что-то и сделал молодым несколько вопросов, в том числе: желают ли они вступить друг с другом в брак, и добровольно ли согласились на него? При последнем вопросе по всей церкви раздался громкий смех. На расспросы мои о причине его, мне сказали, что будто жених оба раза отвечал и за себя, и за невесту. Но такой смех слышали не один раз, и я никак не думал, что у Русских так мало благоговения при венчании; как жених, так и присутствовавшие в церкви постоянно болтали и смеялись. Священник был до того стар и плох, что каждую минуту ошибался; притом говорил так неясно, что из слов его ничего нельзя было разобрать, кроме Господи помилуй, которое при здешнем богослужении повторяется почти беспрестанно. Позади его стоял еще другой священнослужитель, помогавший ему, когда он сбивался. В числе прочих венчальных церемоний я заметил, что жениху и невесте надевали на голову большие серебряные венцы, в которых они стояли довольно долго. Но так как на голове невесты было столько бриллиантов и жемчугу, что венец не надевался, как следует, то один из шаферов все время держал его над нею. Когда весь процесс венчания, слишком продолжительный, чтоб описывать его здесь подробно, окончился, посаженные отцы посадили новобрачную опять в карету и в прежнем порядке отвезли домой, куда последовали за нею и все прочие. По приезде в дом, император, как маршал, рассадил гостей по местам и оставил к комнате только тех, которые должны были сидеть за столом, за исключением, впрочем, камер-юнкера императрицы Балка, одного из ее пажей, двух своих денщиков, шаферов и меня; все прочие принуждены были выйти вон во избежание тесноты. Выслав уже большую часть лишних и заметив, что подле меня стоит один из пажей его высочества, государь сказал мне: Als man een von jii hier blift, so saud ett genog wesen, denn sonst blift da ken Plaiz (достаточно остаться здесь одному из вас, потому что иначе остается мало места), после чего паж, разумеется, тотчас же удалился. В комнате оставался еще паж гр. Кинского (спрашивавший своего господина, выйти ему, или нет, и получивший от него в ответ, что может оставаться, если ему никто ничего не скажет); но один из шаферов, который говорил по-немецки, взял его за руку и просил уйти, потому что иначе императору это могло не понравиться. Тогда тот также немедленно вышел вон. За столом все опять сидели так, как обыкновенно принято на здешних свадьбах, т. е. дамы с невестою, а мущины с женихом, отцы, матери, сестры и братья на первых местах, а остальные по чинам… За обедом провозглашены были обыкновенные на здешних свадьбах заздравные тосты, и во всем соблюдался большой порядок. Император, в качестве маршала, во все время сам всем распоряжался и вообще так превосходно исправлял свою должность, как будто уже сто раз занимал ее, да и был при том в отличном расположении духа. Когда императрица приказала своему камер-юнкеру отнести ему молодого жареного голубя, он отошел к буфету и начал кушать с большим аппетитом, стоя и прямо из рук. В это время обер-кухмистер вошел с кушаньем, именно с другою, горячею переменою, потому что первая, по всегдашнему здешнему обыкновению, состояла из одних холодных блюд. Увидев, что он нести кушанья дал гренадерам (как это принято на всех других празднествах), его величество проворно подбежал к нему и, ударив его по спине своим большим маршальским жезлом, сказал: «Кто тебе велел заставлять гренадер нести кушанья?» Потом тотчас же приказал блюда (которые тот было уже поставил) опять вынести и снова принять у дверей шаферам, т. е. капитанам гвардии, которые и должны были подносить их к столу и передавать кухмистеру. При тостах император, как маршал, собственноручно подавал бокалы с вином свадебным чинам, его королевскому высочеству и некоторым из иностранных министров. Прочим подносили их шаферы. Будучи, как сказано, в прекрасном расположении духа, государь шутил с одним из своих денщиков, именно с молодым Бутурлиным, и давал ему свой большой маршальский жезл поднимать за один конец вытянутою рукою; но тот не мог этого сделать. Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол свой жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямо рукою, что всех не мало удивило. Гр. Кинскому также захотелось попробовать свою силу, и император дал ему жезл; но и он не мог его держать так прямо, как императрица. После обеда начались танцы, сперва церемониальные, точно так, как я уже говорил при описании прежних свадеб. По окончании их, его высочество танцевал Польский с императрицею, потом Польский же с невестою. Затем, когда протанцевали еще несколько Польских, жених начал с невестою менуэт, после которого она опять танцевала его с его высочеством, и так далее, потому что танцевали попеременно то Польский, то англезы, то менуэты. Все это продолжалось до тех пор, пока совершенно не стемнело и не зажгли фейерверк, устроенный перед домом по приказанию императора. Он состоял из щита, на котором горели две соединенные буквы Р. и С, первая из белого, a вторая из голубого огня, с надписью Vivat, также белого огня, и из множества ракет и швермеров. Я старался разузнать, что означали Vivat и соединенные Р. и С, и мне отвечали, что они значат да здравствует принцесса (княжна) Катерина (имя новобрачной). Один только т. с. Толстой положительно уверял, что это Vivat Petrus Caesar (да здравствует Петр император); но он ошибался. Его величество император, от начала до конца фейерверка, был внизу на площадке и, по обыкновению своему, сам всем распоряжался. Невозможно себе представить, до какой степени он любил фейерверки и как охотно всегда готов всюду помогать своими руками. Сегодня я видел этому любопытный пример, о котором считаю нелишним рассказать здесь. Когда его величество, с невестою и со всеми прочими дамами, вошел в залу, где должны были танцевать, он нашел, что там жарко, и захотел открыть окно. Но это оказалось невозможным, потому что все окна были заколочены снаружи гвоздями. Тогда он поставил свой маршальский жезл, велел подать себе большой топор и работал сам до тех пор, пока, наконец, при помощи двух маленьких своих денщиков, таки добился, что мог вынуть раму. Однако ж так как окно было очень крепко заделано, то все это продолжалось более получаса. Его величество выходил даже на двор, чтобы снаружи тщательно рассмотреть, как и чем оно заколочено, и потом действовать сообразно тому. Он сильно вспотел от этой работы, но все-таки остался не мало доволен, что справился с нею. Между тем все, даже сама императрица, должны были стоять и не танцевать, пока окно окончательно не выставили. Оно потом очень беспокоило многих дам, потому что в него по временам врывался сильный ветер. По окончании фейерверка начался прощальный танец невесты. Император, как маршал, весело прыгал впереди с своим большим жезлом.
Шутовския похороны карлика
1724 г. Февраля 1. После обеда его высочество узнал, что в этот день назначены похороны маленького императорского карлика, недавно умершего, и отправился со мною к бар. Штремфельду, чтоб посмотреть на печальную процессию, которая должна была пройти мимо его дома. Она показалась там в 6 часов. Впереди всех шли попарно тридцать певчих, все маленькие мальчики. За ними следовал в полном облачении крошечный поп, которого из всех здешних священников нарочно выбрали для этой процессии по причине его малого роста. Затем ехали маленькие, совершенно особого устройства сани, на которых помещалось тело. Их везли 6 крошечных лошадей, принадлежащих отчасти великому князю, отчасти маленькому кн. Меншикову. Они были покрыты до самой земли черными попонами и ведены маленькими дворянами, между которыми находилось несколько придворных пажей; На санях стоял маленький гроб под бархатным покровом. Тотчас позади их шел маленький карло, фаворит императора, в качестве маршала, с большим маршальским жезлом, который был обтянут черным и от которого до земли спускался белый флер. На этом карле, как и на всех прочих его товарищах, была длинная черная мантия; он шел во главе других карликов, следовавших за ним попарно, именно меньшие впереди, большие позади, и в числе их было не мало безобразных лиц и толстых голов. Потом выступал такой же другой маленький маршал во главе карлиц. Из них первая принадлежала принцессам, и ее, как первую траурную даму, по здешнему обычаю, вели двое из самых рослых карл. Лицо ее было совершенно завешено черным флером. За нею следовала маленькая карлица герцогини Мекленбургской, как вторая траурная дама, и ее также вели под руки два карла. Позади их шло еще несколько пар карлиц. По обеим сторонам процессии двигались с факелами огромные гвардейские солдаты, в числе по крайней мере 50 человек, а возле обеих траурных дам шли четыре громадных придворных гайдука в черных костюмах и также с факелами. Такую странную процессию не в России едва ли где-нибудь придется увидеть. От дома императора до проспекта карлы шли пешком, но там все они должны были сесть в большие сани, в которые запрягли шесть лошадей, и ехать за телом в Ямскую (Слободу), т. е. до самого места погребения. После похорон всех карл и карлиц угощали в доме императора, a по этому случаю для них сделаны были совершенно особого рода и соразмерной величины столы и стулья. Император вместе с кн. Меншиковым шел за процессиею пешком (но не в траурном одеянии) от самого своего дома до проспекта. Когда карл сажали там в сани, он, говорят, многих из них бросал туда собственными руками. Его величество присутствовал и при обеде карл. Умерший карло был тот самый, для которого в 1710 году устроена была большая и знаменитая свадьба сорока карл и карлиц, собранных, по приказанию императора, изо всего государства.
Коронование Екатерины
(1724 г.). Кроме детей покойного царевича Алексея, все семейство и все родственники Петра Великого последовали за ним в Москву, даже герцогиня Курляндская, нарочно вызванная из Митавы. Император имел обыкновение посещать значительных негоциантов и известных артистов и часто проводить с ними часа по два; так и накануне коронации он зашел с несколькими сопровождавшими его сенаторами к одному английскому купцу, где нашел многих знатных духовных особ, между прочим духовника своего, архиепископа Новгородского и ученого и красноречивого архиепископа Феофана Псковского. Великий канцлер также пришел туда. Среди угощений хозяина разговор оживился, и император сказал обществу, что назначенная на следующий день церемония гораздо важнее, нежели думают, что он коронует Екатерину для того, чтоб дать ей право на управление государством, что спасши империю, едва не сделавшуюся добычею Турок на берегах Прута, она достойна царствовать в ней после его кончины; что она поддержит его учреждения и сделает монархию счастливою. Ясно было, что он говорил все это для того, чтоб видеть, какое впечатление произведут его слова. Но все присутствовавшие так держали себя, что он остался в убеждении, что никто не порицает его намерения. Он назвал себя капитаном новой роты кавалергардов императрицы Екатерины, состоявшей из 60 человек, которые все были армейскими капитанами или поручиками, а генерал-лейтенанту и генерал-прокурору Ягужинскому (пожаловав ему перед тем орден Св. Андрея) поручил командование этой ротой в качестве ее капитан-лейтенанта. Кавалергарды эти открывали и заключали шествие, когда Екатерина, ведомая герцогом Голштинским и предшествуемая своим супругом, по сторонам которого находились фельдмаршалы, князья Меншиков и Репнин, явилась с своею великолепною свитою в церковь, где назначено было ее коронование. Слезы потекли у нее из глаз, когда Петр Великий возложил на нее корону; принимая правою рукою державу, она левою сделала движение, чтоб обнять и поцеловать его колена. В продолжение всей церемонии он держал в руке скипетр, но так как потом он не следовал за нею в обе церкви, где Юна должна была, облеченная в императорскую порфиру, прикладываться к иконам, то велел скипетр и державу нести перед нею. Этикет этого дня обязывал их сидеть за торжественным обедом одних, даже без своего семейства. Император, сказав, что хочет взглянуть на толкотню народа, для которого выставлены были вино и жаренные быки, начиненные разной птицей, подошел к окну. Приближенные его, сидевшие за другими столами, расставленными в зале, спешили присоединиться к нему, и он разговаривал с ними в продолжение получаса; когда же ему доложили, что подана новая перемена, он сказал им: «Ступайте, садитесь и смейтесь над вашими государями». Только коварством придворных могло быть внушено государям суетным и неразумным, что величие состоит в лишении себя удовольствия общества и в выставке своих особ, как марионеток, на потеху другим.
На другой день Екатерина на троне принимала поздравления. Император также поздравил ее вместе с другими, как адмирал и генерал, и по его желанию она пожаловала графское достоинство тайному советнику Толстому. Множеством значительных повышений ознаменовалось это высокое торжество, которое заключилось прекраснейшим фейерверком, какого еще не видали в Москве, хотя при всяком празднестве император устраивал великолепные огненные потехи и употреблял на это огромные суммы. Изображение ленты и девиза ордена Св. Екатерины составляло одну из главных частей в этом фейерверке.
Славление Христа
1722 г. В то время как я был у майора Эдера, император подъехал с большою свитою и вошел, прямо насупротив, к одному аптекарю, по фамилии Грегори, имевшему когда-то красавицу-сестру, которая умерла нареченною невестою князя Меншикова еще прежде, чем он женился на теперешней княгине. На мой вопрос, зачем император приехал к этому человеку? мне отвечали, что он всегда в это время, т. е. с Рождества до Крещения, ездит по разным домам и иногда в один день побывает в четырех или пяти и более, кушает там и пьет, что у Русских называется славить. У простонародья обычай этот существует исстари, но в высшем кругу он введен только нынешним императором, который еще усилил его учреждением коллегии кардиналов. Князь-папа делается на это время одним из первых лиц; он является со всеми своими кардиналами, в полном костюме, и получает, как меня уверяли, подарки от всех, к кому приезжает, потому что, получив приказание от императора, всегда накануне, через одного из кардиналов, дает знать, у кого его величество будет славить. Государь присоединяется тогда к обществу князя-папы и носит, подобно прочим кардиналам, небольшой воротник, который в этот день, как мне рассказывали за верное, приказал занять у здешнего Голландского пастора. Иногда он является и в полном кардинальском костюме, в длинной мантии, и общество увеличивается всеми императорскими певчими, с которыми он почти везде сам поет славу Новому году. Я на сей раз не видал императора; но мне говорили, что он приехал в точно таких же санях, какие я видел у других, приехавших с ним, т. е. довольно плохих и только немного побольше обыкновенных. С обеих сторон в них устроены были скамьи, так что сидеть, как в линейках, могли многие. В каждые сани было запряжено от 6 до 8 и менее дрянных извощичьих лошадей. Почти все извозчики были так же навеселе, как и господа, потому что побывали уже в нескольких местах. Обедало все общество у князя Меншикова. Такое славление бывает не только у вельмож, но и у иностранных купцов. Один Шведский офицер рассказывал герцогу, что встретил вчера на улице сани, запряженные шестью медведями, которых, вероятно, готовят к предстоящему маскараду.
Катание
(1710 г.). 5 Февраля. Царь катался по Немецкой Слободе. Он велел привязать друг к другу 50 слишком саней и в передние запречь десять лошадей. Сам он сел в передние; в остальных разместились важнейшие русские сановники. Забавно было видеть, как на поворотах, огибая угловые дома, сани раскатывались, опрокидывались и роняли седоков. Едва успеют подобрать упавших, как у следующего поворота опять вывалятся человек 10–12, а то и больше. Царь любит устраивать подобного рода шутки, даже когда занят самыми важными делами. Между тем, все дела он ведает один, ибо, как на суше, так и на море, должен сам всем распоряжаться и притом решать текущие вопросы. Что же касается его невежественных, грубых подданных, то от них царь имеет мало помощи, за то лично одарен совершенным и высоким умом и такими широкими познаниями, что один может управлять всем.
Сожжение дворца
1723 г. Сенатор князь Голицын[26], замешанный в деле несчастного Шафирова, был присужден, как и многие другие, к шестимесячному тюремному заключению. Ho по прошествии четырех дней наступила годовщина бракосочетания императрицы, и так как она удостоила просить за него, то император возвратил ему свободу и чин, послав его выразить свою благодарность у ног Екатерины, когда она вышла в залу собрания для принятия приветствий и поздравлений. Вечером перед ее окнами сожжен был фейерверк, изобретенный ее супругом. Он изображал соединенный именной шифр их в сердце, украшенном короною и окруженном эмблемами нежности. Фигура, изображавшая Купидона со всеми его атрибутами, кроме повязки, пущенная рукою самого государя, казалось, летела на крыльях и зажгла все своим факелом. Несколько дней спустя, накануне отъезда двора в Петербург (25 февраля) император устроил другого рода огненную потеху, менее любезную, но весьма странную. Он собственноручно зажег свой старый деревянный дворец в Преображенском, построенный в 1690 г. Так как его обложили фейерверочными материалами, то здание это долго горело разноцветными огнями, которые обнаруживали его архитектуру и делали прекраснейший эффект; но когда материалы сгорели, глазам представилось одно безобразное пожарище, и монарх сказал герцогу Голштинскому: «Вот образ войны; блестящие подвиги, за которыми следует разрушение. Да исчезнет вместе с этим домом, в котором выработались мои первые замыслы против Швеции, всякая мысль, могущая когда-нибудь снова вооружить мою руку против этого государства, и да будет оно наивернейшим союзником моей империи!»
Шутки Петра
1723 г. Апреля 30… После полуночи мы увидели позади императорского сада большое пламя и в то же время услышали колокольный звон, бой барабанов и усердную трескотню, производимую на улицах трещотками ночных сторожей. Почти весь город пришел в движение, и вдруг оказалось, что огонь этот развели нарочно, чтоб подшутить над многими тысячами жителей по случаю последнего дня Апреля. Когда они сбежались на мнимый пожар, вокруг огня уже расставлены были часовые, которым велено было говорить всем, что это
Петр – лекарь
1723 г. Января 26… Император обедал в этот день у брата вдовствующей царицы, графа Салтыкова, и от него проехал в Измайлово, где пировал со своею свитой. После он явился еще в Слободу, чтобы продолжать пированье у аптекаря Грегори, у которого, впрочем, остался не более четверти часа, потому что прежде много пил, да и приехал уже около 9 часов. Вечером здешний купец Тамсен рассказывал нам, что его величество был вчера у него и при этом случае, по всем правилам и своими собственными инструментами, выдернул зуб его долговязой Голландской девке, потому что считает себя хорошим зубным врачом и всегда охотно берется вырвать кому-нибудь зуб. Он за несколько дней перед тем (услышав, что девка жалуется на зубную боль) обещал ей приехать сегодня и избавить ее от страдания…
Апрель 27… Проезжая мимо дома купца Борсте, он (герцог) увидел стоявший там перед крыльцом кабриолет императора и после узнал, что его величество уговорил, наконец, г-жу Борсте, одержимую водяною болезнию, позволить ему в этот день выпустить из нее воду. Государь будто бы употребил для этого род насилия и немало гордился, что ему посчастливилось выпустить из больной более 20 фунтов воды, тогда как при попытке какого-то Английского оператора показалась только кровь. Императрица, говорят, сказала в шутку его величеству, что его за эту операцию следовало бы сделать доктором, на что он отвечал: «Нет, не доктором, а хирургом, пожалуй»…
Май 1… В этот же день, утром, после тяжкой болезни, умерла купчиха Борсте, над которой император за несколько дней делал операцию, желая вылечить ее от водяной. Ее не будут хоронить до его возвращения, потому что он сам хочет быть при вскрытии трупа, чего доктора и хирурги ждут с любопытством, тем более, что одни находили у нее водянку, другие нет…
Ноябрь 4… Герцогиня Мекленбургская находится в большом страхе, что император скоро примется за ее больную ногу: известно, что он считает себя великим хирургом и охотно сам берется за всякого рода операции над больными. Так в прошлом году, он собственноручно и вполне удачно сделал вышеупомянутому Тамсену большую операцию в паху, при чем пациент был в смертельном страхе, потому что операцию эту представляли ему весьма опасной.
Придворный театр герцогини Мекленбургской
(1722 г.). Ноября 15. После обеда его высочество, в полном параде, отправился в путь, и за ним последовала большая часть кавалеров, исключая только тайного советника Бассевича (который был нездоров) и некоторых немногих других. Этот визит немало обрадовал герцогиню, которая не знала, как принять ласковее его высочество. Между тем, прежде чем вести нас в залу, она много извинялась перед ним относительно комедии, называя ее детскою игрушкою, недостойною его внимания. Когда в комнату, где мы находились, явилась вдовствующая Царица, чтобы также отправиться в залу спектакля, его высочество поцеловал ей руку и потом скоро последовал за нею вместе с герцогинею и принцессою Прасковиею. В зале возле царицы, с правой стороны, села принцесса Прасковия; рядом с нею поместился его высочество, а рядом с ним заняла место герцогиня Мекленбургская, так что ему пришлось сидеть между двумя сестрами. Герцогиня, впрочем, почти все время была за кулисами, чтоб дирижировать спектаклем, который без нее часто останавливался. По левую сторону вдовствующей царицы сидели ее брат, несколько дам и некоторые из наших кавалеров; но бригадир Плате, я, подполковник Брюммер и гофюнкер Тих во все представление стояли позади его высочества. Старая царица была так милостива, что сейчас же подозвала к себе одного из своих кавалеров и приказала ему достать нам стульев, что тот и сделал; мы однако ж не воспользовались ими и продолжали стоять. У герцогини Мекленбургской, женщины чрезвычайно веселой, и в этот раз не обошлось без множества забавных приключений. Она сама рассказывала его высочеству, что актер, исполнявший роль короля, вчера получил около 200 батогов за то, что с одним из своих товарищей вздумал безбожно разносить по городу афишки ее комедии и тем собрать, как бы милостыню, что ей было очень неприятно и принудило ее, вдобавок, этого товарища, по получении им ударов, совсем прогнать. Все это я слышал еще поутру от капита Бергера, который, во что бы то ни стало, хотел мне навязать 30 или не знаю сколько копеек, выпрошенных нищенствующими комедиантами в прошедшее воскресенье у гр. Бонде, когда он садился в карету. Но хотя капитан клялся мне, что герцогиня наистрожайше приказала возвратить эти деньги и что он уже отдал обоим Остерманам то, что они дали мошенникам, я не согласился принять их и просил его, под благовидным предлогом, отнестись с ними к самому гр. Бонде. Между тем для меня было странно, что человек, наказанный вчера батогами, нынче опять играет с княжнами и благородными девицами: в комедии роль королевского генерала исполняла настоящая княжна, а роль супруги батогированного короля – родная дочь маршала вдовствующей царицы; но здесь это ни по чем и считается делом весьма обыкновенным. Комедия была далеко не так продолжительна, как в первый раз, потому что многое выпустили, вероятно, чтоб не наскучить его высочеству, да и вообще я нашел ее во многих отношениях улучшенною. Когда она кончилась, все опять отправились в комнаты герцогини Мекленбургской, где его высочество остался еще несколько времени, шутил с герцогинею и потом, прежде нежели собрался домой, выпил несколько стаканов вина. Во время представления меня забавлял подполковник Брюммер, которому спектакль решительно не нравился. Он не был еще так знаком с здешнею жизнью, как мы. В особенности его сердило, что занавес беспрестанно опускался и оставлял всех зрителей в темноте, а потому он несколько раз говорил мне на ухо: «Какая же это, чорт, комедия!» (“welch ein Hund von Comodie ist das”?), и я с большим трудом удерживался от смеха. Как в Воскресенье, во время самой комедии, у меня украли из камзола табакерку, так в этот раз у г. фон-Альфельда и у капитана фон-Ильгена вытащили из карманов по шелковому носовому платку.
Театр
В то время в Москве был театр, но варварский, какой только можно себе вообразить, и посещаемый поэтому только простым народом и вообще людьми низкого звания. Драму обыкновенно разделяли на двенадцать действий, которые еще подразделяли на столько же
Комедия в Москве и Петербурге
(1723 г.). Января 4. Когда мы приехали в дом, где начался спектакль, нас провели в какую-то конуру, не просторнее и не лучше балагана марионеток в Германии; там было только несколько дам-иностранок и весьма немного порядочных кавалеров. Комедию представляли молодые люди, которые учатся в гошпитале хирургии и анатомии у доктора Бидлоо и которые, конечно, никогда не видали настоящей комедии. Они разыгрывали в лицах «Историю царя Александра и царя Дария», разделенную ими на 18 действий, из которых 9 давались в первый день, a 9 на следующий. После каждого действия следовала веселая интермедия. Но все эти интермедии были из рук вон плохи и всегда оканчивались потасовкою. Комедия, сама по себе хоть и серьезная, разыгрывалась также, как нельзя хуже; одним словом, все было дурно. Его высочество дал молодым людям 20 рублей, а император, как говорили, пожаловал им намедни 30…
Августа 21. Так как в этот день было объявлено, что будет представление комедии, и мы часов в 5 узнали, что принцессы уже поехали смотреть ее, то его высочество не медлил и отправился со всеми нами в барке до дома Брюса, а оттуда в каретах до места спектакля, на который, кроме императорских принцесс, собралось лишь очень небольшое общество. Хотя до приезда нашего, одно действие пьесы под названием «Возможность, сделанная невозможною» (die un-rooglich gemachte Moglichkeit) было уже сыграно, однако ж нам все-таки досталось увидеть ее всю сполна, потому что император прислал сказать, что он приедет и чтоб его подождали. Его величество приехал только в семь часов; но герцог тем не менее провел время с прекрасными принцессами очень приятно, усердно разговаривая с ними и сидя, по приглашению, подле них с правой стороны. Рядом с ними с левой стороны сидел маленький великий князь со своею сестрою. Тут же были Гессен-Гомбургские принцы, но ни слова не сказали с принцессами и потому скучали. Тотчас по приезде императора началось представление, и его величество, сидя между обеими принцессами, имел терпение смотреть на него почти полтора часа. Между тем, так как комедия тянулась очень долго, то, еще до окончания ее, явился один из молодых унтер-офицеров гвардии, которого императрица прислала, чтоб проводить принцесс домой. Поэтому они, по окончании собственно комедии, тотчас же уехали, не дожидаясь следующей пьесы. Его высочество проводил их сперва до кареты, а потом до самого дома. Комедия была очень дурно снабжена актерами. Впрочем, к лучшим здесь и не привыкли. Представления больше всего посещаются двором, и без него актеры умерли бы с голоду, потому что из Русских никто не ходит смотреть их, а из иностранцев также бывают у них немногие. Может быть, когда будет готов новый театр (Comodienhaus), строющийся, по приказанию императора (в нашем соседстве), иностранцы станут и чаще бывать на представлениях, тем более что теперешний слишком отдален, а между тем за самое последнее место надобно все-таки платить 40 копеек. Труппа здешних актеров состоит из 10 или 11 человек и еще очень плохо снабжена костюмами.
Новая столица и провинция
Петербург и его окрестности в 1710 г.
Что касается почвы нового города и его окрестностей, то она вообще очень холодная, как от множества воды, болот и пустырей, так и от самой северной широты, на которой он лежит. На Ингерманландской стороне земля, однако же, несколько плодороднее, чем на Финляндской.
До основания С.-Петербурга, на месте им занимаемом, жил шведский помещик, с немногими финскими крестьянами и рыбаками, которые довольно, по-своему, порядочно обрабатывали эту землю, так что еще и теперь, на пустырях в городе и вокруг его, остались следы борозд, поднятых их сохами.
Впрочем, за городом не растет почти ничего, кроме моркови, да и той немного, белой капусты и травы для скота.
Домашнюю скотину, как то рогатый скот, овец, свиней и проч., прежде можно было покупать за безделицу, но теперь, когда, при большом стечении народа в С.-Петербург, потребление чрезвычайно увеличилось, бедным людям очень трудно пропитываться, так что они употребляют в пищу больше коренья и капусту, хлеба же почти в глаза не видят. Поэтому легко себе представить, сколь тяжело их существование, и если бы не подвоз съестных припасов из Ладоги, Новгорода, Пскова и других мест, то все скоро перемерли бы с голода. А между тем, как почти все жизненные припасы доставляются сюда издалека, в зимнее время иногда за двести и триста миль, на тысячах подводах, то и цены на все ныне очень высоки.
В здешних садах, несмотря на старание, прилагаемое в особенности Голландцами, тоже немного чего разводится, частью по причине холодного грунта, частью же потому, что зима продолжительнее лета. Что природа в силах произвести, то должно поспеть в два месяца: июнь и июль, да разве еще в августе, а что в это время не созреет, то должно считать погибшим. Фруктов здесь совсем нет и хотя осенью приходят из Новгорода целые барки с яблоками, но с очень незавидными; о сливах же и грушах, и даже о вишнях, и слухом не слыхать. Но зато дичь водится в большом количестве, кроме зайцев, которых, по неимению обширных пахатных полей, мало, и то все только белые. Диких свиней и коз, равно и оленей совсем не видать, но в медведях, волках, лисицах, рысях и тому подобном недостатка нет. Тетеревей, куропаток, куликов, бекасов и т. п. так много, что крестьяне, ловящие этих птиц большею частью силками, предлагают их часто почти за ничто. Между тетеревами и куропатками есть некоторые ростом с курицу; последние большею частью совершенно белые и очень вкусные, отыскивают себе корм на земле и в снегу, для чего, в защиту от холода, природа обула их в род шершавых сапожков, и мне ни в Германии, ни в Голландии, ни в Брабанте нигде не случалось видеть птиц такой породы.
Реки здесь обилуют всякою рыбою; при всем том, как у русских нет никаких порядочных снастей для рыболовства, а, при множестве установленных постов, они тотчас с жадностью скупают весь улов, то рыба вообще довольно дорога. Зато вонючей соленой рыбы бездна; ее привозят целыми бочками и барками из Ладоги и других мест и хотя от нее уже издалека доносится такой запах, что надо затыкать нос, однако русские, в особенности же простолюдины, едят ее с невероятною алчностью и так же охотно, как свежую.
Дрова еще можно доставать с нуждою, хотя постепенно все тоньше и мельче, но и те сплавляются водою из дальних мест, потому что Царем запрещено под телесным наказанием и лишением живота, рубить в С.-Петербурге, особенно же на острове Ретусари, хоть бы один сучек, уже не говоря о целых деревьях. По островам и вообще в тамошних лесах растут многоразличные хорошие злаки; в гербариуме покойного флотского пастора Вильгельма Толле я нашел их свыше 300 видов, собранных им в этих местах. Обыкновенный лес здесь ель, сосна, пихта, береза и орешник; снимаемые с последнего орехи крестьяне приносят на рынок целыми кулями. Дуб и бук попадались мне очень редко, или, лучше сказать, не встречались никогда, кроме тех двух дубов, которые, как я выше упомянул, растут у взморья на Ретусари. Оттого и суда здесь строятся все из елового и соснового леса, очень недолго держащегося в воде.
Климат в этом крае и зимою и летом очень суров и холоден; вследствие частых ветров, туманов и дождей или снега, а также болотистой местности, он притом и очень не здоров. Обыкновенно более полугода продолжается лютая зима (немецкая зима показалась бы здесь летом), а все прочее время, за исключением июня и июля, стоит апрельская или осенняя погода. Оттого жителям необходимо запасаться шубами, теплым платьем и такою же обувью.
Когда один только день идет дождик, то уже нигде нет прохода и на всяком шагу вязнешь в грязи. В прошлом 1710 году, по распоряжению Его Царского Величества, начали мостить камнем улицу на Финляндской стороне, под руководством немецких мостовщиков; но чтобы везде настлать такую мостовую, потребуется немало времени, да и много камня, которого здесь не в изобилии…
Что касается местных жителей, то они, большею частью, здоровый и от природы дюжий народ, говорящий особым, финским языком, очень трудным и едва ли имеющим, сродство с каким-нибудь другим. К тому же они говорят так скоро, что чужому невозможно их понять.
Одеваются они почти, как Лифляндцы, и носят такую же лыковую обувь, плоские шапки и за поясом небольшой топор, но переселившиеся в города ходят в немецком платье.
Живущие в Финляндии почти все евангелическо-лютеранского исповедания и в богослужении, церковном пении и молитвах следуют шведскому обычаю; однако мне часто казалось, что между ними таится еще много привязанности к прежним суеверным языческим обычаям и колдовству.
Жители Ингерманландии частью исповедуют еще евангелическую веру, частью уже русскую.
Хозяйство у них всех очень скудное и дурное, так что оно не может быть сравниваемо с бытом даже беднейшего немецкого крестьянина. Избы в деревнях срублены все на русский лад, из брусьев, крестообразно один на другой положенных, и состоят большею частью из одной комнатки, в которой и печь для варева.
Вместо окон – маленькое четырехугольное отверстие с задвижною дощечкою. У тех, которые позажиточнее, встречается, впрочем, иногда и крошечное окошечко, ладони в две из слюды (заменяющей нередко стекло и у самих бояр и других знатных господ), или бумажное, или же из пропитанной маслом холстины. Постели в деревнях совсем не известны и жители покрываются, вместо одеял, какою-нибудь старою рухлядью или лохмотьями; большею же частью, точно так же, как и русское простонародье, жарко натопив комнату, ложатся, совсем нагими, на печь, похожую на хлебенную, или на доски (скамьи), приделанные к стенам, или же прикрепленные к потолку (полати), нисколько не обращая внимания на то, что таким образом лежат вместе вповалку муж и жена, работник и девка, дети, собаки, кошки, свиньи, куры и пр. Можно, однако, себе представить, какое ощущение эта гадость и вонь должна производить в непривыкшем к ней путешественнике, тем более, что изба обыкновенно наполнена чадом, за которым, если стать прямо, не видно верхней части тела. Ночью для проезжего присоединяется еще другая мука от множества гадин, особенно клопов, сидящих в невероятном множестве между брусьями и в щелях деревянных стен и мешающих часто закрыть глаза хоть бы на минуту. Комаров в этих местах тоже несчетное число и мне не раз случалось, переезжая через Неву, зачерпывать полную шляпу их трупов, плывших из Ладожского озера.
Вместо свечей жители употребляют тонко наколотые еловые лучины, которые втыкают, одну за другою, в железный светец, подставляя под него ведро с водою; иногда же они суют такие горящие лучины прямо в деревянную стену, нисколько не заботясь о том, что от этого может сгореть вся изба.
Их детские зыбки тоже мудреные. К гибкому шесту, укрепленному, как у токарей, в потолок, привязывают тесьмою или веревкою продолговатую корзину, в которую кладут младенца, обложив его старым лохмотьем, какими-нибудь общипанными перьями, или соломою; потом корзинку то тянут вниз, то отпускают вверх, приводя ее таким образом в качательное движение; когда же мать хочет дать ребенку груди, то она, не вынимая его, наклоняется для этого над корзиною.
При постройке своих изб они довольствуются небольшим топором с прибавкою разве еще угломера, а вместо скобеля употребляют кривой крюк, каким в Германии мясники очищают и соскребают чурбан, на котором рубится мясо или готовятся колбасы. Этих орудий им, как и русским, стает на все, и избы их поспевают в самое короткое время. Двери в последних обыкновенно так невысоки, что входящему надо очень низко наклоняться, и когда их отворяют, из избы валит такой дым и чад, что можно упасть в обморок или задохнуться; но жителям ни до этого, ни вообще до какой-нибудь чистоплотности, нет ни малейшего дела.
Из всего сказанного легко себе представить, какой жалости достойны эти бедняки, когда Промысл насылает на них голод, войну и повальные болезни, особливо же чуму.
В проезд мой этими краями к С.-Петербургу, я находил еще кое-кого по деревням; но на возвратном пути, на каких-нибудь 30, 40, 60 и более миль, уже не было ни одной живой души; все погибло и перемерло, и если бы Царь, овладев Лифляндией, не устроил по дороге из Нарвы через Дерпт (теперь этот город – одна груда камней) до Риги, т. е. на расстоянии почти 100 миль, для собственного своего удобства и для порядочных путешественников, нескольких почтовых домов, через каждые 3 или 6 миль, то проезжему в суровое зимнее время пришлось бы погибнуть от стужи и голода.
Война и моровая язва в конец разорили плодоносную и богатую Лифляндию и Курляндию. В деревнях почти не видать жителей, хлеб стоит на полях несжатый, скот разбрелся и съеден волками, дома в совершенном запустении; помещичьи имения и большие общины, в которых было по нескольку тысяч крестьян, так вымерли, что местами осталось не более трех, четырех или шести душ…
Упомяну также, что чума хотя доходила до Нарвы и, как говорят, до Копорья, однако в С.-Петербург не проникла; но так как и здесь недостаток продовольствия имел следствием большую смертность, то вывели заключение, будто бы в этом городе тоже чума, вследствие чего были приняты разные меры предосторожности.
С умирающими из бедных классов здесь немного, впрочем, церемонятся: труп, завернув в рогожу, привяжут веревками к шесту и таким образом несут его два человека, а много что везут на дровнях (как мне самому случалось видеть) совсем нагой на кладбище, где зарывают его в землю без всякого дальнейшего обряда.
Петербург в 1720 году
Около Петербурга царь укрепил берега реки, устроил плотины и шлюзы, прорыл каналы, для того, чтобы лишняя вода, нагоняемая бурею с моря, нашла, куда расходиться: если бы этого не было, волны залили бы строения. Шлюзы сверху покрыты досками, так что по ним можно ездить на лошади. Чем ближе к морю, тем более широким руслом течет Нева и разделяется на несколько рукавов, которые расходятся в разные стороны. По берегам этих рукавов вколачивают теперь сваи, в иных местах берега ровняют; чтобы могли подходить суда, расширяют, поднимают и углубляют дно, где понадобится.
Город этот раскинут на громадное пространство, где всякий сенатор, министр и боярин должен иметь дворец; иному пришлось выстроить и три, когда приказали. Счастлив был тот, кому отведено сухое место; но, кому попалось болото и топь, тот порядком нагрел себе лоб, пока установил фундамент, вырыл лес, так как чем ближе к морю, тем почва низменнее и более болотиста. Еще и теперь, хотя дома и отстроены, но они трясутся, когда около них проезжает экипаж, а это – вследствие непрочного фундамента. Эта часть уже имеет вид города: есть там дома, шлюзы и громадные строения с флигелями и всеми удобствами. Далее по направлению к Кронштадту немало еще места, где уже начинают строить, и где уже поселилось несколько тысяч мещан у самого моря.
Есть здесь церкви, коллегии, дворцы и так называемые лавки, где можно все получить – это четырехугольное строение, в котором, как по одну, так и по другую сторону живут купцы. Дворцы – громадные каменные, с флигелями, кухнями и удобствами; только они наскоро построены зимою, так как здесь лето непродолжительно. Еще половина этого города не выстроена.
На этой стороне Невы по берегам реки расположены дома, тянущиеся до царских дворцов, которых три: два летних и один зимний. Сады красивы. Я слыхал от самого царя, который сказал: «Если проживу еще три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля». И в самом деле, сюда привезена морем из Венеции, Италии, Англии и Голландии масса мраморных статуй, колонн; даже целая беседка, из алебастра и мрамора, привезена из Венеции для сада, расположенного у самой реки, между каналами. Здесь множество замечательных вещей, беседок, галерей, насосов и удивительно красивых деревьев. Co стороны реки около сада подведена каменная стена; к реке ведут галереи, где можно сесть на ботик, галеру, яхту или буер, чтобы ехать на море или гулять по каналам и большой широкой реке. На реке находится остров, на котором строят дома, куда переведут Анатомию (Кунсткамеру).
На другом острове находится пороховой завод; на третьем, который называется «Васильевский остров», расположены дворцы, летний и зимний князя Меншикова, а также и другие дома до самого моря. Есть также места, где строят корабли, преимущественно в Адмиралтействе; тут находятся башни с пушками, равно, как и дома, в которых живут англичане и голландцы, строящие корабли. Далее место, где стоят галеры. Я слыхал от царя: «у меня много кораблей, но я уменьшу число судов, и останется их 30, на каждом по 100 пушек, да 200 галер, на каждой по 40 пушек». И в самом деле этого у него уже слишком много. Имеются здесь большие четыреугольные суда, на которых перевозят корабли в море, так как по этой реке, а даже и по здешнему морю, не везде могут ходить корабли, потому что во время бурь море засыпает реки песком. С этою целью миль на 7 отсюда построена крепость, где останавливаются военные корабли. Галеры мне нравятся, так как на них можно ездить по водам, и безопасно, как у берега, так и по самому глубокому морю; притом ими можно управлять, как угодно, и в какую угодно сторону, а также стрелять в неприятеля, вращаясь на месте.
На другом берегу реки, против царских дворцов, строят большой укрепленный замок. Посредине его находится церковь с башнею, на которой помещены часы, играющие французские куранты; здесь вообще во дворцах и коллегиях много таких часов, которые разыгрывают псалмы. В упомянутом замке множество пушек, и со стороны моря постоянно развевается красно-белый флаг. Здесь есть такой обычай: когда адмиральский фрегат выйдет на воду под особенным флагом, то должны выходить все фрегаты – под страхом штрафа. Адмиральский фрегат идет впереди, а все прочие идут за ним, не опережая его. На фрегатах обыкновенно находятся сенаторы, министры и другие баре, которые веселятся при звуках музыки. Минуя один другого, пьют здоровье, стреляют из пушек и обязаны быть на воде до тех пор, пока адмирал не причалит к берегу. В этом месте живет много ремесленников – французов, англичан, голландцев и мануфактуристов других национальностей, которых царь выписал для того, чтобы они учили русских людей; для работ у них свой дом.
Также много зданий для корабельного провианту, соленой рыбы, ветчины, муки; есть здания с конюшнями, где останавливаются конные полки, а также для пехоты, со всеми удобствами. Есть здания, где останавливаются гости, а для их удобства и трактиры. По берегам, куда привозят хлеб или провиант, устроены амбары; сюда немедля переносят привезенное с кораблей. Выстроены также каменные солодовни для пива – для кораблей; пока пиво свежее, его не пьют – так оно горько; а горько потому, чтобы могло дольше стоять, не скиснув.
Неподалеку от царских дворцов находятся здания, выстроенные в квадрат для ремесленников, которые строят фрегаты и яхты. Внутри сделан канал, куда на зиму приводят суда, чтобы их не испортил ледоход. В других зданиях выделывают пушки, колокола, чугунные и железные мортиры; в третьих – колесники делают лафеты и колеса для пушек.
На другой стороне реки, за дворцом князя Меншикова, находится Французская улица, где живут одни ремесленники, как то: скульпторы, плотники, рабочие, делающие фонтаны, a также и те, которые выделывают разные вещи из олова и других металлов; но все это – для Царя. В лавках есть такса, по которой продают все предметы. Есть здесь также меха и товары из меди и железа; здесь много полотна, но оно узко, а между тем его здесь нужно много, так как стены и потолки обивают полотном, местами даже восченым; обивают также полотном балконы и башни в итальянских садах, и даже заборы вокруг садов. Ткани, даже весьма красивые, привозят из Москвы.
На берегу Невки есть длинный, двухэтажный каменный дом, в котором шесть комнат внизу и столько же наверху. С одного берега до самого дома проложен мост, на котором находится избушка и балкон столярной работы. В каждой нижней комнате этого дома есть 5 станков для выделывания полотна; в угловых же комнатах работают столяры и токари, которые приготовляют станки, мычки, веретена, прялки, мотальницы, утки, челноки и другие снаряды. В комнатах верхнего этажа много женщин, под присмотром англичанки, которая наблюдает за их работами. В одних комнатах прядут, в других разматывают; здесь множество людей, есть и смотритель, который всем управляет.
На противоположной стороне, на той же реке, есть другое здание, где выделывают крахмал; есть здесь мочильные чаны, а также несколько втулок, по вынутии которых вытекает вода; вода, и при том весьма хорошая, проведена трубами и посредством труб же отводится. На другой стороне реки находится большая и широкая белильня; здесь вырыты каналы, в которых мочат и поливают полотно.
Есть здесь также два стрельбища, одно за Невою, за каменными солодовнями, другое за двором г. Головкина; там учат стрелять из пушек, которых в каждом по десяти.
Река Нева укреплена плотинами, особенно один берег, на расстоянии 12 миль до Шлиссельбурга, так что суда везде могут причаливать к берегу и сейчас выгружать то, что желают. Деревьев сплавляют этою рекою громадное количество, как в город, так и на море, к различным крепостям. Около города нельзя и розги срезать, хотя там на пространстве нескольких миль растет множество березы, пихты и сосен, но это мелкое дерево. Дуб, необходимый для постройки кораблей, яхт, фрегатов, галер, буеров, шлюпок и гондол, привозят рекою частью из Москвы. Все это царь имеет, так что может обойтись без вывоза из чужих стран, и если еще найдет минералы, для чего уже выписал в нынешнем году из Саксонии рудокопов, то справедливо его можно будет назвать: «Владыка земли и моря».
За городом, по направлению к монастырю, стоит над Невою дворец, в котором его величество царь показывал нам Кунсткамеру, которую купил где-то за Голландиею, у какого-то славного заморского доктора. Доктор собирал эти редкости в продолжение 50 лет, а когда у него царь купил это собрание за 12 000 червонцев, то ему уже было 72 года. Так как у него был один сын, пьяница, который не умел ценить этих редкостей, то он предпочел продать тому, который этим воспользуется и сумеет сохранить. Дворец этот, из которого далеко видно, расположен на красивой равнине. Через сени с балконом входишь в комнату, в которой множество склянок, расставленных по шкафам. В этих склянках сохраняются головки маленьких детей, от одного до двух лет, и так хорошо сохраняются, что кажутся живыми. Иная смотрит живыми глазами, как будто ничто не разрушило их зрения, хотя она стоит уже несколько лет. С иных чуть не брызжет живая кровь; где отрезана голова, там кажется – будто кожа с телом вчера отрезана. В других склянках сохраняются руки и ноги, на которых видны жилы через кожу, как будто живую. В следующей комнате склянки с образцами развития человеческого плода, от первого зародыша до полной зрелости плода. Есть здесь различные чудовища, как человеческие, так и животные, и другие редкости; также чучела разных животных – слонов, ящериц, рыб, и высушенные рыбы с удивительными ртами. Немало здесь морского тростника, также громадное количество слоновой кости, которую привезли из греческого государства, где некогда воевал Александр Великий, который, щадя людей, подвергал опасности слонов, которых там немало погибло.
В трех других комнатах устроена весьма красивая библиотека; в ней находятся старые книги, имеющие полторы тысячи лет, как высчитали отцы иезуиты; более всего греческих. Есть также много книг, написанных на славянском языке; другие сочинения относятся к военному искусству и содержат описание новых изобретений, – как осаждать города, замки и крепости; много таких сочинений царь приказал напечатать для молодых людей. Кроме того, здесь находятся немецкие библии и много книг латинских, немецких, французских и русских на несколько тысяч…
Есть также большие дворцы, называемые коллегиеми: в одном принимают заграничных послов, другой – это сенат, третий – для совещаний по иностранным делам, четвертый – Collegium justitiae, пятый – военная судебная коллегие; также коллегие сельская. При каждой коллегии находятся еще отдельные канцелярии.
За царскими дворцами есть здание, где останавливается почта, там же есть здание для птиц, где продают тетеревов, рябчиков, белых глухарей, больших и малых уток, чирков; о названиях других не доспросишься; есть также в клетках щегленки, дрозды певчие.
На одной равнине, которую нарочно оставили среди города, стоит одно здание, назначенное для упражнения молодых людей. В первых числах июня, по русскому календарю, собралось там мальчиков тысяч семь; угощали их водкою и пивом; потом они дрались там на-кулачки; бьются они за государево здоровье; иногда кой-кого и убьют. В том же здании помещена пара львов, отдельно самец и отдельно самка; есть также пантеры, рысь, леопард, морские коты, белые и серые обезьяны; в другом месте – белые и черные медведи и выделанная слоновая шкура…
14 июня (1720 г.) пригласили нас в адмиралтейство, где нас ожидал царь. Пройдя мост на канале и ворота, мы вошли через сени в громадное помещение, где строятся корабли. Осматривали мы нововыстроенный большой красивый корабль, который в будущее воскресенье будут спускать; отправились мы в кузницу, выстроенную в углу. В этой кузнице было 15 горнов, и при каждом работало 15 кузнецов с мастером. Пять человек делали брусы для кораблей; кроме обыкновенных кузнечных мехов, были и такие, в которые дуют медными и железными трубами. Оттуда мы прошли через другой канал к большому трехэтажному дому, выстроенному в виде треугольника на прусский манер. Царь ходил с нами по разным магазинам, находящимся в этом здании; мы осматривали все корабельные принадлежности…
Перед этими зданиями стоят большие ящики, в которых много зарядов, гранат, железных ядер; в других местах масса разноцветной материи для хоругвей, значков, корабельных флагов и т. п. Краска была собрана в большом количестве бочек, а именно: лазуревая, красная и разные другие, которые добывают здесь в Ингрии. В третьем этаже было приготовлено на восемьдесят тысяч рублей парусов. He всякий этому поверит, но мы видели это своими глазами. Затем мы отправились в галерею, находящуюся в среднем этаже, где адмирал Апраксин, – а это было в пятницу – потчивал нас одними корабельными блюдами, т. е. копченой говядиной, сосисками, окороками, языками, морскими рыбами, а также маслом, сыром, селедками, вареньем, солеными устрицами, лимонами, сладкими апельсинами, сухарями, осетрами; было несколько блюд раков, но мелких. Давали пиво и полпиво холодное, так как здесь всюду много льда; на башне в это время играла музыка.
Посидев немного, мы отправились в коллегии, где было много молодежи. Столы покрыты зеленым сукном, на стенах развешены зеркала, чертежи, гравюры. Преподаватель объяснял военное искусство: как стрелять на кораблях, как управлять парусом, когда вода в волнении, и другие этого же рода искусства. Нельзя было об этом подробно расспрашивать потому, что мы только проходили, я едва услыхал о том, что здесь делают. Отсюда мы сошли к каналу, в котором стояло несколько судов с насосами, которые вгоняют воду в длинный кожаный рукав, длиною в несколько сажен, и снабженный на конце металлическим шприцем, из которого вода брызжет в сторону, в какую его направлять. Применение этих судов тушить огонь, если бы такой – Боже упаси – занялся. В одной комнате находится библиотека, в которой содержатся книги, относящиеся исключительно к искусству мореплавания. Здесь были большие запасы разного рода бумаги – белой, серой, черной, и также бумага для чертежей. Несколько комнат были заняты постелями, назначенными для кораблей; готового платья разного цвета было на 24,000 человек, а также платье для 4000 матросов.
Въезд в Петербург
(1721 г.). Июня 23. Около вечера прибыли мы благополучно в Петербург, который, со времени моего отъезда оттуда, так изменился, что я вовсе не узнавал его. С самого начала мы въехали в длинную и широкую аллею, вымощенную камнем и, по справедливости, названную проспектом, потому что конца ее почти не видно. Она проложена только за несколько лет и исключительно руками пленных шведов. Несмотря на то что деревья, посаженные по обеим ее сторонам в три или четыре ряда, еще не велики, она необыкновенно красива по своему огромному протяжению и чистоте, в которой ее содержат (пленные Шведы должны каждую субботу чистить ее), и делает чудесный вид, какого я нигде не встречал. На адмиралтействе, красивом и огромном здании, устроен прекрасный и довольно высокий шпиц, который выходит прямо против проспекта. Миновав эту аллею, я проехал через подъемный мост, по левую сторону которого стоит новая биржа, четырехугольный и также очень красивый дом. Отсюда я велел везти себя к дому, отведенному для его королевского высочества; он находится недалеко от царского летнего дворца и возле самого Почтамта.
Летний сад
(1721 г.). Июля 9. Сад этот (Летний) имеет продолговатую форму; с восточной стороны к нему примыкает летний дворец царя, с южной – оранжерея, с западной – большой красивый луг (на котором, при всех празднествах, обыкновенно стоит в строю гвардия и о котором было уже говорено выше), а с северной он омывается Невою, в этом месте довольно широкою. Расскажу по порядку все, что там есть замечательного. С северной стороны у воды стоят три длинные открытые галереи, из которых длиннейшая средняя, где всегда, при больших торжествах, пока еще не начались танцы, ставится стол со сластями (mit Confect). В обеих других помещаются столы с холодным кушаньем, за которые обыкновенно садятся офицеры гвардии. В средней галерее находится мраморная статуя Венеры, которою царь до того дорожит, что приказывает ставить к ней, для охранения, часового. Она в самом деле превосходна, хотя и попорчена немного от долгого лежания в земле. Против этой галереи аллея, самая широкая во всем саду: в ней устроены красивые фонтаны, бьющие довольно высоко. Вода для них проводится в бассейны из канала, с помощью большой колесной машины, от чего в ней никогда не может быть недостатка. У первого фонтана место, где обыкновенно царица бывает с своими дамами, а далее, у другого, стоят три или четыре стола, за которыми пьют и курят табак, – это место царя. Вправо от этой круглой и разделенной четырьмя аллеями площадки с одной стороны стоит прекрасная статуя с покрытым лицом, у подножия которой течет, или, лучше сказать, бьет вода со всех концов, а с другой находится большой птичник, где многие птицы частью свободно расхаживают, частью заперты в размещенных вокруг него небольших клетках. Там есть орлы, черные аисты, журавли и многие другие редкие птицы. Тут же содержатся, впрочем, и некоторые четвероногие животные, как, напр., очень большой еж, имеющий множество черных и белых игл до 11 дюймов длиною. В день празднования Полтавского сражения царь, показывая этого ежа его высочеству, приказал вынуть несколько таких игл, которые уже слабо держались. Из них одну я сберег для себя. Кроме того, там есть еще синяя лисица, несколько соболей и проч. В высоком домике с восточной стороны множество прекрасных и редких голубей. На другой стороне фонтана, против упомянутой статуи, устроена в куще деревьев небольшая беседка, окруженная со всех сторон водою, где обыкновенно проводит время царь, когда желает быть один или когда хочет кого-нибудь хорошенько напоить, потому что уйти оттуда нет никакой возможности, как скоро отчалит стоящий вблизи ботик, на котором переправляются к беседке. На воде плавает здесь большое количество самых редких уток и гусей, которые до того ручны, что позволяют кормить себя из рук. По берегу, вокруг, расставлены маленькие домики, все они, вероятно, запираются на ночь. Здесь же красуется вполне снаряженный кораблик, на котором иногда потешается карла царя. Против большего птичника устроен еще, в виде водопада, красиво вызолоченный мраморный фонтан, украшенный многими позолоченными сосудами. Это место (где находится также и оранжерея), безспорно одно из лучших в саду; все оно обсажено кустарником и окружено решеткою, которая запирается. Далее отсюда, вправо, стоит большая, сплетенная из стальной проволоки, клетка с круглым верхом, наполненная всякого рода маленькими птицами, которые целыми группами летают и садятся на посаженные внутри ее деревца. Еще далее, налево, строится новый грот, который снаружи уже почти совсем готов, но внутри не сделано еще и половины того, что предположено сделать. Он будет очень красив и великолепен, потому что для покрытия его стен и потолка назначается безчисленное множество разных превосходных раковин, приобретение которых стоило больших издержек. Кроме того, в этом саду находится приятная рощица, о которой я уже прежде не раз говорил, и устроено еще несколько фонтанов; одним словом, там есть все, чего только можно желать для увеселительного сада. Особенно украшают его драгоценные мраморные фонтаны и находящаяся между ними статуя Венеры, которой будто бы 2000 лет и которая, как говорят, куплена у папы за 3000 скуди и подарена царю. Когда мы пересмотрели все и роспили несколько бутылок хорошего Венгерского вина, герцог поехал домой, потому что становилось уже поздно. При отъезде его высочество приказал вручить несколько червонцев кунстмейстеру, который всюду водил нас и открывал фонтаны. Он сначала отказывался принять их, но наконец взял с радостью. Таким образом мы приятно окончили день, по крайней мере для меня: я всегда особенно радуюсь, когда успею рассмотреть что-нибудь любопытное. Уже прежде я несколько раз собирался в этот сад, но намерение мое все оставалось без исполнения, потому что туда пускают только по Воскресеньям, и то не всех.
Адмиралтейство и церкви
(1721 г.). Июля 24. Я с придворным проповедником и с Дювалем ходил в Адмиралтейство смотреть новый корабль, который, как говорил вчера его величество царь, назначался к спуску со штапеля 27-го числа. Корабль этот 64-х пушечный и построен Французским мастером, присланным царю на несколько лет из Франции. Мы застали там переводчика этого мастера, с которым Дюваль был знаком, и он водил нас по всему кораблю. После того мы осмотрели несколько и самое Адмиралтейство. Оно имеет внутри большое, почти совершенно четырехугольное место (которое с трех сторон застроено, а с четвертой открыто на Неву), где корабли строятся и потом спускаются на воду. Против открытой стороны находится большой въезд или главные адмиралтейские ворота; над ними устроены комнаты для заседаний Адмиралтейств-Коллегии и поднимается довольно высокая башня, выходящая, как я говорил уже прежде, прямо против аллеи, называемой проспектом, через который въезжают в Петербург и который в середине вымощен камнем, а с боков имеет красивые рощицы и лужайки. Обе стороны адмиралтейского здания, идущие флигелями к воде и окаймляющие вышеупомянутое четырехугольное место, наполнены огромным количеством корабельных снарядов – парусов и канатов, хранящихся в большом порядке. По мере того, как их употребляют в дело, комнаты, ими занимаемые, наполняются новыми. Там же живут и работают все принадлежащие к Адмиралтейству мастеровые. Подле здания стоят большие кузницы. В одном из флигелей устроена обширная зала, где рисуют и, если нужно, перерисовывают мелом вид и устройство всех кораблей, назначаемых к стройке. Вне и внутри адмиралтейского здания наложено множество всякого рода корабельного леса; но еще большее его количество лежит в ближайших каналах, откуда его берут по мере надобности. Он пригоняется большими плотами из дальних мест России и обходится царю несравненно дешевле, нежели в других государствах. Все это огромное Адмиралтейство обведено снаружи валом (с бастионами со стороны реки), который окружен довольно широким и глубоким каналом, а с внутренней стороны обрыт небольшим рвом. Близ здания Адмиралтейства, по направлению к галерной гавани, строится прекрасная каменная церковь, которая будет принадлежать к нему; после крепостной церкви она, говорят, будет лучшею в Петербурге, потому что все прочие, исключая церкви князя (Меншикова), плохие деревянные. Кроме этих двух церквей, т. е. крепостной и адмиралтейской, самые красивые здесь – церковь Св. Троицы и та, которую выстроил князь Меншиков на Васильевском острову, недалеко от своего дома. Последняя каменная; но первая, находящаяся по ту сторону реки, у здания Коллегий, деревянная, с широкою открытою колокольнею, на которой много колоколов и небольшие куранты, играющие сами собою через каждую четверть часа «Господи помилуй». Ее обыкновенно посещает царь во время богослужений. На церкви князя Меншикова, внутри хорошо расписанной и вызолоченной, есть также небольшая красивая башня с порядочными курантами. Крепостная церковь, как я уже сказал, самая большая и красивая в Петербурге; при ней высокая колокольня в новом стиле, крытая медными, ярко вызолоченными листами, которые необыкновенно хороши при солнечном освещении. Но внутри этот храм еще не совсем отделан. Куранты на его колокольне также велики и хороши, как Амстердамские, и стоили, говорят, 55 000 рублей. На них играют каждое утро от 11-ти до 12-ти часов; кроме того, каждые полчаса и час они играют еще сами собою, приводимые в движение большою железною машиною с медным валом. Эта прекрасная церковь построена вся из камня и не в Византийском, a в новом вкусе, внутри с крепкими сводами и колоннами, снаружи с великолепным портиком, находящимся под колокольнею. Но кроме сводов, колонн и окон, в ней еще ничего не готово.
Поделиться книгой: